Грамматические вольности современной поэзии, 1950-2020
- -
- 100%
- +
Ненормативная неодушевленность
Ненормативная неодушевленность в ряде случаев отражает колебания, свойственные узусу при обозначении микроорганизмов, мелких существ и существ, употребляемых в пищу:
Новое оледененье – оледененье рабстванаползает на глобус. Его мореныподминают державы, воспоминанья, блузки.Бормоча, выкатывая орбиты,мы превращаемся в будущие моллюски,ибо никто нас не слышит, точно мы трилобиты.Дует из коридора, скважин, квадратных окон.Поверни выключатель, свернись в калачик.Позвоночник чтит вечность. Не то что локон.Утром уже не встать с карачек. Иосиф Бродский. «Стихи о зимней кампании 1980‐го года» 325 ; …Вселенная похожа на минтай,вокруг менты, под мышками – икра…В гусиных перьях – акваланг: «Взлетай,ныряй, мой ангел, ужинать пора». Александр Кабанов. «Представь меня счастливым в пятьдесят…» 326 ; Так выйти бы – на улицу, где шумневнятностью своей членоразделен,так нет ведь, я не выйду, я груш-шу,и алчно дома тишиной владею.Она регенерируется враз,и дыры от шагов уже бесследны,затянуты, неслышимы для глаз,и для ушей невидимы и слепы.Так вязко в ней захлебываться ей —ей-ей, уп-уп и буль – не задохнуться,расхлопнуть жабры, превратиться в лещь,рехнуться, тихо-тихо распахнуться.Я вышла бы – на улицу, где шум,где в воздухе висит его берлога,но я уже твоей водой дышу,и немотой не перейти порога. Надя Делаланд. «Так выйти бы – на улицу, где шум…» / «Тишина» 327.Во всех приведенных примерах грамматическая неодушевленность создает художественный образ. У И. Бродского она указывает на прекращение жизни человека, у А. Кабанова говорится об исчезновении мироздания и сравнение вселенной с минтаем сопровождается словами ужинать пора.
В стихотворении Н. Делаланд сочетание превратиться в лещь созвучно выражению превратиться в вещь. Название рыбы деформировано орфографическим преобразованием слова лещ в слово женского рода, чему способствует рифма со словом вещь – не только звуковая, но и зрительная, с мягким знаком. Кроме того, языковым подтекстом сочетания превратиться в лещь может быть глагол лечь, приближенный к старославянской огласовке (в старославянском языке – лéщи): в стихотворении описывается ситуация, которая фразеологически обозначена словами лечь на дно, т. е. ‘затаиться’, – речь идет о тишине и немоте, поэтому грамматическая неодушевленность мотивирована и образами отказа от жизни. Фонетический образ слова лещь, актуализированный мягким знаком (не меняющим нормативного произношения, но подчеркивающим его), противопоставлен ироническому звучанию груш-шу в начале стихотворения. Авторская форма груш-шу рифмуется со словом шум (а стихотворение называется «Тишина»). Огласовка на [ш] многих семантически значимых элементов стихотворения больше соответствует образу тишины, чем шума – ср. междометие шш, побуждающее к молчанию.
В следующем тексте грамматической неодушевленностью обозначается потенциальная добыча:
Не гонися за два зайца —оба зайца не споймаешь,оба зайца не споймаешь —только ноженьки истопчешь.Уж как первый будет заяц —это любушка твоя,а и другий будет заяц —это матушка с отцом. Александр Величанский. «Росстань стилизации» 328.Обратим внимание на то, что зайцы из поговорки становятся здесь образами самых родных людей, а семантическая несогласованность подлежащего и сказуемого в числе (а и другий будет заяц – / это матушка с отцом) концептуализирует существительное заяц, в результате чего формы существительных во фрагменте Не гонися за два зайца – / оба зайца не споймаешь можно понимать и как формы с абсолютивным (грамматически изолированным) употреблением именительного падежа.
В современной поэзии обнаруживается и тенденция придавать грамматическую семантику неодушевленности названиям существ, которых принято истреблять:
А редактор – сухофруктомсмотрит, словно на микроб:– Помашите-ка продуктом,да не этак, чтобы в лоб!..– Чтой-то будто странновато,ну-ка, ну-ка, на просвет…Вы же, батенька, новатор,наш ослябя-пересвет! Михаил Дидусенко. «Автор, сиречь „не-повторник“…» 329 ; Но вспомним, братья, про таракан безусый,Когда по переулкам серым, словно Бусов,Мы пятимся, слепые, вследСлепому таракану на обед. Владимир Кучерявкин. «И в шесть часов утра метро забилось дыбом…» 330.У Марии Степановой встречается и название крупного животного, используемого в хозяйстве, в винительном падеже, совпадающем с именительным:
Во селении то было, в поле, в лесе,Прокатилася карета, колесничка,Быстроходная крылатая пролетка.То из города едут, из Казани,С новым годом, с богатою казною,И будут ревизию делать:Уж и лес населен, и поток населен,И погост населен, и дуб не пустой,И гуляет, наветренный, по зелениДень-деньской, обгоняющий елени. Мария Степанова. «Во селении то было, в поле, в лесе…» / «Киреевский» 331.Ненормативная неодушевленность часто наблюдается при обозначении различных артефактов, изображающих языческих богов:
Мати моя, мати,Что бы мне сломати?То ли тын, то ли овин,То ли медный исполин. Наталья Горбаневская. «Мати моя, мати…» 332 ; Заснеженный, с вороной на носу,С гвоздикой под чугунною пятою,Я истукан как девочку несуИ как грудную грудию питаю.С густого неба кольцами питонаОн ринется в полуденном часуИ унесет, взнесет свою красуКак молоко на донышке бидона. Мария Степанова. «Заснеженный, с вороной на носу…» / «20 сонетов к М» 333 ; Другой по колбасе и пестицидамс высотки Эн таланта своегорасстреливал перуны. Андрей Чернов. «Прагматики, железные мужи…» 334.Иногда грамматическая неодушевленность при обозначении антропоморфных и зооморфных артефактов поддерживается и другими средствами, указывающими на неживое, например, согласованием существительного с прилагательным в среднем роде (первый из следующих примеров) или употреблением глагола-предиката как безличного (второй пример):
пожаловаться заболеваю болеюмол заболеваю болею ни мёда ни молокаподружился с лисичкой и приручил синичкуприкормил даже страшное буратино деревянную спичкужалко нельзя позвонить спросить откуда тоска Станислав Львовский. «болею заболеваю но говорю здоров…» 335 ; Под лампой в керамическом бардакеСидело две сплошные обезьяны.Скрестивши руки, словно капитаны,Смотрели обе все куда-то вдаль.<…>А то лежал, глядя на обезьяны,На их во мраке добрые фигуры,Которых там поблескивали шкуры.И было так прекрасно, хоть умри. Владимир Кучерявкин. «Под лампой в керамическом бардаке…» 336.Обезьяны в этом тексте – скульптурная подставка настольной лампы.
Словом орел в поэме Виктора Сосноры тоже названо изображение, точнее как бы изображение. Именно как бы, потому что слова орел, решка, обозначающие стороны монеты, являются условными терминами безотносительно к реальному изображению:
Жук ты жук черепичка,бронированный дот,ты скажи мне сюр-жизнь а отвечу о нет,сюр-то сюр а множится соци монетку крутя мы видим орела лицевая сторона – арифмет цены,и круженье голов на куриных ногах.Ах! Виктор Соснора. «Золотой нос» 337.В следующем тексте речь идет о троне в зверином стиле:
Право, какой упрямый,Прямо назад, на трон.Сел он на зверь багряныйИ говорит нам: «Вон!» —Наш фараон.Фа-фа-фа-фараон. Анри Волохонский, Алексей Хвостенко. «Фараон» 338.Артефактами предстают и образы словесного искусства, например слово соловьи:
облака что гонимы небесной ГАИпоголовие тучных бесшеихчеловеководителей – жертвенные бугаи(как начальство поблизости – ужас в душе их)подымаются в каждом глухие обиды своиначиная с младенчества – словно солдаты, в траншеяхотсидевшие зиму, комбатами пущены в ходнаступленья весеннего а репродуктор поетчто-то про соловьи Виктор Кривулин. «Весеннее шевеление» 339.В этом случае форма соловьи становится метонимическим обозначением всего содержания песни со словами Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат, / Пусть солдаты немного поспят340, а также указывает на концептуализацию этого образа в сознании человека.
Во фрагменте из поэмы Марии Степановой «О» грамматическая неодушевленность слова соловьи приобретает множественную мотивацию:
Открываешь глаза – и пора забираться в ковчег:Прибывает весна, накрывая тебя с головой,Приближается чех, наступает с востока КолчакИ раздетые немцы как колья стоят под Москвой.И ободранные, как бока, партизаны лесов.И убитые лётчики без кобуры и часов.Все, кто жалобы кассационные слал на закат,Все, по ком, словно колокол, бил языком адвокат —И не выбил отсрочки. И голая, словно десна,Постояльцев земля выпускает из стыдного сна.И они по предместьям за чёрной почтовой водой,Сотрясая заборы, свободно идут слободой.Но куда ни пойдут – сам-скобой запирается дверь,Лишь подветренный лес поднимает свои соловьи.Или это шумит безъязыкая малая тварь,И желает пощады, и бьётся в пределы свои? Мария Степанова. «Зоо, женщина, обезьяна» / «О» 341.Учитывая, что в этом контексте говорится о войнах и о мертвецах (по сюжету поэмы, эти образы возникают в сознании обезьяны, сидящей в клетке зоопарка), форма соловьи в строке Лишь подветренный лес поднимает свои соловьи тоже воспринимается как метонимическое обозначение песни со словами Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат. В норме объектом действия поднимать в переносном значении глагола может быть шум, именно это звукообозначение и представлено в следующей строке: Или это шумит безъязыкая малая тварь. То есть, действительно, словом соловьи здесь обозначен шум леса, поднимаемый ветром. Но упоминание безъязыкой малой твари после слова соловьи побуждает понимать это слово и как обозначение птиц, возможно обобщенное: птицы взлетают. При этом слово тварь, употребленное в его архаическом, не пейоративном значении, здесь может быть понято и как конкретное (‘птица’), и как собирательное (‘сотворенное’).
Грамматическая неодушевленность обнаруживается и при указании на птицу – метафору смерти из другой песни, авторство которой не установлено (Черный ворон, черный ворон, / Что ты вьешься надо мной? / Ты добычи не добьешься, / Черный ворон, я не твой!):
все осыпается но длитсяпоется в дым про черный воронпозабываемые лицаи разговорыпозабываемы дословночто беглый почерк по архивампохож на время но не злобноа так себе как привкус хинныйодной старинной лихорадкикак целый день в пустом июлесказали будет сладкий-сладкийи обманули Александр Месропян. «все осыпается но длится…» 342.Эти контексты со словами соловьи, ворон указывают на тенденцию языка к превращению символа в метонимию-индекс, компрессивно обозначающую культурный контекст функционирования символа. Употребление соответствующих слов как неодушевленных существительных в какой-то мере снижает пафос символов. Наиболее выразительное снижение можно видеть в стихотворении Виктора Сосноры:
В больнице, забинтованный по-египетски, —мне с суровостью, свойственной медицинскому персоналу,объяснили и обрисовали, как я висел, как индивид,в свете психоанализа и психотерапии,у меня то же самое состояние (СОС – стоянье)по последним данным науки нас и масс,имя ему – «суицид»,а, исходя из исходных данных, мне донельзя необходимо:«взять себя в руки»«труд во благо»а еще лучше «во имя»чтобы «войти в норму»и «стать человеком»а не болтаться как килька на одиннадцатом этаже,не имея «цели в жизни»зарывая «талант в землю».В том-то и дело. Я до сих пор исполнял эти тезы.Я еще пописывал кое-какие странички,перепечатывал буквицы на атласной бумагеи с безграничной радостью все эти музы – в мусоропровод. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .выбрасывал!И вот опять… очнулся на льдине. Виктор Соснора. «Несостоявшееся самоубийство» 343.Здесь имеется многоступенчатая метонимия: листы бумаги → стихи, написанные на бумаге → стихи, продиктованные Музой (музами) → музы.
Снижение символа метонимическим сдвигом и формой множественного числа усиливается парономазией во фрагменте все эти музы – в мусоропровод. Насмешливое переосмысление слова Муза содержит намек на архаическое произношение и написание Муса. Архаический подтекст добавляет иронии: мусоропровод предстает устройством для выбрасывания муз.
К символам можно причислить и воинские звания, поскольку они эмблематичны по природе. Условность званий получает гротескное изображение в таком, подчеркнуто анахроничном стихотворении:
Как щелкнет зубами и крякнет потом,На развилке задумаясь, витязь,Где встретил дорожный, где надпись притом,Тот камень, пред ним приказав: «Становитесь!»И он становился подмышкой с копьемИ надпись на нем прочитая.И думая сам в голове: «Ё-моё!» —Где резвые мысли бывают:«Налево задвинешь, ты там попадешь,Когда разбериха в народе,Что станут раскручивать всякую вошь,Куда она только ни ходит.А кинешь ли кости направо, тогдаУсатый дадут тебе маршал.И ты никому не прикажешь вреда,Ни лежа ли вдрызг, ни на марше.А прямо – тут просто не жизнь, а киноИ свежая с хрустом газета…»И витязь стоит, и похож на бревно,И мозги побриты. Владимир Кучерявкин. «Как щелкнет зубами и крякнет потом…» 344.Здесь слово маршал, употребляясь как неодушевленное существительное, сопровождается эпитетом усатый, противоречащим семантике условного именования и парадоксально олицетворяющего воинское звание. При этом, если маршал-знак предстает как бы живым существом вопреки контекстуальной грамматике неодушевленности слова, то в конце стихотворения витязь как будто развоплощается: И витязь стоит, и похож на бревно, / И мозги побриты.
Следующий пример иллюстрирует превращение человека в нечто неодушевленное при повышении его должностного социального статуса:
Кукушка кашляла в часах,Жила за совесть, не за страх!На небе кушал желтый месяцБольшой и черный черепах…И рос живот – в начальник метит!И видел он в голодных снахБерез обглоданные костиИ лес, который дурно пах!.. Владимир Гершензон. «Кукушка кашляла в часах» / «Из жизни животных» 345.Слово начальник обозначает здесь не человека, а его должность. Грамматическая аномалия затрагивает и категорию числа: она базируется на выражениях типа выйти в люди, позвать в гости, пойти в солдаты – с грамматической неодушевленностью существительных. В стихотворении норма была бы соблюдена, если бы слово начальник стояло во множественном числе: в начальники метит. М. В. Панов пишет:
Все эти сочетания построены по одной модели: глагол со значением включения + в (предлог, управляющий винительным падежом) + одушевленное существительное со значением члена группы, общности, объединения, совокупности; общее значение сочетания – включение кого-то в некоторую социальную категорию <…> Мн. число трансформировалось: оно обозначает, что именование может обобщенно относиться к нескольким лицам. Возможно: Его короновали в самодержцы, но невозможно: Его короновали в Александры Вторые.<…> Какой же падеж в этом сочетании? Гости, солдаты – обычно это именительный падеж множественного числа. Но именительный падеж не может управляться предлогом. Значит, не именительный падеж. Значит гости, солдаты здесь особый «специальный» падеж… <…> винительный падеж позиционно преобразован, но это винительный падеж в слабой позиции. В позиции нейтрализации, совпадения единиц: по форме совпали два падежа – винительный и именительный (Панов 1999: 213–214).
В следующем примере грамматическая неодушевленность слова двойник, возможно, вызвана тем, что его контекстуальная референция – не человек, а жизнь (жизнь – неодушевленное существительное):
Сила жизни. Но есть ее антипод —Жизнь все время свой хвост грызет,Льется, захлебывается, претЧерез край, – превращаясь в двойник, —Как зломудрый младенец,Как сладострастный старик. Елена Шварц. «Сила жизни, переходящая в свою противоположность» 346.У Нади Делаланд неодушевленность существительных мотылек и кузнечик связана с их употреблением в конструкции типа в горошек, в полоску при обозначении узора на ткани:
Не дари ты их мне – ни живых, ни мертвых,ни в тюремных горшках, распустивших нюни,ни в торжественных похоронных свертках,подари мне поле цветов в июне.А слабо – все поле? Чтоб днем и ночьюстрекотало, пело жужжало рядом,семантическое, ага, в цветочек,в мотылек, в кузнечик, в листок дырявый.Я бы этим полем твоим владела,любовалась, глаз с него б не сводила,и вдыхала запах бы и балдела,и бродила, и хоровод водила. Надя Делаланд. «Не дари ты их мне – ни живых, ни мертвых…» 347.Неодушевленными предстают существительные люди, эмигрант, местоимение мы, обозначающие объекты действия в поэтических высказываниях:
Немота, немота… А на улице храпМотоцикла, везущего люди.Погоди, алкоголя непокорный холоп,Воздымаются, слышь, непокорные груди. Владимир Кучерявкин. «Занавесил окно, чтоб не жарило солнце…» 348 ; этот город виноватдобрый город виноградгде нелёгкая носиланелегальный эмигрант Гали-Дана Зингер. «он – кремень из непращи…» 349 ; кто действительно видел а ктовсе мы озирал раздумываяумываясь мысленно стыдомвсевозможныемыбыли на вы на выходеуходя по-английскинемыслимыемы не былине все были домакажущиеся объёмы Гали-Дана Зингер. «кто действительно видел а кто…» 350 ; Марсиане в застенках Генштабаи способствуют следствию слабои коверкают русский язык«Вы в мечту вековую не верьтенет на Марсе ничто кроме смертимы неправда не мучайте мы» Григорий Дашевский. «Марсиане в застенках Генштаба…» 351.Такие тексты наглядно демонстрируют системную закономерность русской грамматики:
Между функциями С[убъекта]/О[бъекта] и различием одушевленности/неодушевленности существует определенное распределение, заключающееся в том, что признак «одушевленность» сочетается преимущественно с функцией С[убъекта], а признак «неодушевленность» – преимущественно с функцией О[бъекта]. <…> Обмен ролями – когда неодушевленный предмет выступает в качестве подлежащего в именительном падеже, а одушевленное существо – как прямое дополнение в винительном падеже – ведет соответственно к известному оттенку персонификации (Бондарко 1992: 49).
В строчках Владимира Кучерявкина из приведенной группы примеров грамматическая персонификация поддерживается противопоставлением немоты человека звучанию мотоцикла, причем это звучание метафорически обозначено словом храп, которое вне художественного образа может быть отнесено только к живому существу.
В примере из стихов Григория Дашевского вероятна фразеологическая производность обозначения объекта формой мы от выражения быть на вы: в стихотворении есть последовательность: мы / были на вы. Не исключено, что на такую форму повлияли и фразеологизированные реликты местоимений 1‐го и 2‐го лица в винительном падеже множественного числа, известные из Библии и летописей (за ны распят, иду на вы).
В следующем тексте, вероятно, на употребление слова бес как неодушевленного повлияла контаминация фразеологизма завиваться (виться) мелким бесом и название романа Ф. Сологуба «Мелкий бес»:
Зонт в холодной руке, и волосыЗавиваются в мелкий бес,И летят золотые полосыКрасным линиям наперерез. Игорь Булатовский. «Зонт в холодной руке, и волосы…» 352.Форма бес в винительном падеже у Марии Ватутиной, вероятно, употребляется как форма метафорически собирательного существительного:
Эммануил! Эммануил! Оглянись вокруг! Приглашаем тебя зарегистрироваться на Facebook. Если хочешь нас спасти и на крест взойти, Делай это, Эммануил, как все – в соц. сети. А у нас в Фейсбуке и`дет на брата брат, А у нас в Фейсбуке содом с гоморрою аккурат. А у нас легионы римские и пастухи, А за нас тут некому отмолить грехи. <…> Позабудь свой блог, позабудь свой крест, позабудь свой сад. Здесь загробный мир, и ступени в грядущий ад. Выводи на свет старосветских грешников в день шестой. Наша очередь останавливаться на постой. Отменяй все баны, фильтры и прочий бес. В воскресенье мероприятие «Христос Воскрес». Сколько будет лайков! Фоточек – хоть кричи: Целования, яйца крашены, куличи. Мария Ватутина. «Евангелие от Facebook» 353.Очевидна производность форм винительного падежа финн, тунгус, калмык от стихотворения Пушкина «Памятник» (эти слова, стоящие у Пушкина в именительном падеже, цитируются буквально, и к ним прибавляется и слово русский):
Памятник. Вот он стоит, качая головой.В лице, в фигуре смысла – кто там разберёт.Но проходит за годом год,А он стоит, а ты живой.Но я уйду, но я уйдуШагать по облакам стопою нежной.А тут пока с доверчивой надеждойГляжу на ныне дикий финнИ на тунгус угрюмый, на русский, на калмык.Любимые слова пою на свой салтык. Владимир Кучерявкин. «Памятник. Вот он стоит, качая головой…» 354.Возможно, ненормативная неодушевленность существительных в современной поэзии связана и с тенденцией русского языка к аналитизму, так как одно из проявлений аналитизма в морфологии – «не специализированные формы слов, а употребление омоформ, грамматическое значение которых уточняется выходом в контекст» (Акимова 1998: 86). Если это так, то омонимия именительного и винительного падежей является собственно языковой предпосылкой к проявлению аналитизма, а поэтическое употребление одушевленных существительных как неодушевленных создает благоприятные ситуации для развития этой тенденции.
Может быть, доказательством такой интерпретации грамматических сдвигов является следующий текст:
Ой, как по морю, по синему слою,ходит, эх, девица (с красивой головою).Ходит, бормотая, набалтывая слово,в котором светом светят изба и корова.– Отдай, сестрица, слово любому человеку,нерусскому татарину, жидовскому узбеку!Пусть он, болтовая, борматывая слово,станет превращаться в изба и корова .Но, эх, деви́ца, дéвица единственной главоюкачает возмутительно, мол: что это с тобою!?И всё время двигает, двигает ногами,уменьшаясь в воздухе, между берегами. Андрей Поляков. «Ой, как по морю…» 355.Здесь на фоне разнообразных проявлений аграмматизма и алогизма формой именительного падежа обозначены объекты, называемые существительными женского рода единственного числа (норма предполагает неразличение одушевленных и неодушевленных существительных в этой форме). Вероятным объяснением такого аграмматизма в контексте фольклорной стилизации представляется влияние диалектного оборота с именительным объекта (типа косить трава). Но при этом ощутимо и влияние винительного падежа неодушевленных существительных, совпадающего с именительным.