Грамматические вольности современной поэзии, 1950-2020
- -
- 100%
- +
ПРЕДИСЛОВИЕ1
Жизнь, расшибаясь о встречи,Жаждала смысла, дела…Шероховатости речи —Лучшее, чем я владела. Татьяна БекСовременная поэзия2, ориентированная на свободу языковых экспериментов, во многом противостоит стандартам мировосприятия, которые диктуются привычными языковыми структурами, в частности предсказуемостью лексических и грамматических связей в речи и тексте.
Лингвистическая теория часто опирается на исследование границ допустимого в нормативном языке. Поэты тоже исследуют границы допустимого – нарушая их. При этом поэты, предлагая увидеть мир в неожиданном ракурсе, исследуют не только выразительные, но и познавательные возможности языка.
Резкое возрастание степеней свободы по отношению к реальности делает искусство полюсом экспериментирования <…> Гениальным свойством искусства вообще является мысленный эксперимент, позволяющий проверить неприкасаемость тех или иных структур мира (Лотман 2000: 130).
В языке наиболее стабильна грамматика. Ее устойчивость «находит разительное подтверждение в том активном сопротивлении, которое оказывают грамматические структуры требованиям экспериментальной поэзии» (Якобсон 1987: 84).
Грамматические преобразования в языке, хотя и очень медленные3, а также игровые сдвиги и авторские эксперименты, не прибавляя и не убавляя языковых единиц, изменяют способ восприятия и отражения действительности, сложившийся в общем опыте носителей языка и, соответственно, закрепленный нормой. Кроме того, искусство в целом и поэзия в частности не столько отражают действительность, сколько творят собственный художественный мир.
Двадцатый век экспериментировал с грамматикой весьма активно и радикально. Футуристы, имажинисты, обэриуты с разных позиций объявляли войну грамматике:
[После футуристов и обэриутов. – Л. З.] нацеленность на «расшатывание», «разрушение», «ломку», «преодоление» грамматики вошла в языковое сознание или дала рефлексы в реальной поэтической практике многих поэтов (Красильникова 1993: 222).
По существу, современная поэзия с ее повышенной филологичностью – это своеобразная лингвистическая лаборатория, исследование языка в которой не менее продуктивно, чем научное. Поэзия часто пытается найти новое применение тому, что стихийно появляется в языке, и тем самым производит отбор функционально жизнеспособных элементов. Поэтому обращение к художественным текстам современных авторов оказывается полезным для постановки и решения теоретических и практических проблем лингвистики, касающихся осмысления новых языковых явлений. Как утверждал еще А. А. Потебня, «поэзия <…> является могущественным донаучным средством познания природы, человека и общества. Она указывает цели науке, всегда находится впереди ее и незаменима ею во веки» (Потебня 1990: 143).
Эстетическая функция языка способствует чувственному представлению грамматических категорий.
Современная поэзия, активно экспериментирующая со словом и грамматической формой, постоянно извлекает из языковых единиц и структур тот художественный смысл, который проявляет себя в нарушении правил сочетаемости и согласования форм, в конфликте между грамматикой и лексикой, в противоречиях между нормой и системой языка, в вариантности языковых единиц. Ю. Д. Апресян отмечал, что языковые аномалии – это «точки роста новых явлений» (Апресян 1990: 64), а Н. Д. Арутюнова – что они воспринимаются семиотически, являются знаками скрытого смысла (Арутюнова 1999: 90).
Употребление грамматических форм с отклонением от нормы и от узуса4 у поэтов часто сопровождается языковой рефлексией, выражением эмоций, иронической тональностью. Форма слова, на которой сосредоточено внимание авторов, нередко становится показателем отношения человека к жизни, выразителем социальных, идеологических и психологических факторов, а иногда и поведенческих установок.
Поэтому изучение поэтической грамматики имеет значение не только для лингвистики, но и для литературоведения, а также психологии, социологии и других смежных областей знания.
При цитировании поэтических текстов орфография, пунктуация и курсивное выделение воспроизводятся по тем источникам, на которые даются ссылки.
Выделение фрагментов текстов полужирным шрифтом мое – Л. З.
ГЛАВА 1. ИМЕННОЙ СИНКРЕТИЗМ
Язык мой – зверь мой. Зверь мой – язык и высок. <…> Язык мой пятнист и велосипедист <…> Зверь мой крылат и шоколад, членистотел и улетел.
Александр ЛевинРассмотрим поэтическое употребление кратких прилагательных, а также некоторых полных прилагательных – отсубстантивных поэтических неологизмов – как проявление именного синкретизма, характерного для современного поэтического языка.
Традиционно и в филологических исследованиях, и в преподавании подобные прилагательные в сочетаниях типа древесну сень считаются усеченными (см., например, Винокур 1959: 346–355), но я все же предпочту называть их краткими в соответствии с исторической достоверностью5.
В современной поэзии мы наблюдаем очень заметную массовую активизацию кратких прилагательных в атрибутивной функции.
Подсчеты, выполненные А. С. Кулёвой (Кулёва 2017), показали, что в XVII веке атрибутивная функция кратких прилагательных еще была обычным явлением в языке, в XVIII веке такая функция воспринималась как поэтическая вольность – нарушение языковой нормы, допустимое в поэзии6.
Мнение о том, что употребление кратких (усеченных) прилагательных вместо полных сначала определялось только потребностями ритма и рифмы, было и остается достаточно устойчивым, его поддерживали и сами поэты XVIII века, и многие филологи (см.: Винокур 1959: 346–355) – несмотря на очевидные факты атрибутивного употребления нерифмованных кратких прилагательных, равносложных полным. Немало примеров такого употребления приведено в монографии А. С. Кулёвой (Кулёва 2017). Постепенно поэтическая вольность становилось новой художественной нормой. А. С. Кулёва исследовала динамику атрибутивных кратких прилагательных и показала, что на рубеже XVIII–XIX веков возникали штампы типа небесна красота, люта смерть, жестока страсть, нежны взоры; краткие прилагательные оказались особенно востребованными поэзией раннего романтизма, а во второй половине XIX века, с приближением поэтического языка к разговорному, употребление таких форм переориентировалось с церковнославянской традиции на фольклорную; в это время развивалось также ироническое и сатирическое употребление форм. В поэзии первой половины ХХ века сокращалось количество усеченных прилагательных, но расширялась сфера их употребления, становились разнообразнее функции. Начиная примерно со второй половины ХХ века количество кратких прилагательных-определений увеличивается, расширяется их репертуар (Кулёва 2017).
В современной поэзии, смешавшей новое со старым, шутливое с серьезным, свои слова с чужими, активизировался традиционный поэтизм (штамп), казалось бы, давно ставший непригодным для серьезного высказывания. Однако в случае атрибутивного краткого прилагательного это традиционный поэтизм не лексико-фразеологический, а структурный. А само смешение всего, что принято различать, обернулось на новой стадии поэтического мышления востребованностью синкретизма, который был характерен для общеиндоевропейской и общеславянской стадии развития языка.
Устранение стандартной сочетаемости кратких прилагательных
Общеязыковыми фразеологическим реликтами именного синкретизма являются выражения типа средь бела дня, на босу ногу. Краткие прилагательные в этих словосочетаниях жестко ограничены лексически, вполне можно составить список таких слов, и он будет коротким7.
Современная поэзия сопротивляется фразеологичности языка как воплощению стандарта при создании и восприятии текстов. Сопротивление обнаруживается и в том, что поэты не мирятся с лексической и грамматической идиоматичностью реликтов, оставшихся от прежних систем.
Так, Валерий Шубинский заменяет постоянный эпитет из сочетания сине море на индивидуальный, создавая тем самым напряжение между фольклорной и авторской картиной мира:
Если что, не с ветром ганзейским споря,Пел, но с дурью минут и дней —Голубиный город у сера моря,Город снов и черных коней. Валерий Шубинский. «31 декабря 1987» 8.Наталья Горбаневская, воспроизводя языковую единицу сыр-бор в буквальном смысле (говоря о лесе, а не о скандале) и сохраняя дефис как знак лексикализованности сочетания, изменяет падежную форму:
Стебелёк из-под заборакак грибок из сыра-бораЗначит, нищим от собораотдадим остатнее. Наталья Горбаневская. «Песенка» 9.Тамара Буковская, употребляя архаизированную грамматическую форму в терминологическом сочетании смирительная рубаха, перемещает лексическое значение прилагательного с бытового уровня на символический:
Где силы взять, чтоб зиму пережить,не околеть, не одуреть от страху,не замечать смирительну рубаху,наброшенную ловко на пейзаж Тамара Буковская. «Роится снег, и рядится в одежды…» 10.Обратим внимание на то, что слова смирительну рубаху в этих строчках представляют собой метафору снега. Для архаизма типична связь изображаемой реалии с вечностью, независимость этой реалии от времени. Важен здесь и контраст высокого стиля прилагательного-поэтизма с экспрессивно-разговорными выражениями не околеть, не одуреть со страху. Отстраняющее слово пейзаж вносит в текст неразличение реалии с ее изображением и тем самым соединяет природу с искусством. Возможно, подтекстом этих строчек являются стихи Пушкина «Не дай мне бог сойти с ума…» и «Бесы»: в стихах Буковской сумасшедшей предстает природа.
В стихотворении Виктора Кривулина «Крыса» символический план грамматической формы представлен особенно отчетливо. Автором сакрализируется андеграунд, лидером которого в Ленинграде был именно Кривулин. При этом существенно, что магистральная линия в поэтике ленинградского андеграунда была связана с ориентацией на культурные ценности, воплощенные классической поэзией11:
Но то, что совестью зовем, —не крыса ль с красными глазами?Не крыса ль с красными глазами,тайком следящая за нами,как бы присутствуя во всем,что ночи отдано, что сталовоспоминаньем запоздалым,раскаяньем, каленым сном?Вот пожирательница сновприходит крыса, друг подполья…Приходит крыса, друг подполья,к подпольну жителю, что больюдуховной мучиться готов.И пасть, усеяна зубами,пред ним, как небо со звездами —так совесть явится на зов.Два уголька ручных ожгут,мучительно впиваясь в кожу.Мучительно впиваясь в кожуподпольну жителю, похожуна крысу. Два – Господен суд —огня. Два глаза в тьме кромешной.Что боль укуса плоти грешнойили крысиный скрытый труд,когда писателя в Русисудьба – пищать под половицей!Судьба пищать под половицей,воспеть народец остролицый,с багровым отблеском. Спасинас, праведник! С багровым ликом,в подполье сидя безъязыкомкак бы совсем на небеси! Виктор Кривулин. «Крыса» 12.В сочетании подпольну жителю происходит пересимволизация верха и низа – и на лексическом, и на грамматическом уровне. О низком – и в переносном, и в буквальном пространственном смысле (о подполье) – говорится высоким слогом XVIII века. Возвышение образа в этом сравнении маркировано и пунктуационно: запятая после слова пасть в строке И пасть, усеяна зубами превращает краткое предикативное причастие в атрибутивное. Такая пунктуация позволяет заметить зыбкость границы между определением и сказуемым: в данном случае решающая роль принадлежит только выделительной интонации, которая обозначена запятой.
В цикле Марии Степановой «20 сонетов к М», демонстрирующем отсылку к «Памятнику» Пушкина, формы кратких прилагательных-определений предваряются архаизмом ветхоем, еще более отдаленным по времени:
Я памятник воздвиг, и -ла, и -ну.В мышиной норке, в ветхоем жилище,И на ристалище, и на кладбище,Где ни была, куда ни помяну.Хоть за руку одну, твою, родну,Держатися на этом пепелище,Где кое-что во мне находит пищу,А я себя, как пиццу, протяну. Мария Степанова. «Я памятник воздвиг, и -ла, и -ну» / «20 сонетов к М» 13Такую структуру нестяженного полного прилагательного, сохраняющего в себе отчетливый след местоимения на пути его преобразования во флексию, можно наблюдать в фольклоре (см., напр.: Богатырев 1963).
Очень любопытно в этом тексте соседство слов одну и родну. Грамматическая близость форм усилена внутренней рифмой. При этом атрибутивность поэтизма родну ослаблена в пользу его номинативности, так как авторские запятые побуждают видеть здесь не только уточняющую конструкцию, но и перечислительный ряд. В этом контексте гораздо более определенно, чем в ранее рассмотренных текстах, создается ситуация для проявления кратким прилагательным его синкретического потенциала – комплексного представления имени-субстантива и имени-атрибута. При этом форма родну синтагматически связана в языке, а следовательно и в стихотворении Степановой, с фольклорным сочетанием на родну сторонушку. Только в этом фольклорном клише прилагательное метафорично в большей степени, чем у Степановой, и поэтому в стихотворении наглядно проявляется свойство синкретичного имени, описанное А. А. Потебней: «существительное, т. е. (первонач.) название признака вместе с субстанцией, которой и приписываются и другие признаки, ближе к чувственному образу» (Потебня 1968: 60).
Но все же у Степановой в этом тексте наблюдается скорее ситуация максимально приближенная к синкретизму, чем настоящий синкретизм. В современной поэзии встречается немало текстов, в которых синкретизм гораздо более отчетлив.
Совмещенная грамматическая полисемия и омонимия
Совмещенная грамматическая полисемия и омонимия – частое явление в современной поэзии.
Так, например, различие между прилагательным и существительным нейтрализуется в тексте Виктора Сосноры:
Вот мы вдвоем с тобой, Муза,мы – вдовы.Вдовы наш хлеб, любовь, бытие, —бьют склянки!В дождик музы́к, вин, пуль,слов славымы босиком! – вот! – вам! —бег к Богу. Виктор Соснора. «Муза моя – дочь Мидаса» 14.Слово вдовы можно читать в обоих случаях и как существительное, и как прилагательное. Тире между словами мы и вдовы не препятствует восприятию слова как прилагательного, потому что этот знак между подлежащим и сказуемым – обычное явление в поэзии ХХ века, особенно у Цветаевой, влияние которой на Соснору весьма значительно. Обратим внимание на то, что конструкции, воссоздающие условия для синкретического обозначения предмета и признака и для нейтрализации грамматического рода (в строке Вдовы наш хлеб, любовь, бытие), помещаются в контекст со словами Бег к Богу, то есть на сюжетном уровне речь идет о приближении к смерти как о возвращении к исходному состоянию, к творящему началу (В дождик музык, вин, пуль, слов славы / мы босиком!).
В стихотворении Александра Кушнера «Водопад» есть строки с неопределенной частеречной принадлежностью слов однолюб и нелюдим:
Чтобы снова захотелось жить, я вспомню водопад,Он цепляется за камни, словно дикий виноград,Он висит в слепой отчизне писем каменных и книг, —Вот кто все берет от жизни, погибая каждый миг.<…>Пусть церквушка на церквушке там вздымаются подряд,Как подушка на подушке горы плоские лежат,Не тащи меня к машине: однолюб и нелюдим —Даже ветер на вершине мешковат в сравненье с ним! Александр Кушнер. «Водопад» 15.Если в русском языке имеются и существительное нелюдим, и омонимичное ему краткое прилагательное, а слово однолюб вне контекста воспринимается как существительное, то в конструкции, объединившей эти слова как однородные члены предложения, каждое из слов распространяет свои признаки на другое. Грамматическая двойственность (или диффузность) этих слов дополняется неопределенностью их смыслового отнесения к субъекту. Однолюбым и нелюдимым (однолюбом и нелюдимом) здесь можно считать и водопад, и ветер, и субъект «я».
У Бахыта Кенжеева обнаруживается грамматическая двойственность слова членистоног:
И покуда Вакх, нацепив венок,выбегает петь на альпийский луг —из-под рифмы автор, членистоног,осторожным глазом глядит вокруг. Бахыт Кенжеев. «Седина ли в бороду, бес в ребро…» 16.С одной стороны, основа этого слова побуждает видеть здесь краткое прилагательное, так как омонимичного существительного в общеупотребительном языке не имеется, а прилагательное членистоногий17 есть. С другой стороны, в языке есть существительное осьминог при отсутствии современного нормативного прилагательного *осьминогий. Отнесение слова членистоног к автору, помещение этого слова в позицию уточняющего и, главное, обособленного члена предложения сообщает слову характер синкретического имени, находящего поддержку в словообразовательной аналогии.
Слово осьминог тоже становится прилагательным, при этом оно отнесено к восьминогому пауку, то есть при изменении грамматической принадлежности слова расширяется его значение. В том же тексте грамматически двойственно и слово истерик:
Пока не требует паýкак священной жертве Аполлон,его пример другим наука,а третьим, блин, оксюморон,<…>Как осьминог он, неудобен,истерик, мух и бородат,как вою глас его подобен,как слюни брызгами летят Владимир Строчков. «Пока не требует паука…» 18.Александр Левин употребляет прилагательные одинока, черноока, выполняющие предикативную функцию, в синтаксическом параллелизме и рифменном подобии с существительным лежебока. Тем самым создается грамматическая двусмысленность всех этих слов:
Замолчал мужик Вавила.Говорит ему Людмила:<…>Я, Герасим, одинока,я, Герасим, черноокаи совсем не лежебока,а не веришь – не женись! Александр Левин. «Рыбачка и мужик» 19.На восприятие краткого прилагательного как существительного влияет рифма:
Возможно ль жить, не положив границымеж холодом и хрупкой кожей рук?Страдательная роль певца и очевидца —озноб души распространять вокруг.Кто вовлечен в игру – столбами солянымизастыли при обочине шоссе,но кто промчался – исчезает в дыместупицей, искривленной в колесе.Из этих двух не выбрать виновата,когда я вижу: выбор совершенпомимо них, когда изменой брата,как лихорадкой воздух заражен. Виктор Кривулин. «Помимо суеты, где ищут первообраз…» / «Композиция с городом на побережье и морем» 20 ; сам наш старш Гавр, сын наш сам старшно ты сам Гавр, ты сам сын нашспроси, как я сам отыскалтебя средь скал, пока ты спалГавр спал устал, Семён сказалнаш Гавр упал у самых скалтут спал уставш сам сын наш старшкак вдруг ему стал тут так страштак, ни с чего, ну, ты сам знашьи началось, и мне не жальс тех самых пор, ну, эта блажьда сам ты врёшь, ну, вру, а что ж Света Литвак. «сам наш старш Гавр, сын наш сам старш…» 21.У Дмитрия Бобышева наблюдается синтаксический параллелизм атрибутивных кратких прилагательных с существительным:
И телесная звездаиспускает понемногуломоту лучей туда,по припухлу и отлогу,по отрогу… Дмитрий Бобышев. «Стигматы» 22.В данном случае граница между адъективностью и потенциальной субстантивностью слов припухлу и отлогу легко преодолевается не только параллелизмом с существительным отрогу, но и конструкцией с повторением предлога по, расчленяющим предложение таким образом, что определения припухлу и отлогу заметно отделяются от определяемого отрогу. Этой автономности немало способствует и замкнутость прилагательных внутри стихотворной строки. Следовательно, определения, проявляя возможную независимость от определяемого, сами принимают на себя функцию обозначения предмета, то есть приобретают свойства существительных. Обратим внимание на то, что члены рифменной пары отлогу – отрогу являются квазиомонимами (словами, различающимися одной фонемой). То есть звуковое сходство слов отзывается в стихах не только их семантическим подобием, как это обычно бывает при парономазии, но и грамматическим.
Все случаи совмещенной грамматической полисемии и омонимии вызывают сомнение в частеречной принадлежности соответствующих слов, и это принципиально важно. Сомнение естественно при синкретическом представлении грамматических значений:
Когда переход совершается на наших глазах, когда длинный процесс перехода своей серединой занял как раз переживаемую нами эпоху, тогда мы останавливаемся в недоумении над словом и не знаем, к какой части речи его отнести (Пешковский 2001: 142–143).
Наиболее приближено к древнему синкретизму употребление краткого прилагательного-существительного в позиции подлежащего, например:
Ну когда устанется навсегдаи вода перестанет ждатьи отстанет по берегу молодаза утопленником бежать,и станет тогда так легко лететь —как без камня над головой,как машина падает на Литей…и шумит летейской травой. Анджей Иконников-Галицкий. «Лает лампочка, и весь город спит…» 23 ; На фиолетовом лицеЧетвертый седовласНосил морщины мудрецаСвинец храня для глаз Анри Волохонский. «Дом и река» 24 ; Сперва как венценосная змеяСмотря со стороны иду к вам я.Ходя в яйце змеи пернат зарытыйСпит – как бы херувим, во мне сокрытый Анри Волохонский. «Павлин асана» 25 ; В просторе том предел для окНевидим ибо тамНигде не рдел ни солнца стокНи звездная желта Анри Волохонский. «Последняя видимость» 26.Обратим внимание на то, что ударение в авторском неологизме желта соответствует употреблению кратких прилагательных в предикативной, а не в атрибутивной функции.
Встретилось и существительное мужского рода желт:
Хлебушка краюху мне, черной сладости огнейнад летящей в ночь рекой, я и сам еще такой.Молока, что солнца желт разливает цвет парной.Что ты чертик, что божок, ты сегодня не за мной. Давид Паташинский. «Хлебушка краюху мне, черной сладости огней…» 27.Краткие прилагательные бывают омонимичны не только существительным, но и наречиям, соответственно в поэзии встречается их синкретическое представление:
свобода, значит… сова, не видя стекла,ткнется в окно деревянно – и отлетает в угол…в славянском шкафу, где заперты наши делавсё еще снится гражданская красная вьюга Виктор Кривулин. «Сова на шкафу» 28.Следующий пример демонстрирует двойственную грамматическую принадлежность слова в позиции анжамбемана – стихового переноса, когда границы строки не совпадают с границами предложения или синтагмы:
затем приснится солнце горячо роняющее жидкую коронукогда я подошел и тронулза каменное тонкое плечо Давид Паташинский. «пришел домой свеча одна горит…» 29.Слово горячо здесь можно прочитать и как краткое прилагательное, и как наречие.
На границе строк возможна и потенциальная субстантивация наречия, омонимичного прилагательному:
Но с ним хозяин не играетИ в блюдечко не наливаетС бараньим мясом горячоБурлящее в горшке харчо Михаил Крепс. «Русский Пигмалион» 30.В обоих примерах потенциальная субстантивность слова горячо получает сильную рифменную поддержку существительными плечо и харчо.
Несовпадение ритмической структуры текста со структурой синтаксической является решающим фактором грамматического синкретизма, свойственного слову тихо в таком контексте:
У медведихи и ухослышит дышащее тихо тёплое, теплее пуха, эхо —и лесное мухо,и заплаканное мыхоходят в лабиринтах слухав мягких тапочках из меха. Екатерина Боярских. «Малая медведиха» 31.Причастие дышащее – это слово, которое может активизировать и глагольные, и адъективные свойства. И те и другие оказываются релевантными в пределах строки (дышащее [как?] тихо и дышащее [что?] тихо). Приоритетно, конечно соответствующее норме прочтение слова тихо как наречия. Однако автор настойчиво вводит в текст существительные на -хо: эхо, мухо, мыхо, на фоне которых и слово тихо может быть воспринято как существительное.