- -
- 100%
- +
Глава 1
ПОСЛЕДНИЙ ПАРОМЩИК
Часть 1. Груз, который пахнет прошлым
Всё, что требовалось для выживания, это не смотреть на берега.
Леонид, которого на обеих сторонах Енисея знали как Карго, знал это как закон: берега лгут. Они могут выглядеть мирными – старые сосны, проржавевшие баржи, покинутые причалы. Но это мираж. Тот, кто слишком долго смотрел на западный берег, где ещё стояли обугленные каркасы городов, неизбежно заражался тоской. А кто долго смотрел на восточный, на синюю тайгу, где строился новый «чистый» мир, тот заражался надеждой.
Оба вируса – смертельны.
Поэтому его глаза смотрели только на воду: тяжёлую, сентябрьскую, цвета черного олова. Она была честной. Она либо несла тебя, либо топила. Третьего не дано.
«Прошлое», его буксир, стонал под ним. Семьдесят тонн дизельной стали и бессонных ночей. Он стоял у развалин старого речного порта, последней работающей точки на западном берегу, которую поддерживали несколько человек с автоматами и очень толстым слоем цинизма. Здесь, среди обломков бетонных плит, Леонид брал свой единственный доход: перевозку.
Груз был разным: топливо для генераторов Восточного Берега, медикаменты, которые не достались Западу, или просто старый хлам, который имел ценность из-за своей редкости. Людей он не брал. Это было его второе правило после «Не смотри на берега».
В этот вечер грузом была медь. Десять паллет старой проводки, добытой из какого-то городского архива. Пахло жжёной изоляцией и безнадёгой. Леонид как раз заканчивал крепление последних строп, когда услышал шаги. Не шарканье мертвецов – эти он слышал за полкилометра, – а твёрдые, уверенные шаги, которые знали, куда идут. Шаги живого человека.
Он выпрямился, хрустнув поясницей.
– Ты опоздал, – сказал он, не оборачиваясь, к человеку, стоявшему за его спиной. – Причал закрывается до утра. И даже тогда… я не беру попутчиков.
– Я не попутчик, Леонид, – ответил женский голос. Тихий, но с ржавым, как старый якорь, тембром. – Я твой клиент. И у меня есть груз.
Он обернулся. Сердце сделало петлю и упало.
Это была Анна.
Прошло… сколько? Десять лет? Пятнадцать? Её лицо было похоже на старую фотографию, которую долго держали под водой. Те же острые скулы, те же глаза цвета пожухлой листвы, но теперь в них не было юношеского огня – только холодная, изношенная решимость. Она была одета в толстый, слишком чистый, рабочий комбинезон и держала в руке тяжёлый, старый кожаный дипломат.
– Анна, – выдохнул он. И сразу вернулся к железу. – Я не беру людей. Ты знаешь правила.
– Я знаю твои правила, – она сделала шаг вперёд, и её глаза остекленели. – Но я помню, как ты их нарушал. Десять лет назад. И знаешь, что? Ты выжил.
Это был прямой удар. Она говорила о том дне, когда он был не Карго, а просто Леонидом, и когда она была той, кто нарушила свои правила, чтобы спасти его от первого приступа «вируса тоски». Он сглотнул.
– Время другое.
– Груз другой, – парировала она.
Она кивнула в сторону привезённого ею старенького, но надёжного джипа, припаркованного в тени прогнившего склада. Рядом с ним, на транспортной тележке, стоял гроб.
Это был не обычный, а транспортировочный гроб, обитый тёмно-синим пластиком, усиленный металлическими скобами и, главное, обшитый свинцом. Гроб был массивным, тяжёлым, с трудом вмещался на тележке. Он выглядел как банковский сейф, а не как последний приют.
Леонид подошёл, чтобы оценить вес. Он поднял край, и даже притом, что это был лишь край, ощутил тяжесть. Килограммов триста.
– Что это? – спросил он, отходя. – Тело?
– Тело моего отца, – ответила Анна, её голос не дрогнул. – Учёного. Он умер три недели назад на Западе. Его последняя воля: похоронить его на Восточном Берегу. На семейном участке, где нет… беспорядка.
– Он пахнет не смертью, – Леонид принюхался. Пахло свежим металлом, озоном и чем-то неуловимо больничным. – Он пахнет контрабандой.
Анна открыла дипломат. Внутри лежали не деньги. Там были аккуратно сложены золотые слитки, но не они привлекли внимание. Рядом с ними лежала консервированная еда. Десятки банок: тушёнка, сгущёнка, сайра. Запечатанные, свежие, с ещё не выцветшими этикетками. Годовой запас. Возможно, больше. Сокровище в этом мире.
– Это задаток, – сказала она. – Бери всё. И я докину ещё столько же, когда мы сойдём на Восточном Берегу. Никто не узнает. Я тебе доверяю.
– Я тебе не доверяю, – Леонид посмотрел на неё жёстко. – Свинец нужен для радиации. Или для того, чтобы не просвечивал сканер. На Восточном Берегу жёсткий контроль. Что ты на самом деле везёшь?
Анна сделала глубокий вдох. Похоже, она ожидала этого.
– Внутри не просто отец. Там его последние исследования. Образцы тканей, данные. Он не хотел, чтобы они попали… не в те руки. Я клянусь, Леонид, это единственный шанс для нас. Для нового мира.
Она смотрела прямо, без истерики, но с той холодной мольбой, которая всегда была у неё в глазах. Слишком идеальная ложь.
– Если я тебя обману, ты можешь выбросить его в реку, – добавила она. – Я не буду сопротивляться. Дай мне дойти до середины.
Леонид молчал, глядя на тёмный, пугающий гроб. Внутри него могло быть всё: от противоядия до биологической бомбы. Он знал, что этот груз стоит больше, чем вся его жизнь на плаву. И он знал, что, если Восточный Берег обнаружит, что он перевёз что-то подобное, его законы будут написаны пулей.
Но там, внутри тяжёлого, громоздкого металла, была тайна. Тайна, которая могла объяснить что-то о прошлом. А его буксир назывался «Прошлое» не просто так.
– Где ты прятала это всё время? – спросил он, кивая на консервы.
– Это часть наследства. Западный Берег не контролирует каждый заброшенный склад.
Леонид подошёл к тросу и крюкам. Его правила, два десятилетия правил, рушились перед запахом этой консервированной еды и тем, что за этим стояло: надеждой, что за этими банками стоит нечто большее, чем просто выживание.
– Давай затягивай его. Но ты будешь спать в рубке, – его голос был сухим и жёстким. – И если я услышу хоть слово о содержимом, кроме того, что ты сказала, я забуду твое имя.
Анна кивнула.
– Мы отплываем прямо сейчас. До полуночи должны пройти опасный поворот.
– Нет. Мы отплываем, когда я закончу.
Он взял лебёдку и начал прицеплять крюки к гробу. Груз был тяжёлым. Невероятно тяжёлым. Когда гроб наконец оказался на палубе, Анна отошла, скрестив руки на груди. Её взгляд не отрывался от свинцового саркофага.
«Внутри не просто тело», – подумал Леонид, чувствуя, как его правила утонули в чёрной речной воде. «Внутри что-то живое. Или что-то, что должно оставаться мёртвым».
Он завёл двигатели. Рокот буксира был грубым и успокаивающим. «Прошлое» тронулось. Они вышли из полуразрушенного порта, оставив позади запах ржавчины и гниющего дерева.
Впереди был Енисей. Широкий, как морской пролив. Ночь была безлунной, только звёзды светили на тёмной воде. И посреди этой воды, где не было ни мертвецов, ни живых, а только река и тайна, Леонид чувствовал, как страх, рождённый не от укуса, а от выбора, начал медленно подниматься из трюма его буксира.
Анна сидела в рубке, глядя на грохочущий стальной ящик. Она не спала.
Часть 2. Три дня изоляции и Железобетонная Логика
Леонид не спал. Это не было подвигом, это была его работа: он был машиной, привязанной к штурвалу. Он не мог позволить себе роскошь сна, когда под ним лежали тонны контрабанды, а на корме – тайна, оббитая свинцом.
Они шли уже больше суток. Река сменила свой цвет с оловянного на цвет мокрого угля.
Над головой, в стекле рубки, висели звёзды – чужие, равнодушные. Они казались ближе, чем Анна, сидевшая на койке за его спиной. Она не пыталась заговорить. Просто сидела, скрестив руки, её взгляд был прикован к приборной панели. Вся её энергия была направлена на то, чтобы выглядеть абсолютно нормальной, и это нервировало больше, чем крики мертвецов.
Леонид поправил карту. Линии на ней были не просто изгибами русла, а маршрутами выживания.
«Три дня, – думал он, сверяясь с медленными, ползущими стрелками. – Три дня, чтобы пройти расстояние, которое до Апокалипсиса занимало меньше суток».
Он знал, что это нужно объяснить. Не Анне, которая знала, как устроена жизнь после распада, а себе. Чтобы не сойти с ума от тишины и её присутствия.
Во-первых, скорость. «Прошлое» – не гоночный болид, а упрямый тягач. Груз меди и прочего хлама, плюс этот проклятый свинцовый гроб, замедляли ход до мучительных $10\text{ км/ч}$. Во-вторых, безопасность. Прямые, быстрые фарватеры давно перекрыты: либо минными заграждениями «чистого» Востока, либо, что ещё хуже, сборищами заражённых, которых старые плотины и навигационные сооружения собирали в плотные, непроходимые массы. Леонид шёл по «Пути Паромщика» – цепи малозаметных, извилистых проток и узких русел, петляющих между островами, где его старое судно могло скрыться от патрулей, а его гул не привлекал внимание берегов.
И, наконец, цель. Им нужен был не центральный порт, а заброшенный причал у старого метеоцентра в тайге, куда отцы-основатели Восточного Берега ещё не успели дотянуть свои контрольные щупальца. А это – крюк. Большой, медленный, неизбежный крюк.
Леонид отложил карту. Логика была железобетонной. Если бы он плыл быстрее, он бы уже плыл по дну.
К середине второй ночи тишину прорвал звук, который Паромщики боялись больше, чем голодного мертвеца: скрежет металла.
Это не был звук буксира, это был звук погоды. Леонид вышел на палубу и взглянул вверх. Небо, чистое час назад, теперь было затянуто толстыми, чёрными тучами, которые неслись с такой скоростью, что казались живыми. Они были низко, тяжело, и несли с собой не просто дождь, а гнев стихии.
– Надвигается, – глухо сказал он, поворачиваясь к Анне, которая вышла следом.
– Вижу, – её голос был совершенно ровным.
– Это не просто дождь. Это шторм. Он придёт с северо-запада, будет бить в борт. Ты должна помочь мне закрепить всё, что движется.
Он начал нервно проверять крепления медного груза. Медь была его хлебом.
– Груз закреплён, – Анна указала на свои, казалось бы, идеальные узлы. – Но я беспокоюсь не о меди.
Она подошла к свинцовому гробу. Он стоял на палубе, обмотанный толстой, корабельной цепью, которая, казалось, еле держала его вес.
– Он слишком тяжёлый. В такую качку его может сорвать.
– Я сделал, что мог, – прорычал Леонид, чувствуя, как его нервы напрягаются. – Он твой, ты и думай.
– Нужно его опустить, – быстро сказала она. – Есть трюм, где раньше был склад провизии. Он в центре, там качка меньше.
Леонид посмотрел на гроб. Он был слишком широк.
– Не войдёт.
– Войдёт. Если я помогу.
Анна не просила, она требовала. И её требование было логичным. Если гроб сорвётся, его вес в качке может пробить борт «Прошлого». Тогда утонут все: и медь, и тайна, и они сами.
– Хорошо. Делай, – он махнул рукой. – Но не трогай крышку.
Спустя час они вдвоём, используя лебёдку и ручные тали, медленно опускали гроб в узкий люк старого провизионного трюма. Это была борьба человека и металла против времени. Каждая минута была на счету. Река уже начала шевелиться, волны били в борт, раскачивая судно.
Наконец, гроб встал на дно трюма. Он занял всё пространство. Анна и Леонид спустились следом. Трюм был низким, тесным и пах керосином, старым брезентом и… чем-то ещё.
Анна присела, чтобы осмотреть гроб. Из-за качки он немного сдвинулся, и один из сварных швов, который держал металлическую ленту, казалось, треснул.
– Чёрт, – выругалась она.
В этот момент за бортом раздался грохот. Это был не гром, а звук сильного ветра, который ударил в судно, заставив «Прошлое» содрогнуться. Свет в трюме погас – старый генератор, видимо, не выдержал. Они остались в темноте. В абсолютной, маслянистой темноте, нарушаемой только скрежетом корпуса.
Леонид инстинктивно выхватил фонарь, закреплённый на поясе. Луч света упал на гроб.
Анна, воспользовавшись темнотой, уже протягивала руку к тому месту, где шов треснул.
– Остановись! – крикнул Леонид. – Я сказал – не трогай!
– Он протекает! – выпалила она, её голос был на грани срыва.
Её рука уже была там. Она потянула за треснувший шов, и под его давлением, небольшая, но заметная трещина в свинцовой обивке расширилась.
И тут же, из этой щели, в тесный трюм просочился запах. Не керосин, не гнилая речная вода. Это был запах, который Леонид знал. Запах, который нельзя забыть.
Запах, который всегда предшествовал Апокалипсису. Холодный, металлический, едкий и влажный, как старый морг.
И вместе с запахом, из глубины гроба, до них донёсся звук.
Это был не стук. Не скрежет. Это был слабый, но отчётливый, утробный вздох.
Леонид направил фонарь прямо ей в лицо.
– Это не труп, Анна, – его голос был ледяным. – Что там внутри?
Анна подняла глаза, и впервые за эти два дня её маска треснула. В её глазах была не решимость, а панический ужас.
– Он… он живой. Но не дышит. Это не заражённый, Леонид! Это его эксперимент. Он Пациент Ноль!
Гроб, в котором лежала надежда человечества, затрясся. Снаружи бушевал шторм, а внутри, в темноте, просыпалось Прошлое.
Часть 3. Вскрытие в трюме
Леонид не тратил времени на осмысление слова «Пациент Ноль». Слово «бомба» было понятнее. И эта бомба только что зашевелилась.
Внешний шторм достиг пика. Казалось, река вышла из себя: «Прошлое» не плыло – его подбрасывало, как щепку. Скрежет металла, стук волн, вой ветра снаружи заглушали даже грохот его собственного сердца.
Свет фонаря, который держал Леонид, прыгал. Он видел Анну, её лицо было мокрым не то от пота, не то от брызг.
– Ты лгала мне, – прохрипел он, не сводя взгляда с гроба, который теперь вибрировал.
– Я говорила правду о захоронении! – крикнула Анна, перекрикивая стихию. – Мой отец, профессор Соколов, хотел, чтобы его исследования были в безопасности! Он не хотел, чтобы военные…
Не договорила. Гроб, словно живое, неуклюжее животное, покачнулся на волне, ударившись о стальной борт трюма. Свинец издал сухой, неприятный звук.
– Держи его! – рявкнул Леонид.
Они вдвоем, согнувшись, кинулись к гробу. Вес был невероятный. Это не просто тяжесть тела; это была тонна свинца, стали, инерции и отчаяния. Волны накатывали, судно кренилось, и каждый раз, когда гроб сдвигался, раздавался новый, пугающий скрежет.
– Мы не удержим! – Анна уперлась плечом, но ее отбросило. – Он пробьет корпус!
Леонид отбросил фонарь на пол трюма – пусть светит, куда хочет. Он схватил со стены ржавый, но крепкий рычаг лебедки – единственный доступный инструмент.
– Я должен его заклинить! Ищи клинья!
Он видел, как трещина на боку гроба, там, откуда пахнуло «моргом», расширилась. Теперь это была не просто щель, это была зияющая, черная улыбка. И изнутри этой улыбки доносилось не только дыхание. Послышалось царапанье.
Пациент Ноль, не способный двигаться, пытался сообщить о себе.
– Нет клиньев! Только старая ветошь! – Анна схватила охапку грязного брезента.
– Бесполезно!
Леонид, прицелившись, вогнал рычаг лебедки в узкое пространство между гробом и стальной балкой перекрытия. Он нажал всем весом. Металл заскрипел. Рычаг держал, но ненадолго. Каждая следующая волна грозила вырвать его из пазов.
– Он просыпается, Леонид! – кричала Анна. – Чем дольше он в стрессе, тем хуже!
– Он уже проснулся! – отрезал Паромщик.
Он быстро прикинул. Гроб был закреплен слишком слабо. Но если он откроет его, то сможет обмотать тело дополнительными цепями и закрепить его уже внутри трюма, используя внутренние распорки. Это безумие. Это самоубийство. Но это единственный способ избежать дыры в корпусе.
– Мы открываем крышку! – выкрикнул он.
Анна замерла, её глаза расширились:
– Ты… ты с ума сошел? Если там вирус, который активируется…
– Если он пробьет корпус, вирус нам будет безразличен! У него есть защёлки?
Анна кивнула. Свинцовый саркофаг был запечатан на шести массивных стальных защёлках, расположенных по периметру крышки. Они были рассчитаны на то, чтобы удерживать давление, но не на то, чтобы противостоять сибирскому шторму.
Леонид взял кувалду, которую всегда держал наготове.
– Ты начинаешь с носа, я – с кормы. Открой защелки. Я обмотаю его внутри. У нас есть ровно минута.
Они приступили. Анна била по замкам с отчаянной точностью, Леонид – с животной силой. Шум ударов кувалды сливался с шумом бури.
Щёлк! – первая защелка сорвалась.
Щёлк! – вторая.
На четвертой защелке грохот снаружи стал невыносимым, и «Прошлое» накренилось. Леонид поскользнулся на мазутном полу, ударившись головой о переборку. В глазах потемнело. Он услышал, как Анна вскрикивает, и увидел, что пятая защелка сорвалась.
Гроб распахнулся.
Не полностью, но достаточно, чтобы в свет фонаря, лежавшего на полу, хлынул холодный, едкий пар. Запах морга усилился стократно.
Анна отшатнулась, прикрывая лицо рукой. Леонид, несмотря на боль, поднялся и направил луч фонаря внутрь.
Там лежал Человек. Не мертвец. И не зомби.
Это был мужчина средних лет, лысый, с лицом, которое в мирное время могло быть добродушным. Он был абсолютно голым, его кожа имела восковой, белый оттенок. Он был обвязан десятками тонких проводов и катетеров. И он был прикован к подложке гроба мощными медицинскими ремнями.
Его глаза были широко открыты. Они были желтоватые, воспаленные и совершенно безумные.
Он был живым, но его разум уже умер.
Самое страшное: его рот был зашит толстыми, чёрными нитками. Это была не дань медицине. Это было предотвращение укуса.
Пациент Ноль не мог кричать. Он мог только хрипеть и дергаться.
– Цепи! – заорал Леонид, выбрасывая кувалду.
Он бросился к ящику с цепями. Анна, преодолевая ужас, подскочила к гробу, пытаясь хотя бы придержать крышку.
Но было поздно.
Огромная волна, самая сильная за ночь, ударила «Прошлое». Судно накренилось почти на сорок пять градусов.
Гроб, освобожденный от замков, сдвинулся. Крышка откинулась. И в этом крене, прикованное тело внутри него заскользило.
Оно было привязано к подложке гроба, но не к самому буксиру. Тяжесть свинцовой подложки и тела внутри, сорвавшейся с места, ударила в борт трюма.
БА-А-А-Х!
Это был звук, который не заглушить ни штормом, ни страхом. Глухой, страшный звук рвущегося металла.
На палубу трюма хлынула холодная, маслянистая речная вода.
Леонид замер. Он не смотрел на Пациента Ноль. Он смотрел на воду.
– Мы тонем, – сказал он. Это была не эмоция, а констатация факта.
Анна, прижавшаяся к гробу, чтобы не упасть, внезапно повернулась к нему.
– Нет! Не тонем! Ты закрываешь трещину! Я закрепляю его!
Она схватила конец стальной цепи и, не глядя на дергающегося, безумного человека в гробу, набросила цепь на его грудь, затягивая её. Она действовала инстинктивно, как хирург, который оперирует собственный страх.
Леонид взглянул на рвущуюся дыру, из которой хлестала вода. Он был Паромщиком. Он знал, что делать.
– У меня есть сварочный аппарат, – сказал он, хватая фонарь. – Но нужно отключить питание на главном рубильнике. Иначе он взорвется от воды.
– Где он? – крикнула Анна.
– Наверху. Рядом с рубкой! Ты иди. Я буду держать тело!
Анна не раздумывала. Она знала, что этот гроб пробьет борт снова, если его не обездвижить. Она выскочила из трюма, вскарабкиваясь по скользким ступенькам наверх, навстречу пику шторма.
Леонид остался один на один со свинцовым саркофагом. Он положил руки на крышку гроба, пытаясь её закрыть.
Пациент Ноль дернулся. Его безумные глаза, лишённые зрачков, сфокусировались на лице Леонида. Он не мог укусить, его рот был зашит. Но он мог смотреть.
И в этом взгляде не было вируса. Была только одна, абсолютная, страшная правда:
Он хотел, чтобы Леонид его убил.
Часть 4. Молчаливая Правда Пациента Ноль
Речная вода была ледяной. Она хлестала через рваную рану в стальном борту, заливая трюм. Уровень поднимался быстро, покрывая мазутный пол. Леонид, стоявший по щиколотку в этой мёртвой воде, чувствовал, как холод забирается под куртку, но ему было некогда дрожать.
Он прижал всем своим весом тяжелую свинцовую крышку к гробу, с усилием нагибаясь. Его спина стонала от напряжения, но он знал: если он отпустит, гроб сдвинется. Если гроб сдвинется, он ударит снова. Если он ударит снова – «Прошлое» отправится на дно.
Пациент Ноль, вскрытый и прикованный, был прямо под его лицом. Расстояние между ними – не больше полуметра.
Его глаза. Они были единственной живой вещью в этом восковом теле. Желтоватые, с воспалёнными капиллярами, они смотрели на Леонида с интенсивностью, которая прожигала насквозь. Это был не тупой, голодный взгляд зомби. В нём была мысль. Яркая, безумная, но абсолютно целенаправленная.
Леонид был на реке всю свою жизнь. Он сталкивался с утопленниками, с пьяными дебоширами, с бандитами, но никогда – с таким взглядом. Это был взгляд человека, который проиграл, но не сдался.
Пациент Ноль дернулся. Его пришитый рот растянулся в беззвучной гримасе, которая не была ни криком, ни угрозой – скорее просьбой. И эта просьба была понятна без слов: Закончи это. Дай мне утонуть.
– Нет, – прохрипел Леонид, упираясь в крышку. – Ты будешь жить. Ты должен жить.
Леонид не верил в спасение мира. Он верил в логистику и правила. И сейчас правило было одно: довезти этот проклятый груз, чтобы получить оплату и продолжать плыть. Спасение мира было проблемой Анны.
Но Пациент Ноль не хотел, чтобы его спасли. Он снова дернулся, и на этот раз не из-за качки. Это было целенаправленное движение, попытка напрячь тело и снова сдвинуть тяжелую подложку.
– Тихо! – Леонид ударил его по плечу. Удар был сильным, но тело было холодным, как мрамор.
Глаза Пациента Ноль сузились. В них появилась обида. Он пытался передать: Я не хочу быть ключом. Я не хочу быть лекарством. Я хочу быть просто мертвецом.
Он напрягся снова, и на этот раз Леонид почувствовал: внутри тела, прикованного к гробу, работала огромная, безумная воля. Это было почти самоубийство силой мышц, попытка порвать ремни, чтобы в гробу началось движение, которое приведет к окончательному разлому корпуса.
Леонид понял, что его сила не поможет. Нужно было навязать свою волю.
Он отпустил крышку. Оттолкнулся от гроба, нашел под водой второй, короткий рычаг и кинулся к трещине.
– Ты хочешь умереть? – тихо спросил он у Пациента Ноль, который снова дернулся, ожидая нового удара. – Ладно. Но не за мой счет.
Леонид начал забивать второй рычаг в трещину. Это была отчаянная попытка временной остановки течи, которая не имела смысла, но позволяла ему сосредоточиться на работе.
Пока он бился с водой и железом, его периферийное зрение фиксировало движение в гробу. Пациент Ноль, видя, что крышка открыта, не пытался вырваться. Он пытался… показать.
Он напряг шею и его голова, прижатая к подложке, немного сдвинулась. В этом движении не было агрессии. Это было указание. На провода.
Провода, которые опутывали его тело. Они шли от его груди, от головы, от конечностей и входили в специальный отсек в гробу, где, видимо, находились системы жизнеобеспечения или регистрации данных.
«Там ложь, Паромщик», – казалось, говорили его безумные глаза. «Не в теле. В записях».
Леонид выбил рычаг. Вода перестала хлестать, она начала сочиться. Это дало им несколько минут.
Он посмотрел на приборный отсек. Там, за плексигласом, мерцал тусклый зеленый светодиод. От него шли провода к телу. Именно эти провода Анна, должно быть, называла «последними исследованиями».
Леонид потянулся к отсеку. Крышка была на винтах. Он не успеет её открыть.
В этот момент над ними раздался резкий, металлический щелчок.
Щелчок рубильника.
Тишина. Затем, с запозданием, заработал генератор. Свет вернулся, заливая трюм желтым, мерзким светом. И в этом свете Леонид увидел не только судорожно дергающееся тело в гробу, но и красную кнопку рядом с приборным отсеком.
Надпись на кнопке: «ЭКСТРЕННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ / АННУЛЯЦИЯ ДАННЫХ».
Пациент Ноль напрягся последний раз. Его глаза умоляли: Нажми.
– Я не буду нажимать, – сказал Леонид. Он поднял кувалду. – Ты едешь на Восток. Ты часть груза.
Он закрыл крышку гроба и, используя оставшиеся цепи, которые Анна успела приготовить, начал с животной силой обматывать саркофаг, затягивая цепь так, чтобы она врезалась в свинец.
Когда он закончил, гроб был обездвижен. Пациент Ноль был заперт в грохоте своих собственных мыслей, в тесной темнице света и цепей.