На службе Его Величества
- -
- 100%
- +
Автор приносит благодарность АНАСТАСИИ БОЧЕНКОВОЙ за расшифровку и перевод с французского прежде никем не прочитанных записей Анри Бинта
Обложка, иллюстрации – Александр Бровер
© В. А. Зубакин, 2025
© «Время», 2025
От автора
Аренда жилья за рубежом – дело непростое и ответственное. Особенно если хочешь провести отпуск спокойно, в стороне от шума и суеты больших городов и модных курортов. Впрочем, для опытного путешественника, коим я вполне могу себя считать, задача эта сколь ответственна, столь же и привычна, поэтому история, которую я собираюсь рассказать, начиналась вполне банально.
Намереваясь пожить пару недель в Нормандии, я решил не тратить деньги на отели, в которых всегда есть риск заполучить неожиданных соседей, а поселиться в частном доме. Хорошо бы, мечтал я, рассматривая фотографии фасадов, уютных гостиных и окрестных холмов с непременными тяжелыми романскими замками, чтобы это был дом с историей: ну, что-нибудь вроде скрывавшихся там партизан-маки́ или фотографий заглянувших на постой после «Дня Д» бравых британских коммандос в их смешных блинообразных касках. А еще лучше, чтобы в нем разыгралась любовная история, ну, скажем, француженки и дезертировавшего с фронта немецкого солдата…
В общем, выбранный мной небольшой уютный домишко в департаменте Орн в Нормандии выглядел достаточно старым, чтобы скрывать за своим фасадом в стиле коломбаж (у нас его чаще называют фахверк) что-нибудь удивительное. Да. Но я никак не мог предположить, что он окажется местом хранения одних из самых загадочных документов, какие попадали когда-либо в мои руки. Ну что ж, в очередной раз жизнь оказалась куда богаче сюрпризами, чем самые изобретательные литературные вымыслы.
Владелец дома месье Жерар, узнав, что арендатор русский, буквально захлопал в ладоши:
– Какая удача! Какое совпадение! Это надо же: спустя столько лет в дом вернутся русские!
Мое недоумение явно позабавило месье Жерара:
– Месье Базиль, вы просто не представляете, кто жил в этом доме!
Прочитав на моем лице очевидный вопрос, старый француз, совершенно лысый, но с роскошными седыми усами, сказал:
– В середине тридцатых годов прошлого века наша семья, отчаянно нуждавшаяся в деньгах, сдала жилье русским эмигрантам. Ну, знаете, вашим, как их называли, белым – монархистам, кажется… Они арендовали второй этаж на десять лет, заплатили нам сразу за год вперед и потом всегда платили исправно – вплоть до самой войны, пока не пришли боши. Старшие успели куда-то уехать, а младшие… Что вы говорите? Сколько было младшим? За тридцать, я думаю. Они не успели на вашу войну, но попали на нашу. Да, все ушли воевать: кто в армию, кто в маки. И ни один не вернулся.
Запах тайны уже не просто щекотал мне ноздри. Мне, как говорят охотники, залепило нюх! Подобно гончей, я почти дрожал в предвкушении дальнейшего рассказа и… возможности поскорее освоиться в этом доме.
– Вы удивитесь, месье Базиль, но дом благополучно пережил войну. Да, в отличие тех, кто в нем жил. Когда мы вернулись, мы не стали ничего трогать после русских. Нам почему-то хотелось, чтобы дом стал чем-то вроде памятника этим людям, ведь они дважды спасли нас – избавив сначала от нужды, а потом от бошей… Поэтому на верхний этаж мы никогда никого не селили. Никого из других стран, я имею в виду. Мы ждали русских! И вот, наконец, приехали вы. Это же такая удача, такое удивительное совпадение!..
Месье Жерар поднялся со мной до площадки второго этажа и вдруг остановился.
– Не хочу мешать вам. Мне кажется, что сейчас вы должны остаться один, месье Базиль. Не знаю почему. Наверное, так хочет судьба, что привела вас сюда. Идите! – он подтолкнул меня в спину сухонькой старческой рукой и отступил на шаг.
– А если я что-то найду из оставленного ими? – решился спросить я.
– Найдете? – удивился месье Жерар. – Не думаю. Но если все-таки…
Я затаил дыхание. Зная французский менталитет, я был готов услышать, что находку нужно вернуть хозяину, или передать в муниципалитет, или что-нибудь в том же духе. И потому ответ хозяина меня удивил:
– Если найдете, забирайте! – рубанул воздух рукой месье Жерар. – Наших вещей, кроме мебели и белья для вас, здесь нет. Я еще мальчишкой облазил весь дом, а после меня тут побывали и боши, и британцы, и даже американцы. Удивительно, что не вывезли все до пылинки… Так что если ваши соотечественники тут что-то спрятали, а вы это найдете, значит, они спрятали это для вас!
Он решительно развернулся и начал осторожно спускаться по скрипящим ступеням. А я тронул сухое дерево двери, помнящей прикосновения русских рук, и сделал шаг навстречу тайне…
* * *Вообще-то я не склонен к мистике, но вынужден признать, что в тот день мой материализм был основательно поколеблен. Почему? Да потому что на тайник я наткнулся практически сразу. Точнее, не наткнулся, а наступил – в буквальном смысле этого слова. Месье Жерар, похоже, оказался совершенно прав в своем наивном предсказании таившегося здесь секрета, ждавшего именно меня. А как еще объяснить, что до меня никто – никто! – не заметил, что одна из дубовых половиц прямо возле поседевшего от старости комода поскрипывала не совсем так, как другие? А если и заметил, то не поинтересовался, что под нею может быть скрыто, – до того ли было тем давним временным постояльцам, которые обретали здесь короткий отдых посреди своих военных трудов…
Я пошарил в ящиках комода, но там, как и следовало ожидать, не нашлось ничего, кроме смены постельного белья и пары одеял на случай холодной погоды. Зато в бюро среди карандашей, стопок писчей бумаги и прочей мелочи я нашел то, что мне было нужно – плоскую стальную линейку и большие крепкие ножницы.
Доска поддалась не сразу, но через несколько минут я уже держал в руках перевязанный шелковым шнурком пухлый сверток в вощеной бумаге. Судя по плотности, размеру и весу, внутри тоже была бумага. Воображение тут же нарисовало мне письма с ятями и ерами, рождественские открытки времен императоров Александра III и Николая II, девичьи дневники или кадетские тетрадки. Хотя, убеждал я сам себя, стараясь не сглазить удачу, там, скорее всего, должны были быть какие-нибудь древние купчие на дома где-нибудь под Саратовом, а то и вовсе пожелтевшие квитанции…
…Сверху и правда оказалась тетрадка. Первая из многих. На обложке каллиграфическим почерком, явно пером, кто-то вывел: «Материалы к беседе». Какой беседе? Чьей, с кем?
Ответ отыскался на первой же странице. Тем же почерком, что и на обложке, значилось: «1. Месье Бинт, расскажите, пожалуйста, как вы оказались в рядах “Священного союза”? Это правда, что вас рекомендовала к вступлению семья Дантесов?»
Я онемел. Вернее, оцепенел. История, за которой я гонялся вот уже несколько лет, ради которой перелопатил гору мемуаров и ворох грязного белья старых сплетен, лежала у меня на коленях!
Первое судорожное изучение остальных бумаг привело меня в исступленную радость. Тетрадка оказалась только вступлением! Под нею была стопка листов со стенограммами, а из пояснительной записки следовало, что это запись бесед с Анри Бинтом. Но и этого показалось мало судьбе, решившей сделать мне царский (а скорее даже императорский) подарок. Потому что под стенограммами в коричневой картонной папке – без всяких на ней надписей – лежала еще одна стопка листов, исписанных по-французски.
Первая фраза звучала так: «Я, Анри Бинт, пишу эти воспоминания по просьбе русского журналиста Константина Окунева, предложившего мне восстановить мое доброе имя и рассказать о действительных обстоятельствах моей службы в интересах Российской империи и Советской России…»
Мне нужна была пауза. И очень крепкий кофе…
* * *Месье Жерар покивал:
– Да, Окунёв! – он по привычке сделал ударение на последнем слоге. – Это их фамилия. А Константин был старшим из младших, ему перед самой войной уже было за тридцать, точно не скажу, может быть, лет тридцать пять… Не знал, что он был журналистом! Когда они поселились у нас, он казался мне скорее писателем: все время сидел над бумагами и постоянно писал, писал, писал…
– А остальные Окуневы? – решился уточнить я.
– Остальные? Отец – Владимир – был явно отставным военным, хотя и старался не показывать этого – вел себя довольно мягко и учтиво. Но выправку-то не спрячешь! Особенно этот его взгляд – совершенно стальной, – месье Жерар даже чуть поежился. – А мать была болезненной и редко выходила из дома. Чаще просто сидела в кресле-качалке на балконе с какой-нибудь книгой. Я всегда думал, что это был Достоевский или Пушкин: что еще могут читать русские! А потом мой старший брат, который иногда приходил к ним позаниматься русским языком, сказал мне, что их библиотека состояла в основном из французских книг: Мольер, Мопассан, Гюго… На русском, сказал он, были только приключенческие романы.
– Как странно!.. – не удержался я.
– Вот именно странно! – подхватил месье Жерар. – Русские должны читать русскую классику, разве нет? Почему они не читали ее?
– У меня только одна версия, – ответил я. – Возможно, они уезжали из России, не успев ничего взять с собой. А здесь, во Франции, у них попросту не было денег на книги.
– Может быть, месье Базиль, может быть… – протянул месье Жерар. – А ведь они не бедствовали, раз сняли дом на десять лет сразу! Но и мотами не были. Наши лавочники не раз давали им кредиты. Правда, они обязательно возвращали их!
– За счет чего же? – удивился я.
– Давали уроки русского, – пожимая плечами, ответил месье Жерар. – Меня это всегда удивляло: кому они нужны тут, в Нормандии, где о России мало кто и слышал-то?! Да и ходили к ним всего несколько человек, кроме моего старшего брата, из которого наш папа́ решил сделать полиглота.
– Уроки давали все? – уточнил я.
– Нет, что вы, месье Базиль! Двое младших братьев, Мишель и Андре, тренировали наших детей на стадионе: учили их бегать, бросать копье, толкать ядро – они были очень хороши в легкой атлетике. А Константин, как я думал, был писателем: он все время ходил на почту, отправлял и получал какие-то письма и бандероли. Теперь-то я понимаю, что он слал свои журналистские материалы и получал за них гонорары! – просиял старик, для которого одной тайной стало меньше.
А для меня – больше. Я никогда не был большим знатоком русской эмигрантской журналистики, но имя Константин Окунев я точно никогда не видел и не слышал. Возможно, он писал под псевдонимом. Или, скажем, под чужой фамилией. Или писал для кого-то, кто публиковал его материалы от своего имени. Но почему тогда именно он занялся историей Анри Бинта? И как он его нашел?
Забегая вперед, скажу: раскрыть эту тайну мне так и не удалось. Никакого Константина Окунева ни в одном русском эмигрантском издании довоенной Франции и вообще Европы я не нашел. Семья Окуневых действительно едва успела отплыть из Севастополя с одним из последних кораблей врангелевской эскадры. После мытарств в Галлиполи и других местах они добрались до Парижа, откуда внезапно уехали в начале 1930-х. Уехали – и канули в небытие. Больше об Окуневых никто ничего не слышал.
* * *– Вы будете писать книгу об этом Бинте? – спросил меня месье Жерар, когда я поделился с ним, какая удивительная тайна попала мне в руки.
– Конечно! – с энтузиазмом воскликнул я. – Это же невероятно запутанная история, а сам Бинт – на редкость загадочная личность. Так что рассказать о нем с его собственных слов – это будет просто бомба!
– Тогда не пишите, где именно вы нашли эти бумаги. – Глаза месье Жерара вдруг стали просительными и влажными.
– Почему? – я не мог скрыть своего удивления.
– Потому что за вами приедут другие русские, которыми будет двигать только одно – досужее любопытство! – с внезапной горячностью ответил хозяин дома. – Я знаю, как это бывает! Для нас и даже для вас, месье Базиль, этот дом и эта тайна – сокровище. А им нужно будет только похвастаться, что они видели место, в котором скрывалась тайна этого Бинта. И всё!
Я помолчал. В словах месье Жерара был резон. Пусть не массовый, но неизбежный интерес к личности одного из самых загадочных заграничных сотрудников русских спецслужб гарантирован. Допустим, не сразу, но постепенно последняя квартира Окуневых попадет в путеводители и станет достопримечательностью. И тогда…
– Хорошо, месье Жерар! – решился я. – Обещаю вам: о том, где конкретно я нашел эти бумаги, я писать не буду. Но саму-то историю дома могу рассказать?
– Рассказывайте, конечно! – лукаво прищурился старик. – Таких историй во Франции много. После вашей революции русские жили по всей стране. Так что пусть любопытные гадают, где вас поджидала удача.
Я выполнил слово, данное месье Жерару. Место, где Константин Окунев спрятал материалы своего расследования, останется неназванным. Орн достаточно велик, чтобы досужие копатели русской старины не досаждали расспросами жителям городка. Да и досаждать-то, по большому счету, уже некому. Месье Жерар, как я узнал, умер вскоре после моего отъезда, немного не дожив до ста лет. В тех местах это не редкость – такая долгая жизнь. А остальные его земляки не слишком интересуются чужими тайнами, тем более каких-то русских эмигрантов.
Бумаги Анри Бинта и Константина Окунева я увез с собой. Очень быстро оказалось, что многие подробности жизни русско-французского филера и разведчика уже раскрыты. Его личный архив, который он не раз упоминает в своем рассказе, хранится в ГАРФе. К тому же сохранилось множество иных воспоминаний и мемуаров, в которых упоминается Бинт.
Увы, как это нередко бывает, в них он предстает совсем иным, чем видел себя сам. И даже не таким, каким его застал таинственный журналист – впрочем, журналист ли? – Константин Окунев. Поэтому, публикуя их общий труд под этой обложкой, я взял на себя смелость прокомментировать некоторые детали этого рассказа. Просто затем, чтобы лишний раз напомнить: история – не раз и навсегда застывшая глыба гранита. Она творится и пишется живыми людьми. А им свойственно что-то забывать, о чем-то умалчивать, где-то прихвастнуть, а то и попробовать кому-то отомстить…
История Анри Бинта – классический тому пример. И мои комментарии к ней, которые читатель найдет под псевдонимом месье Базиль, не преследуют цели кого-то обелить, уличить или обвинить. Они – всего лишь чуть более пристальный взгляд на историю, чем у ее непосредственных участников. И возможность подсветить некоторые детали, выпавшие из повествования Бинта и Окунева. Почему выпавших? Да кто ж теперь знает…
Глава 1
Анри Бинт: начало
Анри Бинт
– Ваша милость, отец сказал, вы хотели меня видеть?
– Анри, подойдите поближе! Я немолод, и даже ваш зычный голос не достигает моего слуха от самых дверей…
– Да, ваша милость! Отец сказал, вы…
– Конечно, я хотел видеть тебя, мой мальчик! Мне сказали, у тебя неприятности?
– Что вы, ваша милость! Так… временные неурядицы…
– Не обманывай меня, Анри!
– Да, ваша милость. Конечно… Да, у меня неприятности. Меня выгнали из полиции.
– За что?
– Обвинение в грубости при общении с задержанным.
– Это правда?
– Я не выдержал, ваша милость. Этот негодяй едва не искалечил моего напарника.
– И ты решил восстановить справедливость?
– Да, ваша милость!
– Что ж, хорошо… Твой отец не ошибся, мой мальчик. Если ты так ратуешь за справедливость, у меня есть для тебя подходящее предложение…
* * *В парижской полиции я оказался после увольнения из армии. Избежать солдатчины у меня не было никаких шансов: едва мне стукнуло десять лет, как мои родители – Франсуа и Вольбур-Жоли Бинт – записали меня в 74-й линейный пехотный полк. Квартировал он в то время в Нормандии, куда в 1869 году я и отправился добровольцем, чтобы, как выразился мой папа́, «отдать долг родине, а заодно набраться ума и служебного рвения».
– Р-р-раз-два, р-р-раз-два!.. Держать строй, придурки!.. Вы не солдаты, вы дерьмо!.. Вас убьют первыми!.. Что вы тащитесь, как беременные тараканы!.. Быстрее! Быстрее! Еще быстрее!..
До сих пор иногда закрываю глаза и слышу этот писклявый, режущий слух голос сержанта, гонявшего нас до седьмого пота и заставлявшего часами выстаивать в полной выкладке под осенним дождем. Б-р-р! Ненавижу нормандскую осень…
– Бинт, чтоб тебя бык поимел, ты куда винтовку завалил?! Держать равнение! Выше ногу! Р-р-раз-два, р-р-раз-два!..
74-й линейный полк – обычное место службы для парней из эльзасского городка Сульса, в котором мне выпало увидеть свет. Кое-кто до сих пор считает Эльзас немецким, но я им скажу: никогда он не был таким! Эльзас – Франция, и всё тут! А что моя родина вдруг стала частью Германии, так за то спасибо их величеству императору Наполеону III, чтоб ему на том свете чихалось! Хорошо хоть, у меня не было проблем с тем, чтобы перед отъездом в полк получить французское гражданство…
Пять лет. Пять долгих лет я прикидывался дураком, чтобы не злить сначала сержанта, потом лейтенанта. Я делал все, чтобы никто не подумал, что меня можно превратить в служаку-унтера. И все равно его из меня сделали. Разница между мною и теми глупцами, подхалимами и карьеристами, что карабкались наверх бок о бок со мной, была в одном. Они лезли из собственной шкуры, лелея мечты об офицерском патенте, а я просто служил. Покорно ходил в караулы, чистил свою винтовку и сапоги себе и унтерам, драил пряжки, сушил шинель с подштанниками, матерился на новобранцев, гонял их по плацу, тянулся во фрунт и… ждал.
И дождался!
В конце октября 1874 года я вышел за полковые ворота со свидетельством об увольнении в руках, тремя золотыми нашивками сержант-шефа и тощим кошельком франков на проезд и первое время. Передо мной лежало множество путей, но вот, куда я не поеду, я знал точно: домой, в Сульс. Что мне было делать там, где вовсю хозяйничали боши?
Поэтому с первым же поездом, заняв место в вагоне третьего класса, как и полагалось отставнику, я отправился покорять столицу. Меня ждал Париж – и парижский полицейский департамент. Ведь я всю жизнь мечтал стать сыщиком!
Правда, исполнить свою мечту мне удалось далеко не сразу: пришлось перепробовать множество профессий и занятий, чтобы через четыре года меня наконец взяли на службу рядовым полицейским. За это время я даже успел жениться на прелестной Лорин Леонтине. Но красотка всего за два года превратилась в сущую мегеру, от которой я мог спастись только на службе.
– Почему вы хотите служить в полиции?
– Месье комиссар, я солдат и привык быть нужным своей стране!
– Почему же вы не остались в армии?
– Месье комиссар, видите ли…
Хохочет. Все он видит, зараза! Вон, глаза сощурил, аж слезы выступили… Ничего, я сейчас тебе отвечу, как в полку учили!
– Месье комиссар! Как истинный патриот и к тому же эльзасец я мечтаю принести пользу Франции, избавляя ее от вредных элементов и преступных личностей! Позвольте проявить себя, месье комиссар! Рад стараться! Разрешите бегом?!
Ага, удивился! Замолчал. Голову наклонил. Задумался. И?..
– Вы не такой дурак, каким сейчас пытались себя выставить, Бинт. Так ведь?
– Вам виднее, месье комиссар.
– Отлично! И что вы умеете из того, что может пригодиться в полиции?
– Ничего, месье комиссар. Но я хорошо запоминаю лица и легко нахожу общий язык с кем угодно. И умею учиться.
– Недурно! Вы не только умны, но и здраво судите о своих способностях, что по нынешним временам случается нечасто. Что ж, передаю вас в руки бригадира Жамбена из первой следственной. Он опытный сыщик и способен научить того, кто хочет, всему необходимому. Справитесь – пойдете дальше. Вы ведь явно целитесь выше, да, Бинт?
А вы сметливы, месье комиссар. Заметили то, чего так и не смогли за целых пять лет разглядеть мои командиры в полку. Конечно я мечу выше! Никогда не мечтал застрять на всю жизнь в мальчиках на побегушках, пусть даже в парижской полиции…
– Да, месье комиссар.
– Молодец, что не стали врать. Соврали бы – и месяца бы у меня не прослужили. Свободны. Жамбен! Кто там рядом – позовите Жамбена ко мне, у меня для него новенький!..
* * *…Ублюдки! Сволочи! Enculés![1] Fils de pute![2] Господи, если ты есть, почему ты их не наказал? Почему ты позволил им вышвырнуть меня? Почему?!
«По итогам внутреннего расследования инспектор первой следственной бригады префектуры Парижа Бинт Анри Жан Мари признается виновным в недопустимой грубости в отношении задержанного и увольняется со службы без выходного пособия и пенсиона…»
Всё! Это – волчий билет. Глухой засов на дверях столичной полиции. Да и не столичной тоже. Merde! Три года трудов псу под хвост! Тысяча с лишним дней с ночевками в прокуренных комнатах бригады, погонями за скользкими и мерзкими типами, драками на ночных улицах и бесконечными отчетами о проделанной работе. Несколько ножевых шрамов. Пуля, пробившая шляпу на два пальца выше макушки. Море дешевого вина, выпитого на бегу в случайных кабачках и лавчонках. А что в награду? Пинок под зад!
Как они могли так поступить со мной? И главное, за что? Я же всего раз двинул ему в брюхо – а он и скопытился. Кто же знал, что у него брюхо слабое?! Мишеля-то он вырубил с одного удара! Да так, что сломал ему пару ребер – бедняга до сих пор нормально дышать не может…
* * *– Я тебя спрашиваю, connard[3], с кем ты брал лавку Пернеля? Кто был с тобой? Ну?!
– Да пошел ты! Один я там был, понял? Один! И ты теперь один, правда, петушок?
Ах петушок, значит! Тебе, придурок, уже и привычной «курицы»[4] мало? Чего погрубее хочется? Будет сейчас тебе погрубее!
– Значит, один, да? Je vais te niquer ta gueule![5] А ну встал!
– Да иди ты… Ох!
Насчет рожи я ему соврал. Вместо этого бью со всего размаху правой в брюхо. Понравилось?! А если я тебе сейчас с левой добавлю? Если я тебе, засранец, сейчас еще с ноги вломлю, как ты Мишелю? А ну…
– Бинт! Прекратите немедленно!
Черт! Принесло же его именно сейчас… Почему этот стукач вечно появляется так некстати?
– Чего тебе, Марсель?
Я его ненавижу. Все его ненавидят. Даже начальство. А он его обожает – и потому лижет задницу и доносит на всех без разбора. Все равно ведь его ненавидят.
– Извольте обращаться ко мне по званию!
Пищит, мокрица. Ничего-ничего, я умею с тобой разговаривать.
– Не изволю. Дальше. Что? Тебе? Нужно?
– Бинт, вы ударили задержанного!
– Нет. Он сам упал.
– Ударили, я видел! А теперь у него кровь изо рта течет!
Вот дрянь! И правда течет… Что с ним такое? Я же не в челюсть бил и не в грудь. Ну чего ты стоишь, вылупив глаза?! Вызывай врача, подлиза!
– Марсель, сходите, пожалуйста, за врачом.
– Ах «пожалуйста»?! Я вам сейчас не только доктора, я еще и комиссара приведу!
И привел.
Две недели разбирательств, заседание дисциплинарного комитета – и с 25 августа 1881 года я, Анри Жан Мари Бинт, тридцати лет от роду, отслуживший, разведенный, остался без единого су в кармане. И без всяких шансов зарабатывать на жизнь тем, что я умею лучше всего.
Merde! Как они могли так со мной поступить?!
* * *Папаша крайне недоволен моим приездом. Нет, конечно, и он и мама́ очень рады меня видеть. Но вот повод их явно печалит. И если для мама́ важнее, что ее сын вообще заехал домой, то вот папа́…
– Сын, я хочу серьезно поговорить с тобой.
– Я внимательно слушаю, отец.
– Это насчет твоей работы!
Ну вот. Сейчас он в который уже раз заведет шарманку про то, что им трудно содержать меня так долго, что взрослый человек должен трудиться, что в нашей семье никогда не было бездельников, что я всегда могу вернуться в армию и все прочее в том же духе. Порой мне кажется, что ни один отец на свете ни за что не упустит возможности прочесть своему отпрыску подробнейшее наставление о том, как именно следует жить и работать. Что ж, стискиваю зубы и натягиваю на лицо внимательное выражение.
– А что насчет моей работы? Папа́, я же тебе говорил: в Париже без протекции меня даже в бистро гарсоном не возьмут! Или ты хочешь…
– Помолчи, Анри. Помолчи и послушай. И не делай вид, что ты очень внимателен! Я эти напускные выражения на твоей физиономии давно знаю.
Кажется, на этот раз он действительно не собирается читать мне мораль. Тогда что?
– Ты знаешь, кто такой его милость Жорж Шарль Дантес барон Геккерн?
Еще бы мне не знать! Папаша с самого детства твердил мне, скольким обязан «удивительному человеку», под началом которого он трудился в мэрии, когда я появился на свет. И о том, как все жители Сульса радовались, когда барона избрали мэром. И…