Таёжные были

Конечно, Илья и старик выглядели спокойными (или старались не выдать себя перед нами) и не испытывали таких эмоций – они прошли через это в далёком прошлом, каждый в своём детстве или юности получил первый опыт добычи, испытал удовлетворение от удачной охоты. Для них и для многих-многих других людей, для которых охота является средством существования, а может, и выживания, это вполне обыденное явление. И радовался старик, хитро щурясь, может быть, больше от того, что удачный выстрел имел практический смысл – добыли продукт… Но я видел, как горели его глаза азартным огоньком с того момента, как он рассказывал нам об особенностях этой охоты, вплоть до того, как разошлись. И когда сошлись после выстрела, я заметил мелкую дрожь в руке, когда он раскуривал трубку. Имея за плечами такой большой охотничий стаж и множество пережитых удачных мгновений, ветеран так же разволновался, как начинающий. Значит, дело вообще не в добыче! Может быть, страсть в охотнике будет жить до тех пор, пока он не почувствует, что ему жаль становится убивать дичь. Тогда человек перестаёт быть добытчиком. Во всяком случае, с ружьём. Но в душе, наверное, останется охотником-романтиком и вместо огнедышащего оружия возьмёт в руки фотокамеру? Или перо, чтобы писать мемуары… Может быть и так. В этом мне предстояло ещё убедиться в дальнейшей своей жизни. А как она сложится, время покажет.

Трудно сказать, до чего бы я додумался ещё, но мои мучительные поиски истины и сути этого древнего человеческого занятия незаметно прервал спасительный сон.

На другой день всем табором навалились на приготовление копчёного мяса по методике и рецептуре местных алтайцев. Руководил всеми старик. Методика несложная, но требующая как минимум двух-трёх дней засолки в тузлучном рассоле. А после этого коптится на тут же выстроенном из сырых ольховых жердей «станке». Уже прогорели пламенем сухие кедровые и берёзовые кряжи и начали отдавать жаром крупные угли. Быстро закидав «жаровню» приготовленными сырыми ветками ольхи, черёмухи, облепихи и чёрной смородины, настелили сырыми же толстыми жёрдочками стеллаж. Выложили на него нарезанное продолговатыми полосками филейное мясо. Сверху закрепили длинные жерди, и всё это сооружение укрыли брезентом. Получилась импровизированная коптильня.

К концу дня процесс копчения развился в полную силу и уже не требовал нашего присутствия и участия. К тому же дождь, робко накрапывавший с утра, к вечеру не на шутку разошёлся. Крупные капли барабанили по навесу, который в порывах ветра весь колыхался, вызывая некоторые опасения по поводу своей устойчивости. Из всей нашей компании спал крепким сном один флегматичный Толя, похрапывая в своём углу. Между теми, кто не спал, завязался разговор о жизни, о тайге. Говорил, однако, больше всех только старик:

– …Природа, она сильная, могучая. Это на первый взгляд она только красивая и ласковая. Всё даёт человеку: и мясо, и рыбу, грибы и ягоды, траву и дрова; вода и воздух – тоже от неё. Но она же в одно мгновение может и отнять у нас всё: и еду, и жильё, и даже жизнь. Мы все зависим от неё, поэтому и уважать её все должны. Любить – все любят: «Ах как красиво, ах какие ягодки вкусные!» Но не все уважают и почитают неписаные законы. Тогда природа и сгубить может. Сколько людей бесследно в тайге пропадает! Наш народ уважает тайгу, богов своих почитает, как учили нас отцы и деды, тяжёлым трудом добывали на пропитание или в казну, но лишнего не брали и нас этому учили. И она нам отдаёт свои дары. Но вот когда много берут и варварски – она противится. Это всё равно, что женщину силой заставить себя любить. В прошлом году вон там, у гольцов, – старик показал вдаль рукой, – вертолёт всё кружил. С него и горных баранов, и маралов стреляли. Кто это был, нам не известно. Но упал вертолётик-то! Закружил его вихрь, заломал винт и рухнул он на землю. Три дня искали. Пятерых нашли, и ни один не выжил. Вот так, не жадничай! Глядишь, и живы были бы те люди, если бы не пожадничали.

Старик умолк, сосредоточенно набивая трубку. Никто не проронил ни слова, все ждали продолжения. Я тоже потянулся за сигаретами. Илья, угадав мои намерения, попросил угостить сигареткой. Всем нам, видимо, понадобилось какое-то время, чтобы осмыслить сказанное, словно табак помогает закрепить единодушие, возникшее между нами в этой ночи у незатухающего даже под каплями дождя костра. Мне не терпелось спросить у рассказчика, где он руку потерял. Казалось, неудобно об этом спрашивать, напоминать, но я рискнул. Вопреки ожиданиям старик охотно заговорил:

– В начале войны многих охотников у нас оставили в тайге по брони мясо и пушнину промышлять, лес заготавливать да сплавлять, – повёл он свой рассказ, попыхивая трубочкой. – Мне двадцать три года только стукнуло. А я уже был хорошим охотником, и мне бронь дали. А весной сорок третьего по Лебедю плоты гнали. Трое нас на плоту было. Ударило на извороте в скалу, я и не устоял, рухнул в воду. Но успел выбраться сам, только руку и прижало между брёвнами. В крошево рука превратилась, плетью стала. Три дня до центра добирались – вот и загнило. Доктора и отсекли почти по плечо.

Ненадолго задумался старик, наверное, вспоминая прошедшие времена. Он открылся сейчас для меня совсем другим человеком, превратившись из маленького простодушного старичка в мужественного, крепкого и обстоятельного человека, достойного глубокого уважения. Даже про себя назвать его стариком было уже неудобно и несолидно. Хотелось назвать уже Тимофеем Силычем. Именно Силыч ему подходило, кстати. Будто сказкой повеяло о Добрыне Никитиче.

– Да, получается, Вы, Тимофей Силыч, как на фронте воевали, даже руку потеряли, – опередив меня, проговорил Владимир, которого эта история тоже зацепила за душу.

– Год заживало, не мог ничего делать – несподручно одной-то рукой, – смахнув воспоминания, продолжил старик. – Привыкал к себе новому. И охотничать, и дрова рубить, и многое другое – всему заново учился. К этому времени уже женой обзавёлся, стал её брать с собой в помощницы. Ружьё вот подобрал себе: лёгкое и надёжное. С тех пор оно со мной и живёт. С двустволки целиться не научился, да и тяжёлое оно для одной-то руки. Так и выжили. Теперь думаю, отними у меня вместо левой руки правую, также бы приноровился левой из ружья стрелять, но без охоты бы не остался. Нельзя в тайге без охоты жить. Для нас нет другой жизни. Это сейчас молодёжь больше глазом в город косит, не остаётся в селениях, тайги бояться начинают. Добрых охотников всё меньше остаётся. Больше хулиганов стало под видом отдыхающих. Браконьерят в лесах и на реках безобразничают. Раньше охотники друг друга знали наперечёт, по соседству промышляли и в чужие участки не заходили. Уважали. Зверя всем хватало. А сейчас алчность одолела людей. Много лезет в тайгу чужаков и на машинах, и на вертолётах. Кедровники рубят нещадно, сколько их уже выпластали. А ведь в тайге вся живность кедром жива. И людям на пользу. Но рубят, целыми леспромхозами рубят. Беречь его надо. Не дело это. Обидится природа, осерчает и лишит нас всего, – закончил старик тем же, с чего начал разговор, но выглядел он уже немного понуро. С некоторым недовольством, как мне показалось, стал снова раскуривать потухшую трубку.

Мне подумалось о том, что не для того ли они нас – москвичей – сюда заманили, чтобы высказать это всё наболевшее, в душе надеясь, что мы там, в Москве, замолвим за них словечко и поможем сохранить их большой, такой щедрый и гостеприимный дом под названием «тайга». Конечно, я слишком высоко о себе возомнил, подумав так. В тот момент с трудом мог себе представить своё будущее, и роль спасителя мне была вообще не известна. Многого не знал о жизни этих людей, но поверил Тимофею Силычу. Искренне захотелось больше познать и помочь.

Утром третьего со времени нашего прихода дня мы откушали уже готовое блюдо. Нам пора было собираться в обратную дорогу. Свои планы алтайцы нам не раскрыли. Щедрые, гостеприимные добытчики снабдили нас весомой долей вяленого, копчёного мяса, которую мы разложили по своим рюкзакам. Ещё я загорелся вынести с собой трофейные рога; так жаль было их оставлять, – алтайцы охотно подарили и их. Володя отговаривал меня от этой несерьёзной затеи, соизмерив тяжесть пополнившихся рюкзаков и сложностей, ожидавших на обратном пути. Действительно, нам с новым грузом желательно было без огрехов миновать территорию заповедника. Да и мало ли других ситуаций может возникнуть. К тому же начавшийся накануне моросящий дождь превратился незаметно в сильный и лил всю ночь как из ведра. На наше счастье, уже засветло прекратился. Импровизированную коптильню спас брезент, мы отсиделись под натянутым пологом, а вот тропа размокла и стала скользкой. Распрощавшись с охотниками, двинулись после сытного завтрака в путь. И всё-таки я потащил рога, водрузив их поверх рюкзака. Первые несколько сотен метров мне дались относительно легко. Но Володя, тем не менее, далеко вырвался вперёд. Несколько раз останавливался, поджидая меня. Проблема ещё была в том, что подъём в гору был крутой и скользкий. Несколько раз я падал на колени, разодрав их в кровь. Рога падали на землю. Один раз больно ударили по голове. Через километр я не выдержал, хотя до перевала уже было рукой подать. Понял, что не донесу. «Они меня, нет, нас обоих, погубят», – согласился я. Скрепя сердце и «со слезами на глазах» положил их возле большого камня. Интересно, кто-то увидел их потом? Может, они украшают стену чьей-то квартиры? Или до сих пор подпирают тот камень на склоне перевала? Что же – не судьба!

Уже по известному нам маршруту шагалось легко, если не считать раскисшую тропу. Тем более дорога домой кажется всегда легче – таёжный балаганчик в кедровом урочище стал для нас пусть и временным, но домом. Спуск с перевала также давался нелегко с потяжелевшей поклажей за спиной. Приходилось руками цепляться за корни, ветки и порой в буквальном смысле съезжать по уклону. Миновав крутые откосы и перейдя в более пологий спуск, помня об осторожности, мы сошли с тропы. Собаки вновь были на поводках. На сей раз нам не то чтобы кто-то встретился, но мы даже не услышали никаких голосов. Возле промежуточной егерской избушки мы были уже в полдень. После нас здесь никто так и не был. Это успокоило и придало уверенности. Обошлись небольшим костерком, чтобы вскипятить только чай, перекусили сухим, но калорийным и сытным пайком – копчёным мясом, показавшимся нам деликатесом.

Мы уже предвкушали прибытие в лагерь, завистливые вздохи и взгляды Игоря в ответ на наши рассказы. Усталости не чувствовалось и до незначительной преграды, которую таковой не считали, – реки Камга – дошли незаметно. Никаких опасений по поводу возможных злоключений в голове и быть не могло: всё шло удачно, и это нас несколько расслабило.

Подойдя к тому месту, где мы переходили реку, не узнали его. Не узнали и саму реку. Проливной дождь, хлеставший всю ночь, наполнил все ручьи, большие и малые реки мутной водой; камни, по которым мы перескакивали, скрылись под мощными клокочущими бурунами. Камга превратилась в грозную, бушующую реку, похожую на свирепого извивающегося и рычащего зверя, которого пытаются загнать в клетку. Переходить вброд было бы безумством: с тяжёлыми рюкзаками, с собаками снесёт запросто, и последствия непредсказуемы. Хоть и не широка стремнина, но без потерь не пересечь.

– Ха-ха-ха! – засмеялся я. – Вот тебе и скоро дома будем! Сейчас либо на перевал выше подниматься надо, либо ждать, когда вода спадёт. Что выбираем? А, Володя?

– Давай вверх немного пройдём, посмотрим, может, что-то подходящее для переправы найдём, – ответил напарник. – Да она любое бревно сметёт. Смотри, какая вода. Но что-то делать надо. Пошли.

Прошли уже полкилометра вдоль реки, но подходящего, а главное, более или менее безопасного, варианта не находилось. Перспектива вымокнуть и разбиться о камни под действием мощного потока не прельщала. Сбросив ношу, присели отдохнуть и подумать. Может быть, одновременно эта мысль пришла нам обоим в голову, потому что многозначительно посмотрели друг на друга, но я первым крикнул:

– Есть идея! Мы её перепрыгнем при помощи шеста.

– Точно, точно. Вполне реально. Три-три с половиной метра, наверное, удастся перепрыгнуть. Только, как собак перекинуть? – поддержал Володя.

– Свяжем два поводка. Надеюсь, хватит. И перетащим их по одной. Другого выхода нет.

Вырубили шест из черёмухи: гибкий и крепкий, правда, не очень ровный. Ещё прошлись по берегу в поисках лучшей площадки и узкого места. Окончательно определившись, решили потренироваться в прыжках на суше. Что-то более или менее сносное получилось с пятой попытки. Первым пошёл Володя. Разбежался, оттолкнулся. Почти удачно приземлился, чуть-чуть не долетев до противоположного берега: ногами плюхнулся в воду, ударившись о камни. Но успел выскочить, потеряв при этом шест – унесло. Ура! Есть почин!

Володя скорчил болезненную гримасу и стал снимать сапоги. Задрав штанину на правой ноге, показал уже расплывшийся багровый синяк.

– Как нога? Не сломал? – спросил я.

– Нога цела, только ушиб.

Приготовил ещё пару шестов. Немного разгрузив от крупных вещей рюкзаки, я успешно перекидал их на другой берег. Ружьё, завёрнутое в спальник, тоже отправилось следом. Предстояло, пожалуй, самое сложное – это переправить собак. Первой ждало испытание Ладу. Прицепив связку поводков к ошейнику и подтянув его, чтобы не соскользнул, другим концом, привязанным к шесту, подал Володе. Обошлось без особых нюансов. Одним рывком Володя буквально выдернул её из воды. Аза, увидев, что сотворили мы с её сестрицей, не давалась в руки, чтоб прицепить поводок. Она и в спокойной ситуации в воду шла неохотно, а сейчас, смекнув, что и ей предстоит то же самое, отбегала от меня. Применив некоторое усердие, кое-как «обуздал» её. Поскольку Аза была по комплекции погрузнее Лады, не обошлось без затруднений: она чуть дольше барахталась в воде, пока Володе удалось её вытащить. На берегу она чихала и кашляла, трясла ушами, шаталась, как пьяная, – досталось бедной собачке. На этом берегу из наших вещей уже ничего не осталось, всё переправили. Осталось дело за мной. Я разбежался, с ходу уперев шест в дно, прыгнул. Но когда я уже завис над рекой, шест начал терять опору, соскользнул с камня и меня плавно начало кренить наискось к берегу вдоль течения, и я с лёту плюхнулся прямо в стремнину. Моё разгорячённое тело сразу пронзила её холодная свежесть. Но опасность таилась в другом. Бурное течение подхватило меня, ударило о большой, наполовину торчащий из воды камень и всем речным напором придавило к нему спиной. Не знаю, как я выглядел со стороны, но, думаю, что похож был, наверное, на лягушонка, беспомощно барахтавшегося всеми четырьмя лапами, пытаясь за что-то зацепиться или наоборот оттолкнуться, лишь бы выпрыгнуть из бушующей стихии. Может быть, моему спутнику тоже так показалось, потому что в пылу «борьбы за живучесть», как когда-то на службе на учебных корабельных тренировках, я мельком заметил на Володином лице не ужас от случившегося, а едва скрываемую ироничную улыбочку. Он озабоченно метался по берегу в поисках шеста и кричал что-то успокаивающее. Возможно, на меня это подействовало ободряюще. Хоть я и ощутил себя одним из двух борцов, сошедшихся в неравной схватке, но в данном случае слабым борцом был я. А сильный борец – стихия, она мощным течением сдавливала мне грудь и била струями по лицу, пытаясь залить глотку водой и ослепить меня. Но я сопротивлялся, как мог. Нащупав опору на дне, раскинув руки, осторожно стал передвигаться вдоль камня, приближаясь к берегу. Тут и Володя подоспел, протянул какую-то корягу. Я крепко ухватился за неё, и он одним рывком вытянул меня на берег. Теперь мой спаситель, уже не сдерживаясь, откровенно захохотал, упав спиной на землю, задрыгал руками и ногами, наверное, изображая меня. К удивлению, я несильно расстроился из-за неудачного прыжка, тем более что самое неприятное было уже позади – Володин смех заразил и меня. Возможно, это была обыкновенная эмоциональная разрядка от стресса. Главное – мы все на другом берегу, слегка помятые, но целые. Это было большой радостью. К счастью, у Володи спички оказались не подмоченные – через некоторое время уже разгорался костёр и от развешенной вокруг него одежды уже исходил лёгкий парок.

До лагеря оставалось менее пяти километров. Подсушив одежду и подкрепившись обедом, поднимались по ручью. Собаки плелись сзади – после водной процедуры ещё окончательно не оправились и выглядели довольно вяло. Особенно неважно чувствовала себя моя Аза, которая то и дело трясла головой, выгоняя воду из ушей, и всё ещё чихала. Володя, шагавший впереди, неожиданно остановился и замер, подняв левую руку вверх. «Ну, конечно, он что-то увидел. Глухарь, наверное, сидит», – подумал я. И шёпотом спросил его:

– Что там?

– Медведь, медведь, – также шёпотом ответил Володя. Слегка пригнувшись, попятился чуть назад, давая мне обзор. Метрах в ста или чуть больше прямо по курсу я тоже увидел медведя, точнее медвежонка, величиной с крупную собаку. Он суетливо и испуганно перемещался из стороны в сторону, глядя в нашу сторону. Останавливался, привставая на задние лапы, и, фыркнув, снова пускался в бега. В конце концов, развернувшись к нам задом, заковылял влево от ручья.

– Так это же медвежонок! Где ты медведя увидел? – проговорил я.

– Да куда ты смотришь? Левее, левее смотри. Это, выходит, медведица стоит. – В словах Владимира послышалась некоторая робость или неуверенность. Я взглянул, куда указывал Володя, и увидел её. Было от чего растеряться: у кромки ручья неподвижно стояла и настороженно смотрела на нас огромная медведица…

…Я видел в зоопарке медведя. Он был очень крупный, но выглядел невзрачным и несчастным, каким-то домашним и не внушал страха. Трудно сказать, была ли эта медведица по размерам крупнее своего «клеточного» сородича, но в моих глазах в своей природной стихии она выглядела грозно и величаво, всем своим видом внушая превосходство над непрошеными гостями. Несколько минут она стояла, как изваяние, не выдавая своим поведением ни малейшего страха, ни враждебности. По всей видимости, она изучала нас, пытаясь своим звериным умом понять, какую опасность мы представляем для неё, а главное – для её малыша. Внутренний голос подсказывал, что эта «машина» в любую секунду может броситься на нас, если почувствует опасность для своего отпрыска. Нужно было показать своим поведением, что мы не намерены причинить им зла. Пока собаки не учуяли медведей и не взялись лаять со страху, я попятился медленно назад и негромко стал зазывать их за собой. Володя стоял, не шевелясь. Возможно, это принесло какую-то пользу: оценив ситуацию, медведица резко и негромко рявкнула, что явно относилось к медвежонку. Дождавшись, когда он опередит её, медленно развернулась и, как мне показалось, с чувством достоинства, степенно удалилась в заросли, до последнего не спуская с нас глаз.

– Фу-у, – разом облегчённо выдохнули мы. – Миновало.

Захотелось присесть, перекурить, успокоиться. Заодно и дождаться, когда медведица отойдёт дальше от нашей тропы. Собаки по-прежнему не ведали о случившемся. И слава Богу! Я уверен был, что пользы бы нам они не принесли своим шумом, но навредить могли. Неизвестно, как бы отреагировала медведица. А Володя явно был застигнут врасплох со своим ружьём: он сидел и рылся в своём рюкзаке в поисках пулевых патронов. Да, элементарная беспечность, которая могла дорого обойтись.

Наконец успокоив свои нервы и уверовав, что звери ушли далеко, тронулись дальше. На сей раз ружьё, заряженное пулями, Володя держал в руках наизготовку. И мы, нарочито громко разговаривая и подбадривая собак, миновали опасное место. Остаток пути завершили благополучно; все приключения, выпавшие на нашу долю, закончились. В лагере стояла тишь и благодать. Игорь отдыхал в чуме и наш приход не услышал. Буран также не проявил особого внимания, вяло поприветствовал хвостом, обнюхался с нашими собачками и улёгся на своё место под кустом. Так закончилась наша «рыболовная» эпопея, которая принесла нам с Володей массу приятных впечатлений и удовольствия. А также и некоторый опыт таёжной жизни.

Следующий день ушёл на вынос мешков с орехом к дороге и подготовку к отъезду из этого гостеприимного урочища. Наши доброжелательные соседи по лагерю оставались на следующий период. А мы утром дождались уже ставшего нам приятелем Пашу на его верном ЗИЛе, загрузились и отбыли в село, на постоянное место дислокации.

Через пару недель судьба раскидает нас по разным местам практики. Каждый из нас выберет на своё усмотрение промысловые участки, и мы расстанемся на несколько месяцев, занимаясь промысловой охотой. Всё то, чем мы успели позаниматься в тайге, какие работы проделали, что нового познали, какой опыт извлекли – всё это прямо или косвенно входило в курс обучения «охотничьему ремеслу». Но пока что это были познания о второстепенных навыках, необходимых в тайге, из области прикладных, а впереди нас ожидал главный этап в освоении профессии охотоведа, который давал понятие, каким трудом и потом даётся добыча таёжной пушнины. Этот этап вплотную сближал теорию и практику. Мне предстояло осваивать охотничьи угодья с другим моим однокурсником, тоже другом. Но это совсем другая история.