Будни рэкетиров или Кристина

Не удостоив мужа ответом, Кристина мыслями вернулась к Андрею. Едва наступил Новый год, она позвонила в квартиру на Лепсе, но там сработал автоответчик. Либо Андрей укатил с приятелями, либо упорно игнорировал телефон. Кристина предпочитала первое, – «Пусть лучше напьется, лишь бы один дома не торчал».

– Кристичка? Простудишься, по честному.

– Да, Кристина, давай к нам, – вторил ему грубоватый мужской голос, принадлежавший двоюродному брату Василия Васильевича, Ивану Митрофановичу Растопиро.

Тут, очевидно, следует уточнить, что дорогой кузен Вась-Вася Иван Растопиро упал Бонасюкам, как снег на голову. В самый канун Нового года. В качестве эдакого самобытного новогоднего подарка.

Иван Митрофанович был старше Вась-Вася на семь лет. Их матери были родными сестрами. Детьми Ваське и Ваньке случалось бегать одними огородами. Сестры долгое время проживали в пригороде, под одной крышей. Пока, в первой половине пятидесятых, вскоре после кончины товарища Сталина, отца Вани, капитана Митрофана Растопиро, ни перевели из Киева в Запорожье. Не лишним будет добавить, что трудился капитан по лубянской части.

Дорожки братьев надолго разошлись. В 59-м Митрофан Растопиро повесил китель на крючок, устроившись инспектором первого отдела Запорожского металлургического комбината. Его единственный сын Иван, окончивший школу годом позднее, тоже было подался на комбинат. Но, мартены и домны пришлись новоиспеченному металлургу не по вкусу.

Да что я, по-твоему, дурак, до гробовой доски у печки корячиться?! – заявил Ваня отцу после приблизительно двух недель работы. Лента «Весна на Заречной улице»[15] не сходила с экранов кинотеатров, но Иван обману не поддался: «В жопу эту металлургическую романтику. В гробу я ее видал».

Отец перевел сына в отдел охраны труда, но и там Ванька вскорости взвыл. Промучившись кое-как до июня, Иван поступил в мединститут. В те времена медики котировались ниже травы, блата никакого не требовалось, взяток тоже. Таким образом, проблем с экзаменами не возникло.

Получив диплом о высшем образовании, Иван Растопиро очутился на распутье. Перспектива врачевать в какой ни будь забытой Богом дыре его ну абсолютно не впечатляла. Тем более, что в медицине он звезд с неба не хватал и чувствовал, что навряд ли когда нахватает.

Пойду-ка я в армию, батя, – сказал Иван Митрофанович и, не долго думая, написал соответствующий рапорт. После Чехословакии и Даманского полуострова[16] армия росла, в офицерах была нехватка, и, вскоре, лейтенант медицинской службы Иван Растопиро уже служил на Краснознаменном Тихоокеанском Флоте. В щегольском черном кителе с двумя шеренгами золоченых пуговиц Ваня казался настоящим морским волком. Сфотографировавшись, он выслал фотографию родителям, в Запорожье. Те, чуть было, не заплакали. Через год Растопиро женился. Жена подарила ему двоих детей.

Время шло незаметно, дни тянулись, а годы летели. В 89-м, на самом излете Перестройки капитан второго ранга Растопиро убыл с флота согласно возрастному цензу и выслуге лет. Продал квартиру во Владивостоке и перебрался в родное Запорожье.

На гражданке кавторанг похоронил жену. Дети выросли и упорхнули из родительского гнезда. Растопиро остался бобылем. Вот он, деятельный, как большинство офицеров-отставников, и взял себе за правило (пенсия была невелика, но на хлеб, масло и билеты хватало) мотать по взъерошенной переменами стране, навещая многочисленных ближних и дальних родственников. Причем, Иван Митрофанович не имел обыкновения заранее сообщать о своих визитах, обрушиваясь на ничего не подозревающую родню, как пламя и пепел на головы помпеянцев. В канун Нового 94-го Иван Митрофанович избрал в жертвы чету Бонасюков.

Кристина, только-только распрощавшись с Андреем, поспешила домой на Оболонь, где и застала мужа в компании незнакомого ей мужчины. Кузена Ивана она никогда в жизни не видела. Вася и незнакомец сидели за обеденным столом, сервированным литровой бутылкой «Арктики» и парой граненых стаканов.

– Так вот ты какая?! – Незнакомец покачал коротко стриженой седой головой. – Ну, красавица! Настоящая красавица!

Кристина опустила сумку с продуктами на табурет.

– Давай, Василий, представь своей хозяйке.

Так она и познакомилась с кузеном из Запорожья. Мужчины (главным образом Иван Митрофанович) позвали ее к столу. Кристина отказалась от водки, но присела, поддержать компанию, и принялась украдкой разглядывать кавторанга. Иван Митрофанович оказался мужчиной видным. Одного роста с Вась-Васем, но, если Бонасюк был словно вылеплен из студня, только чудом удерживавшегося под бледной кожей, то кузен по твердости не уступал железу. Не по возрасту крепкие мышцы, широкий торс, дубленое морскими просторами лицо и квадратный волевой подбородок (вместо Васиного крошечного, безвольного), украшенный чисто боцманской бородкой, производили благоприятное впечатление. Если в кузенах и присутствовало нечто родственное, то оно было на совесть замаскировано. А вот глаза кавторанга не понравились Кристине с первого взгляда. Глаза были невыразительные, рыбьи. Холодные, как ледышки, и такие же бесчувственные.

«Глаза – зеркало души», – частенько говаривала кума Анька. Поводов оспорить эту нехитрую истину у Кристины до сих пор не возникало.

– Ай да красавица! Вот, значит, как живете…

Тон, каким была сказана последняя фраза, заставил ее насторожиться. «Маловероятно, чтобы Вася стал хвастать кузену, с которым не виделся много лет, как он на самом деле живет», – все же решила Кристина, подумав, что знай она о прибытии кузена заранее, только бы ее на Оболони и видели.

«Поехала бы с Андреем, и голова бы ни о чем не болела. Выкинула б куда подальше всю эту чушь про склонность Бонасюка к суициду. Даже подНовый год…» Кристина когда-то прочитала в журнале, что процент самоубийств в канун Нового года значительно выше среднегодовой нормы. Если в отношении самоубийств, конечно, можно применить понятие «норма». В принципе, этот фактор легко объясним наличием у каждой медали как минимум двух сторон, и Новый год не исключение из правила. Именно эти соображения и привели Кристину на Оболонь. «Не дай-то Бог, вернуться 2-го домой и обнаружить супруга, висящим на ремешке в кладовке. С синим лицом и языком на уровне подбородка. Не дай-то Бог».

Застав мужа в обществе двоюродного брата, она почувствовала досаду. – «А я Андрюшу отправила. Вот дура».

«Все то ты врешь, подруга. Знай ты про брата заранее – еще быстрее бы прикатила. Иначе, как бы Васек кузену-отставнику пропажу молодой жены объяснял? Что бы такое выдумал? Эти многочисленные Бонасюки, разбросанные по всему бывшему Союзу, никогда не видятся, друг другу не помогают, но, зато, каким-то совершенно загадочным образом, знают друг о друге всю подноготную. А чего не знают, о том догадываются. Или додумываются, перемывая косточки родственникам на уровне последней модели „Индезита“. А то еще и качественнее».

«А у нас из избы сор выносить не принято. Так что знай, ты, коза, о визите Васькиного кузена, каким бы старым тупым солдафоном он ни был, ты б мигом прискакала».

«Ой, мама, что люди скажут?!».

«Да пошли эти люди к чертовой матери».

«Пошли не пошли, а тебе с Васей и его кузеном теперь до утра зависать. Вот и думай сама, кто куда пошел, в конечном счете».

Решившись на доброе дело ради Васи, Кристина и злилась за свою доброту на него. Такое случается частенько.

«НИЧТОЖЕСТВО».

Тем более, что Василек, распив с кузеном литровую бутылку «Арктики», как прилег на диване, так и клевал носом перед телевизором.

«С праздником, Кристина Всеволодовна»

Кристина заступила в наряд по кухне. Пока в четырех кастрюлях поспевал кипяток, она, на скорую руку, прикинула список новогодних яств. «Вонючку сделаю, – загибала пальцы Кристина, – «оливье», «шубу». Горошек, кажется, есть. Можно было бы винегрет покрошить, но его все равно никто никогда не ест. Селедочку под луком, бутерброды со шпротами. Маринованные помидоры в гараже, опята там же, не забыть сказать Васе, чтобы принес. Майонеза у меня восемь пакетов, жалко, что не десять…» Из горячих мясных блюд она выбрала плов по-туркменски, утку с яблоками и курицу, фаршированную Артеком с ливером. Кулинарные замыслы даже подняли Кристине настроение. Такова уж была госпожа Бонасюк. Домашняя стряпня была ее стихией.

«Хотя, если руку на сердце положить, до чего же, в сущности, этоидиотское занятие – готовка праздничного ужина. – Усмехнулась Кристина, вооружившись разделочной доской. – Этого не знают домохозяйки на Западе, этот вопрос я бы не стала обсуждать с мажорками, привыкшими набивать пузо полуфабрикатами из супермаркета. Это тема для посвященных».

«Горбатишься на кухне как проклятая, – продолжала Кристина, – чистишь, варить, перемалываешь вручную и на комбайне, жаришь, шкваришь, до выпадения вен и ломоты в спине, и все только ради того, чтоб через какую-то пару часов, от усталости с ног валясь, перемывать горы грязной посуды».

«За-ме-ча-тель-на-я традиция».

«Кухонный садомазохизм».

«А мне все равно нравится».

Раздумывая таким образом, Кристина без устали орудовала ножом, в то время как кузены что-то пьяно бубнили из гостиной. Она отставила ингредиенты салатов и уложила на противень утку. Вывернула несчастную птицу чуть ли не наизнанку и принялась набивать заранее порезанными дольками яблок. Затем, сделав с десяток надрезов, вставила в них чеснок. И, наконец, обильно обработав солью и хмели-сунели, переправила тушку в духовку.

Кристина не успела разогнуться, когда Иван Митрофанович вошел на кухню. Беззвучно, как диверсант из боевика. В следующую секунду крепкая ладонь «морского волка» улеглась ей на левую ягодицу.

– Ну-с, кузина, как продвигаются дела? – поинтересовался Растопиро слегка заплетающимся голосом.

«Мои или моей задницы?».

Отметив про себя, что алкоголь воздействует на кавторанга стандартно, то есть, хоть руки привязывай, Кристина отодвинулась к окну. Назвать прикосновение приятельским у нее не поворачивался язык.

«Так ты еще и разбойник, – решила для себя Кристина. – Седина в бороду, бес в ребро. Ладно, будем на чеку».

Рыбьи глазки экс-кавторанга светились грубоватой отеческой нежностью, эдаким пьяным товариществом напополам со слабо прикрытым предложением: «А почему бы и нет, а?».

Нашалившая рука, соскользнув с халата, отправилась восвояси.

«Зря я Андрюшу отправила», – в который раз пожалела Кристина.

– Помощь нужна, красавица?

– Смотря в чем…

– А в чем, красавица, скажешь.

Кристина указала на миску вареного картофеля:

– Мелко накрошить сумеете?

Из гостиной донесся храп Вась-Вася, похожий на грозовые раскаты.

– Не умеет пить Наука, – покачал головой Иван Митрофанович, и, засучив рукава, взялся за дело. Он уже два года, как остался без жены, и приучился стряпать сам. Причем, на приличном уровне. Тут сказывалась многолетняя флотская практика: первое, второе и компот. Никакой сухомятки. Прием пищи – дело святое. Так что кухонные обязанности оказались кавторангу не в новинку, и дело у них заспорилось.

Поскольку Иван Митрофанович, ловко шинкуя все, что только ни подбрасывала Кристина, не уставал прикладываться к бутылке (а он привез в подарок Бонасюкам картонный ящик «Арктики»), язык его развязывался все больше и больше. Впрочем, руки пока не утрачивали сноровки, и Кристина, с легким ужасом ожидавшая, когда же отставной военврач отсечет себе пару фаланг на пальцах, в конце концов успокоилась.

Кухня наполнилась флотскими побасенками кавторанга, сальными матросскими шуточками, а ближе к полуночи, и откровенными заездами в адрес кузины – Кристины: «А почему бы и нет?».

Кристина услыхала, например, как кавторанг ловил диковинных заморских рыб на траверзе острова Камаран, сидя прямо на кранцах большого авианесущего крейсера: «…и поверь, красавица, если клев был поганым, так капитан разворачивал посудину, и мы шли в другой квадрат Красного моря».

Кристина недоверчиво улыбалась кавторангу, в сущности, рыбная ловля была ей до лампочки, будь то русло Старика под домом или далекий Баб-эль-Мандебский пролив.

– Но, уж ты мне поверь, – гнул далее кавторанг, – если бы мы сейчас там ходили, никакая американская свинья и пикнуть бы не посмела. Сидел бы Садам Хусейн, как у Бога за пазухой. И в ус не дул.

Три года назад, во время войны в Персидском заливе,[17] Союз, если мне не изменяет память, еще был на картах. – Попробовала возразить Кристина, заправляя «оливье» майонезом. – И не особенно на него Буш озирался.

Вот именно, что на картах! – с болью сказал кавторанг. – А Буш? Буш этот – американская скотина. – Иван Митрофанович отвлекся от распятой на терке свеклы, чтобы наполнить очередную рюмку. – Распоясались они теперь, к чертовой матери. И о каком это Союзе ты говоришь? К 91-му от Союза одна тень осталась. Ты уж мне поверь. Давай Сонни Листона из дома престарелых достанем, если он живой, конечно, перчатки ему на руки, капу в рот, и пускай Эвандера Холифилда[18] уложит.

Оба имени Кристине ни о чем не говорили и она предпочла не спорить.

– Союз?! Какой уж там был Союз?! Пародия одна. Горбачев во всем виноват. – Со злостью добавил кавторанг. – Ну, и эти три гада, ясное дело. Из Беловежской пущи. Ельцин, Кравчук и этот третий, с такой точно фамилией, как у предателя из «Молодой Гвардии». Но, ты погоди. Подымет их народ на вилы. Ты уж мне поверь!

Кристина пожала плечами. В начале 90-х она половину времени проводила в автобусах, на пути в Польшу и обратно, а вторую выстаивала на базаре. Когда вы обвешаны сумками с ширпотребом, будто камикадзе тротиловыми шашками, а пачка долларов у вас хранится в трусах, о судьбах государства скорбеть недосуг. Она и не скорбела. НА КОЙ ХРЕН ТАКОЕ ГОСУДАРСТВО ВООБЩЕ СДАЛОСЬ, ЕСЛИ В НЕМ НАДО ВЫЖИВАТЬ, А НЕ ЖИТЬ ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ, она, правда, тоже не думала. Задача стояла на кусок хлеба заработать. И ног не протянуть. Вот она и зарабатывала. А о судьбах мира пускай у отцов нации головы болят. Они, отцы, по базарам не шастают, в очередях на таможнях не загорают. Им один фиг больше заняться нечем. Ну, так и флаг тем отцам в руки. И матерям их тоже по флагу. В известные, понимаешь, места.

– Разделили между собой Союз, будто торт, чтобы отломившимися кусками не делиться, – вел дальше Иван Митрофанович, – и нет Союзного государства. Одним махом, ради карманов своих сраных, такую державу перечеркнули.

Кристина подумала, что в словах кавторанга уж очень много пафоса.

– Горошек откроете, Ваня? – она пододвинула Ивану Митрофановичу пол-литровую банку горошка. Нагнулась, передавая консервный нож. Успела поймать острый взгляд Растопиро, побывавший в разрезе ее халата.

«Ах ты бабник старый», – беззлобно подумала Кристина.

– Как по мне – эта держава сама себя перечеркнула.

Иван Митрофанович взялся за ключ.

– Это потому ты так думаешь, девочка, что не была на Средиземном море в октябре семьдесят третьего.

– А что было в семьдесят третьем? – вяло поинтересовалась Кристина. Она помнила, что на кухне где-то завалялись две банки «лосося в масле», а найти никак не могла: «И куда это я их засунула? Вот чертов склероз».

В семьдесят третьем арабы Израилю войну Судного дня устроили. Рамадана, понимаешь? Египет и Сирия хотели маланцев к чертовой бабушке с карты стереть.[19]

Иван Митрофанович недолюбливал евреев. В принципе, ничего худого те ему не сделали. «Ничего личного», как говорят американцы. Просто недолюбливал, и точка. Арабов, впрочем, как вскоре выяснила для себя Кристина, кавторанг тоже терпеть не мог, обобщенно относя к обширной конгломерации «черножопых», куда, в принципе, можно зачислить кого угодно.

– А в результате, маланцы черножопым Судный день устроили. Нарезали по ушам, мама не горюй. Так наши десять дивизий по тревоге подняли! Как положено! Чуть третья мировая не началась!

– И что, хорошо бы это было?

– Да дело не в том, хорошо или плохо! Тогда была сила, а сейчас ни черта нету. Потому и бомбят, кого хотят. – Кавторанг в сердцах повел ключом. Край крышки выгнулся кверху, сразу захрустело стекло.

– Ваня! Вы мне осколков в горошек накрошите…

– Не накрошу. – Иван Митрофанович снял крышку и провел по ободу пальцем. – Ух уж эти мне, понимаешь ли…

– Вот вы, Ваня, – Кристина пододвинула миску, в которой вымешивала салат, – все о силе твердите, была сила, а теперь нету силы… А зачем она нужна? Просто так, чтобы все боялись?

– Ну… – растерялся кавторанг.

– Я, конечно, под флагом Родины родной по морям не плавала, но… я почти в это время на ткацкой фабрике корячилась. За нищенские копейки. И, если хотите знать мое мнение, то никакого безработного из Гарлема вы бы на ту фабрику и калачом не заманили. Под дулом пистолета, разве что. Так что мне лично не ясно, кого вы там защищали и ради чего третью мировую развязать собирались, вы, Ваня, уж извините за политическую безграмотность.

Прозвучало это как откровенный вызов, но Иван Митрофанович не поднял перчатки. Он насупился, в обиде, и предпочел сменить тему. Понюхал вскрытую банку горошка и сказал с возмущением:

– Вот дегенераты, да?!

– Скис?

– Не скис. Суповой всучили.

Пока Кристина разглядывала банку, Иван Митрофанович, как бы невзначай, двинул вперед колено. Таким образом, чтобы оно оказалось между ее коленками. Она отступила на шаг – поближе к плите, подальше от захмелевшего медицинско-морского волка.

– Да, обманули с горошком, – признала Кристина.

– А я тебе о чем?! – с жаром подхватил Иван Митрофанович. – Раньше на каждой этикетке, черным, понимаешь, по белому полагалось писать: суповой, там, или столовый. А сейчас? Каждый дрочит, как он хочет! Вот, недавно, иду домой. Готовить лень, решил банку тушенки взять. Отварить макарон… – кавторанг потер ладони.

– Макароны по-флотски?

– Наподобие. Смотрю, тушенка, как тушенка. Сделано, ты понимаешь, для Армии. Ну, думаю, раз для армии…

– Я тоже как-то ожглась. – Кристина не сдержала улыбки. – Там мясом и не пахнет…

– Да она говном воняет! – расставил точки над I кавторанг. – Это не тушенка, это, ты мне верь, вредительство. За такую на деревьях за яйца вешать надо. И производителей, и продавцов.

– А кто вешать будет? – спросила Кристина, не один год проработавшая на рынке. – Менты? Налоговая? Санэпидемстанция? Да они еще хуже торгашей! Что лучше: вымогать взятки, или всовывать?

Иван Митрофанович, несколько озадаченный этой неожиданной вспышкой, предпочел отвернуть в сторону:

– У нас на флоте, бывало, тушенку от «второго фронта» выдавали.

Кристина округлила глаза:

– Американскую?

– А какую еще? Ты мне верь! Сорок второго года выпуска. Объедение, понимаешь?!

– Почти пол века консервам?

– Ну и что, если они с умом сделаны. И, для людей. – Иван Митрофанович уперся взглядом в высокий вырез ее халата, открывавший глубокую ложбину между двумя вершинами. Взгляд кавторанга был пристален и печален.

– Ни черта натурального не осталось. Кроме баб…

Кристина предпочла развернуться боком.

– Ты «Шубу» умеешь делать, Ваня?

– Ты уточни, а я сориентируюсь по месту.

Они незаметно перешли на «ты».

– Очень хорошо. – Кристина поставила на стол две миски с прошедшими через терку компонентами и чистую селедочницу, смахивающую на щит гоплита. – Выкладывай последовательно картошку, лук, морковь, селедку, свеклу и майонез. Справишься?

– Так точно.

– Вот и хорошо. А то до полуночи пропитаться не успеет. Как следует. А я пока «Мимозой» займусь.

– Чем?

– «Мимоза» – это салат – пальчики оближешь.

– Салат «пальчики оближешь» в исполнении кузины «пальчики оближешь», – сказал кавторанг с пьяной улыбочкой.

Кристина пропустила аляповатый комплимент мимо ушей. После того, как выяснилось, что кавторанг кое-что понимает в готовке, в отличие от большинства мужиков, она посмотрела на него под несколько иным углом зрения. Помощь домашней хозяйке на кухне – вовсе не такая ерунда, как может показаться иному недалекому валенку. В деле завоевания женского сердца перемытая после вечеринки посуда стоит хорошего букета роз. А то и двух букетов. Нельзя утверждать, что кухонные усилия принесли кавторангу немедленные дивиденды. Но, лед тронулся, как выражался незабвенный Бендер. Кристина, сменив гнев на милость, вернулась к затронутой им теме. Ей стало казаться, что она одернула его через чур сурово:

– Ты мне так и не рассказал, как третья мировая война чуть не началась?

– Ну… Война, не война… но, по всякому могло обернуться. – Иван Митрофанович вздохнул. – Знаешь, а ведь она и не заканчивалась никогда. Только они нас, безо всяких ракет, одним своим долларом под орех разделали. Такие вот пироги… слушай, Кристина, у меня майонез закончился.

Она шлепнула новый пакет «провансаля» ему под самый нос.

– Спасибо.

– Не за что. Тебе спасибо, что помогаешь.

Иван Митрофанович покраснел от удовольствия:

– Служу Советскому Союзу. Я всегда пожалуйста. Только кликни.

Бутылка «Арктики» быстро пустела – Иван Митрофанович не забывал подкрепляться. Предложил и Кристине. Та не отказалась, и они опрокинули пару рюмок. Кавторанг оставил политическую тему, обратившись к куда более увлекательной теме сексуальных отношений на флоте. Кристина предпочла бы политику. Не потому, что интересовалась последней, а спокойствия ради. Иван Митрофанович хмелел на глазах, и держать руки при себе ему становилось все труднее.

Вскоре Кристина узнала, как военврач Растопиро ошибся с дозировкой брома, вдвое превысив норму.

– Да ты что?! – развеселился бывалый кавторанг. – Весь личный состав, как сонные мухи ползал. Хоть шлюху в кубрик загоняй, хоть «свистай всех наверх», – пополам земля. Слава Богу, мы на рейде стояли. В нашем, советском порту. Так не один, понимаешь ли, матрос на берег в увольнительную не сошел. – Иван Митрофанович назидательно потрусил пальцем в воздухе: – Вот что химия с людьми вытворяет.

– Это же очень вредно, – обронила Кристина между делом. Вытянула из духовки противень с уткой и принялась ложкой вычерпывать янтарный яблочный сок напополам с жиром. Кожа утки покрылась тонкой хрустящей корочкой. Блюдо источало аромат специй, чеснока и печеных яблок. В общем, нечего даже говорить, пахло с противня бесподобно.

– Почему вредно? – не понял кавторанг.

– Не только вредно, – проговорила Кристина, – это же беззаконие вопиющее! Разве можно молодых парней, у которых вся жизнь впереди, пичкать всякой дрянью?! А что с ними дальше-то будет?!

– Ну… дальше… – кавторанг развел руками. – Стояк будет не тот, что до флота. Это точно. А вообще, кузина-Кристина, кто в Союзе когда думал, что будет дальше? И что по закону, а что нет. Закон, понимаешь, тайга. В восемнадцать эрекция такая, какую в сорок ни за какие деньги не купишь. Знаешь анекдот про половое бессилие?

– Нет, наверное.

– Доктор. У меня половое бессилие. Член так стоит, что его никакими силами не согнешь. И потом, кузина-Кристина. А что прикажешь делать? Я в двадцать был всегда готов, как пионер, понимаешь ли. Да у меня на первую попавшуюся юбку как подымался, так часами не падал. – Кавторанг потрясенно покачал головой, как бы не веря собственным ушам и одновременно признавая, что славное было времечко. Вот только ушло как-то слишком быстро.

«У тебя с эрекцией, старый разбойник, и сейчас по-моему, будьздоров», – отметила про себя Кристина и отодвинулась на максимальное расстояние.

– Ну вот, – продолжал кавторанг. – А на большом авианесущем крейсере под тысячу молодых мужиков. И как, понимаешь, быть? Выдать каждому по надувной бабе вместо спасательного жилета? Так и на что, спрашивается, будет похож корабль? А дисциплина? Ты себе представляешь, во что это выльется?

– Но как-то же это решается? Цивилизованно, я имею в виду.

– Ага, – согласился кавторанг. – Решается. В гальюне правой рукой. Ну, так какой тут выход? Переделать весь экипаж в педерастов? Тоже нельзя. Ты мне верь. Боевая, ты ж понимаешь, единица! А кто не захочет в педерасты? Как по мне лично, так лучше на дне морским лежать, чем, понимаешь, с мужиком голым! – Ивана Митрофанович скорчил такую гримасу, будто его вот-вот вывернет наизнанку. – Вот и выходит: чтоб на стальную переборку не лезть, лучше добровольно бром глотать. В противозачаточном компоте.

– А как на Западе?

– А я хрен его знает, как на том драном Западе! – кавторанг сжал в кулаке полупустой пакет «провансаля». Последние капли выдавились на салат с откровенно непристойным звуком. – Все, красавица. Шуба готова.

– Вынеси на балкон.

Когда он вернулся, Кристина подкинула ему очередное задание – крошить «крабовые палочки».