Таёжные были

Снова вернулись к тропе, которая, судя по всему, была больше конная, чем пешая. Кроме одного человеческого следа, оставленного Ильёй, все остальные были явно от подкованных лошадей. Значит, территория усиленно охранялась. Поддавшись интуиции, чтобы не оставить своего следа на влажной набитой тропе, сошли с неё и двигались параллельно – не хотелось, чтобы опытные егеря легко могли вычислить нас по следам. Опять мучил вопрос: зачем этот негодный алтаец потащил нас сюда? Что, нет другого пути? В голове шевельнулась предательская мыслишка: «Пока ещё не поздно, может быть, повернуть назад?» Я тут же отогнал её, но поинтересовался Володиным мнением на этот счёт. На что он ответил:

– Уже столько прошли, жалко назад поворачивать, да и стыдно. Идём вперёд, – уверенно закончил он.

Теперь и я утвердился в этом. Если повернём, струсим – потеряем авторитет в глазах алтайцев. А в своих глазах? Нет уж, будь что будет. На всякий случай приготовили легенду, что заблудились. Употребив спасительную русскую поговорку: «Авось, пронесёт!» – пошли вперёд.

Егерская избушка, попавшаяся на нашем пути, была просторная и крепкая, в отличие от первой. Рядом по-хозяйски были устроены столик со стульчиками из обыкновенных чурок. В достатке заготовлены дрова. Внутри солидный запас продуктов, подвешенных к потолку. Но я обратил внимание, что давненько в ней не ночевали: уж очень мыши похозяйничали и на столе, и на подоконнике, и на полках. Повсюду были видны следы их жизнедеятельности. И пахло затхлым, давно не топленным жильём. Наверное, ею пользовались редко и служила она промежуточным пунктом маршрута. Значит, есть где-то впереди база, где егеря отдыхают, останавливаясь на несколько дней, или постоянно живут. Наш «путеводитель» не счёл нужным останавливаться здесь, наоборот, постарался не наследить.

Решили обедать здесь, у избушки. Быстро разожгли костёр. Через час мы были сытые и умиротворённые. Дали себе ещё полчаса на отдых, поскольку запас времени у нас был ещё вполне достаточный до темноты. Но злоупотреблять гостеприимством этого заповедника не стоило. Я не упомянул ранее о том, что у Володи был с собой фотоаппарат. Простенькая, дешёвая «Смена». Так что, запечатлев себя для истории на фоне избушки и других живописных мест, мы бодренько пошагали дальше.

Шли вдоль тропы лесом, не отдаляясь от неё, чтобы не сбиться с курса. Это доставляло нам некоторые затруднения, потому что попадались на пути и густые кустарниковые заросли, и упавшие деревья, иногда каменистые россыпи. Мы вынуждены были обходить эти препятствия. Однажды, огибая скалистый выступ, пришлось выйти на тропу. Теряли на этом драгоценные силы и время. К тому же заметно увеличилась крутизна подъёма. Тропа же обходила все эти препятствия и петляла змейкой то вправо, то влево. Но мы с Володей стойко продолжали пробираться «сквозь тернии», придерживаясь одной известной истины: «бережёного Бог бережёт». Полуторачасовая ходьба по дебрям изрядно вымотала нам силы, но мы решили выйти на гриву и только там сделать привал.

Едва мы выползли на чуть наметившееся плато, уже подыскивая глазами место, где остановиться, как неожиданно услышали звуки, напоминающие неумелые попытки новичка продудеть в пионерский горн. Другого сравнения на тот момент мне не пришло в голову. Через небольшие интервалы звуки повторились дважды. Затем послышались голоса людей. Мы быстро обсудили, что это могло быть. Пришли к выводу, что не знакомые нам звуки исходили от людей. И это было не что иное, как имитация рёва марала. Наверное, егеря упражнялись в мастерстве подманивания рогача. Настоящий, натуральный рёв этого оленя мне ещё слышать не доводилось. Хоть гон был уже в разгаре, но по времени суток не подходило. Уже понаслышке от бывалых артельщиков мы знали, что маралы ревут перед сумерками. А до них ещё не менее четырёх часов. Недолго думая, подозвали собак и прицепили их на поводки. И скорым шагом удалились в чащу, подальше от тропы.

Поистине, нам очень повезло – судьба просто благоволила нам. Не зареви в трубу егерь, так и уткнулись бы в егерский кордон. А там собаки, наверняка, есть хозяйские. И нарвались бы мы на неприятности. Но мне почему-то хотелось встретиться с ними, пообщаться, утолить своё любопытство – узнать, что за работа у них. Может, мы зря так боимся егерей. На самом деле, они, возможно, совсем не плохие ребята. Поняли бы нас, не обидели. Но я своими мыслями с Володей не стал делиться. Всё-таки лучше не лезть самим на рожон. Вот если судьба сведёт на тропе, тогда уж и пообщаемся.

Больше получаса мы петляли, крадучись обходили кордон, держа собак на поводках. И только потом осмелились приблизиться к тропе. Обнаружив её, быстрым шагом стали удаляться подальше от кордона. Но много в таком темпе пройти не смогли: маршрут шёл уже по довольно крутому подъёму. Приходилось регулярно останавливаться, делать передышку. Я оглянулся назад: внизу по склону сквозь деревья было видно, что находимся на довольно большой высоте. Трудно сказать, на какой точке над уровнем моря, но где-то там далеко просматривалась широкая ложбина, на самом дне которой поблёскивала река – наверное, та самая Камга, которую мы преодолевали. Сейчас мы поднимались практически на водораздел, с которого она берёт начало, только чуть западнее. Запрокинув голову, посмотрел вверх. Сколько нам ещё карабкаться до вершины хребта, было непонятно – скрывали растущие деревья. Но, перекинув взгляд вдоль него, сориентировался, что находимся примерно в третьей части подъёма до перевала. У нас уже не было выбора, и мы, отодвинув все опасения, что наши следы могут обнаружить, шагали по самой тропе. В этом месте она была достаточно широкой и шла серпантином.

Судя по последней записке Ильи, нам нужно было выйти ещё на один ориентир – тоже аншлаг, но большой. От него нужно уходить вправо от тропы. А сколько ещё до него – вопрос. Как известно, нет хуже заботы, чем ждать да догонять. Надежда, что мы вот-вот его догоним, давно угасла. Осталось верить в себя и в удачу. Илья в лагере нам говорил, что расстояние до места примерно двадцать километров. По нашим прикидкам, мы прошли уже больше половины. До темноты мы не успеваем. Да и усталость чувствовалась. Больше всего ныли спина и плечи от рюкзака. Ноги ещё «не против» были прошагать пару километров, но разум подсказывал, что ночлег лучше устраивать засветло. А светлого времени нам оставалось не более часа. Стали подыскивать удобное место. Недалеко от маршрута метрах в трёхстах левее увидели небольшой распадок, уходящий вниз. Из-под камней выбивался небольшой ручей. Тут и решили обосноваться на ночлег: и от тропы в стороне, и дрова есть. Для ночного «долгоиграющего» костра было бы лучше применять лиственницу, но за неимением таковых поблизости свалили две сухие ёлки и сырую берёзу, хоть и знали, что ель при горении постреливает искрами. Ужинали уже при свете костра нехитрым, но калорийным супчиком из пакетов, приправленным банкой тушёнки (приготовили с расчётом и на собак). Попросив у Господа хорошей погоды, влезли в спальники по обеим сторонам костра. У таёжников такой костёр, когда два бревна длиной в наш рост укладывают друг на друга, закрепив по бокам колышками, называют нодья. Снизу жарко горела сушина, а сверху положили сырую берёзу, чтоб дольше горела.

Уже в полудрёме делились впечатлениями прошедшего дня. Воздух был свеж и прохладен; изо рта выдыхался парок – это значит, что было не более пяти-семи градусов. На облачном небе местами выглянули редкие, одинокие звёзды. «К утру погода может выяснить, а то и заморозок ляжет», – с этой мыслью я, согретый таёжным костром и придавленный победившей наконец моё тело усталостью, провалился в царство сна.

Под утро, ещё без признаков рассвета, пришлось вставать, проснувшись от холода. Нодья почти прогорела, только по торцам остались тлеющие берёзовые пеньки, не дающие тепла. Володя тоже выполз из спальника. Вновь оживили костёр. Вскипятили чай. Согрелись. Ожили сами. Но было ещё сумеречно. Поманило опять внутрь спальников.

…Очнулись от сна, когда солнечные лучи нащупали лазеечки между деревьями в плотной стене тёмного леса в вершине распадка и прорезали утреннюю туманную мглу острыми огненными иглами. Один лучик пробрался и к нашему балаганчику, озорно ослепив мои глаза.

Подогрев остатки вчерашнего супа и чай, быстро позавтракали и свернули бивак. Со свежими силами легко и как-то незаметно вытянули на перевал. Оказалось, что ночевали от него всего в получасе ходьбы. Остановились на чистой поляне, огляделись. На перевале лежал небольшой снег, слегка припудрив землю. Теперь как на ладони прекрасно была видна вся панорама по обеим сторонам хребта. При виде такой небывалой открывшейся красоты я потерял дар речи. Только ради того, чтобы увидеть это, уже стоило преодолеть все препятствия и прийти сюда. Сбросив рюкзак, я забрался на возвышающийся останец и не мог оторвать глаз от этого великолепия. Лирическое настроение, которым я заразился в тот момент, до сих пор посещает меня при воспоминании о Горном Алтае.

…Осень, как и любое другое время года, по-своему прекрасна в любом природном уголке. К этой красоте привыкнуть невозможно. Но не всегда мы это замечаем, потому что нам просто некогда это видеть. Иногда мы замечаем её неожиданно, нас вдруг внезапно поразит какой-то необычный пейзаж, и мы забываем о своих делах, проблемах… И созерцаем, впитываем красоту. Иногда нужно заставить себя силой воли искать это удовольствие: нужно найти время, оторваться от дел насущных и суетных для поиска красоты. И мы идём в парки, в лес, на реку… Но, когда такую благодать видишь впервые и в таком экзотическом месте, как горы, – это впечатление на всю жизнь. С высоты птичьего полёта ты видишь диковинную картину, написанную самым искусным и непревзойдённым художником – Природой!..

Действительно, северная сторона, откуда мы пришли, представилась мне огромным красочным полотном, где каждое дерево, растущее там, внизу, вносило свой оттенок в палитру красок. Жёлто-красные тона указывали на смешанный берёзово-осиновый подрост на местах прошлых вырубов с относительно ровными линиями границ. Пурпурные тона с оранжевыми вкраплениями выдавали заросли черёмухи с шиповником и рябиной вдоль распадков и ручьёв; особо выделялись на полотне своим торжественным нарядом стройные ряды лиственниц по горным склонам. Яркие, нарядные краски соседствовали с фрагментами сочных зелёных тонов, резко очерчивая границу кедровников и ельников с лиственницами. Местами угадывались своей бледноватой зеленью хвои и коричневыми карандашиками стволов сосновые куртины. Были видны белые и серо-зелёные вкрапления красок от камней по распадкам и выходов скальных пород, покрытых мхом и мелким кустарником. Вся эта картина расположилась меж двумя горными хребтами, тянущимися с востока на запад, а по центру будто разделена тёмной извилистой полосой речной поймы, уходящей в сторону Телецкого озера.

Южная сторона, куда лежал наш дальнейший путь, запомнилась мне относительно голым склоном, густо покрытым побуревшим уже травянистым ковром, но почти свободным от древесной растительности. Лишь отдельные пучки каких-то зарослей да разбросанные участки кедрового редколесья вперемежку с елью, скромно зияющие своей сочной зеленью вдоль распадков. Также светлыми пятнами бросались в глаза частые каменные осыпи и останцы. И окрашен этот склон был гораздо скромнее: из буйства всех красок преобладали всё-таки зелёные тона кедрачей и ельников, да местами притягивали взор своим весёлым апельсиновым цветом редкие куртины насаждений лиственниц, сиротливо прижимавшихся к покладистым кедрам. Ещё запомнились тёмные сплошные горные массивы на горизонте с редкими белыми плешинами гольцов. Я не мог понять, почему южный склон вдруг выглядел гораздо беднее северного?..

Позднее, когда у меня появилась возможность посмотреть карту района, я выяснил, что мы были на перевале Минор. Высота его почти 1400 метров. Но разница в буйстве осенних красок так и осталась для меня загадкой.

Пройдя всего около двух километров по гребню хребта, действительно, увидели большой аншлаг, не похожий на предыдущий. Здесь была изображена карта-схема заповедника, а заодно и прилегающей территории. Эта карта и раскрыла нам глаза: южная граница заповедника примыкала к территории Хакасии Красноярского края. Здесь территория заповедника заканчивалась. Единственная река, которая была небрежно обозначена на хакасской стороне, как наиболее крупная, и была Большой Абакан. Но до неё было, наверное, около двадцати километров. К тому же в той стороне просматривались высокие горы. Это не совсем соответствовало описанию маршрута Ильи. Он говорил, что от границы до конечного пункта всего час ходьбы, причём всё вниз по склону. Далее тропа уходила влево, образуя угол границы. Нам же указано было сворачивать направо.

Оставив конную тропу, начали спуск по длинному южному склону уже на территории Хакасии. Я почувствовал некоторое облегчение, точнее раскрепощённость, от того, что запретная зона осталась позади. Теперь ничто не мешало вольно, без зазрения совести вкушать удовольствие от путешествия.

С первых метров спуска выяснилось, что нам предстояло очередное испытание на внимательность и смекалку, так как тропинка будто растворилась, исчезла из видимости. Только едва угадывалась на более крутых спусках по свежей осыпи камней и земли да помятой местами траве. От нас с Владимиром требовалось предельное внимание, чтобы не сбиться с неё. Было бы крайне обидно заблудиться, дойдя почти до цели. Спуск с горы давался нам тяжелее, чем подъём: была опасность соскользнуть по мелкому гравию, упасть и пораниться. Ноги всё время были в напряжении, под тяжестью рюкзака подгибались в коленях.

…Едва не вырвался клич ликования у меня из груди, когда я увидел в полукилометре стелющийся дымок от костра. Подойдя ближе, увидели лагерь, уже достаточно обжитой. Натянутый большой тент из чёрного плотного полиэтилена служил одновременно крышей и экраном. Тепло от костра отражалось от завесы и растекалось внутри балагана. На длинной ольховой жерди у края костра висел большой котёл. В нём булькало какое-то варево, от которого исходил ароматный мясной запах. У костра было навалено с десяток сухих и сырых не очень толстых брёвен на дрова. Чуть поодаль на длинном поводу были привязаны две лошади. Удивило нас то, что кроме одного Ильи мы увидели ещё двух незнакомых людей. Один, небольшого роста, худощавый мужичок, был без левой руки. Рукав телогрейки был заправлен за пояс. Лицо заросло короткой и редкой бородкой. Лет ему, на мой взгляд, было около шестидесяти, но выглядел старичком-бодрячком. Илья представил его, назвав как-то необычно и по-простому – Тимка. Мне показалось это немного неуважительным по отношению к пожилому и однорукому человеку. Но тот не проявил ни тени смущения и подал руку в приветствии. Впоследствии всё встало на свои места – у коренных народов не принято величать по имени-отчеству. Илья всё же произносил это имя с уважением, с ударением на последний слог.

– Вообще-то правильно, по-алтайски, меня Тимекеем зовут, и отчество другое – вам не выговорить. Но в народе по-русски я Тимофей Силыч, – сам внёс ясность пожилой алтаец.

Я подумал: «Наверное, Илью тоже на местном языке другим именем зовут?»

Второй был высокий, полноватый и круглолицый, лет сорока. Назвался Толей, но Илья, смеясь, поправил:

– Туулай его зовут.

Оба явно походили обличьем на коренных алтайцев – скуластые, с узким прищуром глаз.

Перезнакомившись, гостеприимные хозяева балагана предложили нам обед, налив нам по полной чашке бульона и положив по куску мяса. Бульон был абсолютно пустой, то есть без картошки и прочих овощей. Из приправ только соль и лавровый лист. Но выглядел необыкновенно тягучим, наваристым, как бульон с холодца. Мне он показался вкуснейшим блюдом, которого ещё никогда не пробовал. Допускаю, что причиной тому мог быть и уже одолевший голод. На вкус слегка кисловатый и терпкий одновременно, с запахом дыма. Ещё обратил внимание, что бульон мгновенно застывает на губах, и это обстоятельство немного смущало и вызывало неприятие. Но как только доходила пища до желудка, тут же вся моя плоть наполнялась удовольствием, а запах, исходящий из котелка, ещё больше усиливал аппетит. Этот запах мне был ещё не знаком: не говядина, не баранина, тем более не курица. Я мог только догадываться, из какой дичи это было приготовлено, но явно не из рыбы. Да и вообще, рекой здесь и не пахло. Единственное, что походило на речку, – это бурный ручей, который виднелся метрах в ста от стоянки. Срываясь по крутому склону, натыкаясь на большие гладкие валуны, веками омываемые его холодной водой, уже довольно сильный поток распылялся на множество струек и брызг, отчего над ручьём поднималась седая туманная пелена. Я подумал, что это, возможно, приток Большого Абакана, к которому мы так стремились. Но ни о каких хариусах и прочей рыбе в этом ручье даже не могло быть и речи. Может быть, все вместе мы спустимся ещё и дойдём наконец до большой воды, где водится рыба?

На наших лицах, наверное, настолько явно было написано недоумение, что все трое хитро переглядывались и посмеивались. Я почувствовал, что нас ждёт какой-то сюрприз. Старик, решив, что достаточно испытывать наше терпение и любопытство, открыл истинную цель их пребывания в этом месте. Оказалось, они пришли сюда на охоту. И не на кого-нибудь, а на марала. Здесь на стыке двух краёв, в высокогорной тайге, где тёмный лес чередуется с альпийскими лугами, водилось их немало. Охота на марала во время гона на Алтае довольно распространена. Для подманивания рогача на выстрел они применяют специальный манок или «вабу», как они называют. Он достал из мешка трубу, чуть длиннее локтя, сделанную из кедра, тонкую с одного конца и расширяющуюся раструбом к другому. Зажав тонкий конец губами, извлёк звук, похожий на тот, что мы уже слышали от егерей. Только немного протяжнее и как бы со вздохом, закончив почти свистом. Немного помолчав, старик предложил нам принять участие в охоте. Была ли у них лицензия, мы не знали. Да и неудобно было заводить об этом речь. Нам польстило, что совершенно незнакомые местные охотники предложили поохотиться на такого экзотического для нас зверя. В тот момент я ломал голову над вопросом, почему они решили таким хитрым путём предложить нам это, устроив настоящее испытание? Из каких побуждений? Спросить Илью или старика так и не удалось, не было удобного случая.

Близился вечер. Старик наставлял нас на предстоящую охоту. Давал советы, часто переходя на воспоминания о своих былых охотах, не упустив при этом случая слегка похвастаться перед приезжими москвичами. Ружьё у нас было одно на двоих. Договорились, что я пойду вместе с Ильёй, а Володя, вооружившись своим, будет где-нибудь рядом со стариком. У него, кстати, за плечом висела старенькая одностволка двадцатого калибра с перемотанным изолентой прикладом. Третий из алтайцев, Толя, остался в лагере. Собак тоже оставили. Они поначалу полаяли вслед нам, но, будучи только что покормленными, быстро угомонились.

Примерно за два часа до наступления сумерек мы выдвинулись к месту охоты. Поднялись на невысокую гриву, покрытую берёзовым и осиновым редколесьем с зарослями черёмушника и облепихи. На общем жёлто-оранжевом фоне сочно выделялись своей зеленью одинокие кедры. Продвигались по сплошным зарослям папоротника и зелёного широколистного бадана. Ноги путались в высокой, почти в пояс, траве. Старик выбрал нужную, с его точки зрения, позицию и расставил стрелков в линию. Сам оказался в середине. Мы с Ильёй оказались дальними крайними номерами. Пока можно было говорить, я спросил у Ильи:

– Как старик будет стрелять одной-то рукой, если на него выйдет? У него же одностволка, вдруг понадобится перезарядиться. Как он это делает?

– Ничего, приспособился. Он давно уже так охотится. У него на шее ремешок. На него вешает ствол, натягивает, рукой прижимает к плечу. Твёрдо держит и стреляет метко. Ружьё ведь открывается легко – старенькое уже: рычажок сверху повернёт – оно и открылось. Запасной патрон берёт в зубы и, если надо, закладывает ими в патронник. Наловчился… – успел рассказать Илья.

Ещё хотел спросить, где старик руку потерял, но в этот момент слева рядом раздался тот самый рёв марала, сымитированный старым алтайцем. Илья поднял руку и проговорил:

– Дед поёт. Всё, тихо. Слушаем.

Издалека, мне показалось, что звук совсем не такой, как я его услышал в лагере охраны заповедника. Слово «рёв» под этот звук не очень подходило, на самом деле больше напоминало песню. «Если уж токование глухаря зовётся песней, то рёв марала более заслуживает такого определения. Но всё-таки марал – это бык. А про быка говорят: „он ревёт“», – пытался я разобраться в своих мыслях. Звук гулко разнёсся по горам, по долам и затерялся где-то в ложбинах и распадках. Какое-то время стояла гнетущая тишина. Пять или десять минут прошло… Старик снова разорвал тишину своей трубой. Листья берёз и осин зашептались между собой от лёгкого прикосновения закатного ветерка. И тут я услышал рёв живого марала. Он отозвался со склона противоположной горы. На каком расстоянии был от нас – сам я определить затруднился. Илья выручил, подсказал, что меньше километра. Детально его рулады мне не удалось расслышать. Прошло минут двадцать. Старик ещё раз приложился к трубе. Бык отозвался уже ближе. Теперь я отчётливо услышал его голос: он призывно и вызывающе протрубил о своём приближении. Мне показалось, что он вначале утробно рыкнул, а потом переливчато потянул на высокой ноте и, будто захлебнувшись, резко оборвал песню. Затем наступила снова тишина. Ни тот, ни другой не подавали больше голоса. Надвигались сумерки.

Я во все глаза смотрел в сторону приближающегося рогача, но, кроме высокой травы и кустов, ничего не увидел. Воображение рисовало картинку за картинкой: как бык выходит на нас, покачивая головой под тяжестью мощных рогов, втягивает носом запахи, выискивая среди них запах своего соперника, а ещё в надежде поймать тот единственный заветный и дурманящий запах будущей своей подруги, которую он в полной решимости готов был отбить. И я уже не хотел, чтобы вдруг грянул выстрел и разрушил эту гармонию. Но ничего пока не происходило, будто зверь, испугавшись чего-то или учуяв нас, убежал.

Сколько времени пролетело? В ожидании оно кажется вечным. Я почувствовал, что хочется какой-то разрядки: радость, что зверь останется живым начала сменяться лёгким разочарованием от несбывшейся удачи и неудовлетворённой охотничьей страсти. И всё же я ещё надеялся услышать выстрел, охотничья страсть возобладала. Ожидал, но он прозвучал всё равно неожиданно и резко, что я даже вздрогнул. Всего лишь один выстрел слева, затем там же что-то зашелестело, хрустнуло и стихло. Немного погодя, послышался голос старика:

– Парни, идите сюда. Однако, хорошо попал: далеко не уйдёт.

Все подтянулись к нему. Ситуация пока была совершенно не понятна: кто стрелял, куда попал? Хитро щурясь, раскуривая трубочку, указал рукой и оповестил:

– Хороший трофей будет, однако. Там он, в ста метрах лежит, – и не спеша стал спускаться в небольшой ложок.

Когда он успел всё это выяснить? Илья, обогнав всех, первым ринулся к поверженному рогачу.

Я засыпал Володю вопросами:

– Ты видел что-нибудь? Видел самого марала-то? Это старик стрелял?

– Нет, самого марала я не видел, слышал только, как он идёт и фыркает или дышит так громко. А потом – бах! – выстрел, топот и всё, – с заметным разочарованием ответил Володя.

– Неужели вот так, одним выстрелом, своей «двадцаткой» свалил? – выразил я сомнение. Ещё поразило то, что зверь вышел именно на старика. Как тот предугадал, где встать? Или бык шёл строго на звук, издаваемый манком?

Меня слегка лихорадило от избытка эмоций. И это при том, что я был в стороне от непосредственного места события и не видел деталей произошедшего. Но воображение на грани реальности дополняло упущенный недостаток, и мне представлялось, что этим охотником был я. Ещё будучи подростком, до службы, мне несколько раз удалось испытать счастливое чувство удачного выстрела. Но то было, скорее всего, по-детски наивное чувство победы над собой, что смог, сам научился и так далее. Азарта зрелого не испытывал. А в этот момент, несмотря на то, что зверь был добыт не мною, я впервые испытал настоящую страсть охотника, радость от такой удачной охоты. Уверен, что повлиял на меня и таёжный дух, и зверь внушительный, ранее мне не знакомый. И вообще, всё необычное, что связывало с этой охотой. Наверное, без этого переживания любой начинающий охотник не может состояться как охотник настоящий. И это не была алчность и ликование над добычей ради добычи, ради мяса, – об этом я вообще не думал. Это было какое-то необъяснимое чувство…

Уже глубокой ночью мы вернулись в свой лагерь. Молча, без лишней суеты и шума наскоро перекусили и улеглись спать. Какое-то время я лежал, устремив взор в ночное небо, пытаясь отыскать хоть одну звёздочку, но тучи плотно завесили небесный экран. Меня унесло куда-то вдаль, в размышления: я пытался осознать суть охоты. А возможно, я искал оправдания и своего, и всего охотничьего братства в том, что мы вторгаемся в природу и отнимаем у неё её же обитателей. Откуда вообще берётся эта страсть охотничья? Может быть, она передалась нам от наших предков, которые благодаря охоте и рыболовству выживали. Тогда можно сказать, что это сама природа наделяет тех или иных людей определёнными наклонностями, способностями, страстями: кому рыбаком быть, кому охотником, а кому – и тем, и другим (если не касаться других человеческих интересов и сфер деятельности). И это не что иное, как зов природы. Воспротивиться ему – значит пойти против природы. Может быть, каждому, кто услышал этот зов, самой природой дано моральное право заниматься охотой? А охота – это добыча, разными способами, но добыча. Тем, кому суждено стать охотником, наверное, должен пройти через это. Если мечтатель, решивший за компанию стать охотником, вдруг испугался крови или просто пожалел убитое животное, он уже не пересилит себя и тихо забудет о своей мечте. Это не его стезя… Но охотник – это не варвар и не убийца, он просто добытчик. Разве можно назвать таковыми Илью или Тимофея Силыча? А я? А друг мой, Володя? Мы же не варвары. А потом, сколько писателей, которых мне посчастливилось узнать по их рассказам и повестям об охоте, были охотниками! Но писали в своих произведениях больше о людях, о природе, о животных и птицах, но не преподносили охоту как убийство. На первом месте были эмоции и чувства. Да ведь я уже знал немало и таких охотников, для которых добыча вообще не важна. Это были просто охотники-романтики. Для них достаточно было просто побыть на природе, попить у костра чая в компании себе подобных, достаточно послушать работу собак и без выстрела вернуться отдохнувшим домой. А это больше относится к духовной стороне нашего увлечения… Но у любого из нас точно будут гореть глаза от упоминания об охоте (даже об охоте с фотоаппаратом), дрожать от волнения и азарта руки при виде любой дичи и каждого будут переполнять эмоции после удачного выстрела.