Алина и Марта, любимые подружки

Кому-то посвящать – зря смущать

***

Для меня есть Москва древнерусская, о которой я почти ничего не знаю, и для которой в голове хранятся совсем уж примитивные ассоциации, составленные из обломков школьных экскурсий; где-то там сверкают и поражают воображение храм Василия Блаженного и памятники «русского узорочья»; есть Москва «старая», «дореволюционная», знакомая по фотографиям и кинохронике; затем обнаруживается Москва из «Циников» Мариенгофа или же из «Дома на Трубной» Барнета и «Человека с киноаппаратом» – хаотичная по-страшному или по-весёлому; дальше, конечно, Москва после реконструкции середины тридцатых, ясный тоталитарный город, расщеплённый проспектами; она одухотворяется иной атмосферой, запечатлённой оператором Вадимом Юсовым и скомпонованной Георгием Данелией в знаменитом фильме «Я шагаю по Москве»; с наглой неизбежностью возникают в этом ряду окраинные нагромождения одинаковых многоэтажек, сличивших Москву с другими городами и осмеянных также в знаменитом кино; затем наступает более личное, неугадываемое с полуслова. Москва 1998 года – когда мы с мамой сюда приехали – «деловая». За монотонными «стеклянными домами» и торговыми центрами в детстве виделась не скучнеющая жизнь, а многообещающая бизнес-среда, ведь и нам возможность обустраиваться (и путешествовать) предоставляла мамина работа, связанная с этой средой. Но по мере моего взросления появилась и другая Москва, – грубо говоря, – 2008 года. Здесь бизнес обрёл новый дизайн, не бестолково пёстрый и не серо-деловой: многие кофейни, лавки, бутики в эти годы стали гладить своими витринами и убаюкивать матовой подсветкой, и выстроились они в разноцветный, но вполне стройный ассортимент, обещая больше «хорошего вкуса» пресловутому безудержному потреблению. Кроме того, Москву почистили, подреставрировали; после сноса здания Военторга грязные дела сносителей (или сносильщиков?) ушли с авансцены и творились в кулуарах. Импрессионистов любили всё больше – видимо, улавливали постыдную для одних, приятную для других, смешанную для многих связь наших огоньков с их (импрессионистов) многокрасочным свечением; а Вадим Юсов назвал в одном из своих последних интервью теперешнюю Москву «сказочной», в которой видны потуги равняться на ту, «старую», с чёрно-белых фотографий и кинохроник; хотя при этом громоздится «сити» около Кутузовского проспекта и делает город всё же совершенно непонятным.

***

Алина и Марта – две подруги, которые хорошо себя чувствовали в этом городе. Они не очень любят думать о том, почему так сложилось, но можно подумать вместо них. И чем зануднее это сделать, тем интереснее окажется та фора, которая была у них перед мальчиком Мишей. Он познакомился с ними ещё в школе, где учились только старшеклассники. Там после обычных предметов по вечерам пели, рисовали, танцевали, смотрели фильмы и сами пытались изредка снимать, а ещё ставить спектакли. Мама советовала Мише пойти туда после восьмого класса, чтобы потом работать не в офисе, как она, а где-нибудь «в творчестве». Несмотря на то, что ребят в школе было немного, и все общались тесно, Миша успел только чуть-чуть узнать Алину и Марту – и вот они уже закончили школу. А перед ним был ещё год учёбы. И он скоро ушёл оттуда, сдал всё экстерном и раньше получил аттестат. И безуспешно подавал документы на подготовительные курсы при московском театральном вузе. А девушки готовились стать студентками-актрисами, были весёлыми, уверенными. Одеты уютно, красочно, в ароматах лашевской косметики, похожей на мороженое, с невероятно опрятными причёсками – у Алины светлые, у Марты каштановые. Энергичные, невольные мастерицы нетворкинга. Тогда ему сразу захотелось бесконечно с ними гулять, а потом это желание усиливалось. Но он был – может, уже изменился – смущённым и несчастным, и пока непонятно, насколько это его вина. И тем интереснее, смогли они подружиться с ним или нет. В общем, девушкам было хорошо не только потому, что они молодые-красивые, но и:

На семнадцатилетии Марты, которое она с Алиной и ко. отмечала в огромной квартире её родителей зимой 2010, ближе к ночи возникла пауза и тишина. Другие подруги ушли встречать новых гостей, родителей не было, один прилежный котан готовил пасту на кухне, некоторые спали, только двое-трое парней выпивали что-то грубое в маленькой комнате. Декорированная заодно под Новый год, с тёмными уголками и огоньками, квартира могла подсказать внезапную лаунжевую меланхолию. Нагнетало ещё то, что Алина и Марта пока плохо знали своё обаяние и плохо понимали следующую свободу, о которой пойдёт речь. Зелёные в этом плане, они могли ощутить, как трудно встретить кого-то родного, чтобы свой гигантский мир и его гигантский мир красиво объединились, и можно было долго узнавать друг друга, и насыщенно любить, интенсивно проводить время. В тот вечер А. и М. заметили, какую кашу из всего они сочинили, чтобы создать праздничную атмосферу. Уже, значит, старались добиться праздника, уже не так легко давался. Когда они разоблачили эту натужность, стало досадно. Выпили по рюмке ликёра и сели смотреть фотографии с прошлого Дня рождения, который вместе отметили в Херефорде (UK). Марта бы удалила эти фотографии, но вот одну захотела оставить. Там, у местного паба, они с Алей опрокидывали на себя вёдра попкорна, обнимаясь с Энджелом, их ровесником, тонким румяным блондином. Он сын деловых знакомых, его папа из кинопрокатной фирмы. Тогда Энджел уговаривал подруг выпить водки, а они отказывались. Перед этим ходили смотреть фильм по-английски, и попкорн дико надоел, так что они решили вывалить его на себя и сфотографироваться. Может быть, Марте этот Энджел нравился.

А вот Алина в то лето, когда готовилась к театральному, влюбилась в молодого человека лет на 5–7 старше. Появился он из толпы новых знакомств, и Аля уехала в Одессу проводить с ним его отпуск. Денег собрала у знакомых, немного у родителей, только не у него. Сначала неделю там пробыла одна, общалась, с кем придётся, не умея сидеть на месте. Находила время и на чтение по списку. Он приехал, когда она уже заскучала и злилась не на шутку. Шутить он умел, арендовал мотоцикл и катал её, но когда мотоцикл рычал и ветер сильно шумел, то шутки были плохо слышны, и скоро стало грустно, поэтому она попросилась домой, виделась с ним ещё пару раз в кафе, а потом они остались приятелями.

В то Мартино семнадцатилетие пауза довольно быстро закончилась, и подруги без проблем вернулись в «здесь и сейчас», провожая новых гостей на кухню.

Свобода выбирать, с кем общаться

Если на Дне рождения Марты в конце 2010-го ещё не так заметно было им самим, что все им рады, то скоро, буквально в течение года между первым и вторым поступлением, это стало очевидно. Они интересовали артистов не меньше, чем артисты их. В коридорах с потными студентами в трико, бегавших как на ускорении из гримёрки в аудиторию с залом, к А. и М. подходили те, кто уже видел вокруг них тусовку, видел в этой тусовке своих однокурсников или просто знакомых – и присоединялся. Так А. и М. быстро всех узнали, их звали на спектакли, на прогоны. У девушек появился друг-курс, или курс-друг, то есть мастерская Тихомирова, где им особенно было приятно. И однажды тихомировцы ставили спектакль на Страстном: балет под музыку из довольно изысканного плейлиста, а декорации – сплошное сено, которое летало, падало, успевая что-то нарисовать на чёрном фоне сценической коробки. После спектакля плотный развихоренный блондин, покрасневший Никита побежал со сцены к Марте за кулисы, передарил ей цветы, которые на самом деле дарили не ему, а он просто поднял их и принёс, – и подбросил Марту вверх, раскрутив вокруг оси. Она ему смешливым сплетническим голосом пересказывала неприличные наблюдения – кто как вёл себя во время спектакля. Она видела самозабвенно критичных, жующих, тайно мечтающих, серьёзных зрителей в зале, а на сцене видела такие странные косяки, из-за которых не могла перестать смеяться, но с соседних сидений ей в ответ улыбались, а не шикали. А под конец спектакля её унесло в тот драматизм, который разыгрывали тихомировцы, и вот теперь Никита её откачивал. Алина убежала говорить как раз с Тихомировым – может быть, впервые ему представляться. А потом они все шли по бульвару, и Никита показывал Марте некоторые танцы из спектакля, танцуя вместе с ней, и она очаровалась этой пластикой, повторяла дома в большой квартире.

Алина в тот год между своими поступлениями успела поработать в детском саду – вела театральный кружок. Родителям малышей очень нравилось то, что организовывала А. – безумные карнавалы с надувными бассейнами, тарзанками, бархатными мотыльками, причёсками из взбитых сливок и проч. Алина и её подруга Надя-костюмерша частично оплачивали это сами, зато потом получали от тех же родителей барыш. Мальчик по имени Вася к Алине привязался – всех стеснялся, а ей стал доверять, и она пыталась его социализировать. На карнавалах ему, несмотря на страхи, надо было выступать с речами, чтобы слышно было на последнем ряду. Он обожал, когда А. исполняла роль Лисы – у неё получалась не традиционно хитрая героиня, а скорее пародистка всяких взрослых людей, которая рассказывала и показывала детям сегодняшних прохожих, папу в отпуске, клоунов из цирка, известных актёров, персонажей мультфильмов… Вася всё время хотел поиграть с ней в Лису и звал её Лисичкой, и ему – как 16-летнему Мише тоже – запоминалась её острая улыбка. Про Алину там умудрились развести сплетни, потому что за ней приходил сорокалетний учитель вокала, у кого она брала уроки. Однажды дети выстроили из кубиков замок высотой полтора метра, чтобы пригласить Алину быть хозяйкой замка. Это был последний день её работы, и она нарядилась принцессой немного в стиле Эльзы-фроузен, и тут как раз пришёл Илья-вокалист и подыграл ей. Алина с Ильёй должны были скоро уходить, но Вася не мог с этим смириться. Она позволила ему выйти на улицу и проводить их до ближайшего поворота. Дальше – широкая улица, полная машин, и Алина отвела Васю обратно, позвала воспитательницу, и мальчик остался с воспитательницей за стеклянной дверью, смотрел, как тысяча моторных лезвий отрезали его от Принцессы в пальто, которая идёт жить своей жизнью с тем тоже слегка волшебным дядькой.

И в то же время А. и М. с трудом терпели странных: в их представлении явно были фрики симпатичные и фрики отталкивающие. Первые – потомки жёлтой кофты, у которых искренность и эффект различаются трудно и могут быть слиты, но вообще о них говорят так, как Анатолий Найман о Леониде Губанове: «…яркая, щедро и наглядно одарённая личность, живущая, говорящая, относящаяся к окружающему, как дано только поэту, и никак иначе её не назвать». Вторые – у них нет наглядности, какими-то своими словами или моментами поведения они разрушают цельное впечатление о себе, кажутся из-за этого несуразными, непонятными, неинтересными, либо просто нормальными и чересчур простодушными. Их пришпиливают к такому типажу, какой подвернётся: если в глаза бросилась пацанскость – будут пацанами, экзотичными среди хипстеров, если зажатость – будут мальчиками дальнего плана, если неуклюжесть – будут забавными, если монотонность и педантичность – занудами, а то и – полусознательно – врагами творческого духа. Но А. и М. не занимались сортировкой людей по типажам, это происходило у них интуитивно и приблизительно. Иногда – без возможности обжалования. И если кто-то на них обижался за неправильную идентификацию – они недоумевали и шли дальше. Они умеют извиняться, конечно же, но не носят в себе ненужное чувство вины – и если им непонятно, что такого случилось, то разбираться в этом следует тому, кто обиделся, и – что невероятно справедливо – ему больше не надо обижаться. И к ним липли разные беспомощные девочки, ищущие авторитетных подруг, и беспомощные мальчики, ищущие вдохновения и самоутверждения. У А. и М. безошибочно срабатывал внутренний датчик, сигналивший при пересечении личностных границ – и если кто-то пытался взвалить на них груз проблем, которые они не в состоянии решить, они могли суетливо, мучительно и вежливо поразбираться с чужой проблемой, но потом резко отделяли себя от попрошаек. При этом было у них ещё одно ценное качество – отсутствие финальных решений на чей-либо счёт. Даже безапелляционность могла исчезнуть в одно мгновение – если кто-то глубоко чужой и однажды оставленный за забором случайно настроится с ними на одну волну. Их тяготили апелляции к их внутреннему суду, но сами они легко могли пересмотреть то, что им показалось когда-то.

Моментально отдалялись они от хамла и от завистников: в той же творческой школе учились не только дети состоятельных родителей, и за спиной подруги слышали иногда злобные суждения о «мажорках» или о «звёздах». Но максимум, что могло иногда с ними случиться резко буржуазного – это мамин или папин личный водитель после школы. Кошельки были у них смешные, как из магазина оригинальных подарков. Карточками тогда они ещё не пользовались, завели их уже в институте. Но они с детства знали Франсуазу Арди, гносиенны Сати, и они рано поймали инстаграм. Познакомившись близко в этой школе, они, конечно, какую-то разницу между собой обнаружили: например, Алина с удовольствием слушала Арету Франклин и Отиса Реддинга, а Марте больше нравились цыгане и Балканы. И, несмотря на обиды, зависть и большое внимание со стороны, больше было тех, кто просто хотел с ними гулять, как Миша. Чуть меньше тех, кто хотел бы с ними целоваться. Зато почти все готовы были по их приглашению бесплатно пойти на какую-нибудь премьеру фильма или спектакля.

Марта чувствовала себя неловко на длинном крыльце переполненного кинотеатра, но мама всем её представляла, и Марта забывала о неловкости, видя в знаменитых лицах нестёртые специальным уходом особенные черты. Она дежурно отвечала на вопросы, но искренне мялась и смеялась. Потом она раздавала воздушные шары толпе сошкольников и потихоньку уставала от людей. В конце концов, собрался тот круг общения, который её устраивал и в котором она осталась пить кофе, перейдя через дорогу. Туда пришла Алина, и там впервые Миша душевно поговорил с ними. Его спонтанно пригласила Аля, когда он случайно лопнул шарик, на котором все расписывались маркером. Он занервничал, а она предложила пойти в кафе. У Миши было мало друзей в школе, и он цеплялся за каждый шанс провести время в приятной компании. Широкий эмоциональный диапазон Алины, который ему открылся в тот вечер, заставил его думать о ней постоянно и воспринимать как фею, за час познакомившую с новым миром. Но он заметил, что от него отвлекаются и перебивают его, когда он пытается высказать что-то, что доверяют только друзьям. И после первого часа общения он уже готовился рассказать А. и М. о том, что он увидел в них родное себе поведение, как будто сам придумал этих подружек. Но понял, что рановато такое говорить. И потом его удивили вспышки высокомерия Алины и Марты, когда они обе сразу перестали замечать ещё одного тихоню, который вскоре ушёл из-за столика. Тот паренёк позволил себе сказать, что такие, как Маруся и Аля – они сами себя так называли иногда – всегда могут

Заниматься тем, чем хочется

И в ответ его простебала третья подружка, которая много рассказывала о том, как ей живётся в Англии. И котан замолчал, не поясняя своего вопроса. Миша видел, как А. и М. переглянулись и показали, что их тошнит от этого паренька. Миша очень хотел им тогда понравиться и стал ещё осторожнее. А вообще, он подумал, что это даже отлично, Алина и Марта такие чудесные, и они правильно реагируют на все эти банальные вопросы, и они искренние, душевные… Алина так и сказала: «Я чувствую, что у меня стала широкая душа, что я так много сейчас в себя забираю», – и Миша хотел этому научиться, и его всё-таки прорвало, он тоже стал рассказывать про двор, про BMX, про первую поездку за границу, но видел, что его плохо слушали, и сам стал только слушать.

Они такие уверенные в себе. Они есть друг у друга, и это так здорово. И действительно могут выбирать любые занятия после школы, а потом ещё менять их сколько угодно. (Если ошибутся, то будут подхвачены спасательной сетью связей). Но они не светские, они не пользуются всякими там возможностями, это видно, и спрашивать их об этом, конечно, ни в коем случае нельзя. Они вообще участвуют в каких-нибудь тусовках, только если там очень весело, или если очень надо там быть. И это красиво, что они всё могут и так с этим обходятся. И разве кто-нибудь хуже – все всё могут.

Самое главное – не спасательные сети, а то, что нет внутренних барьеров. Вот Миша – он бы ни за что не попробовал сочинять стихи. А Маруся с Алей пробовали, и ему очень понравилось, как они вообще пишут, как складывают слова. Он увидел случайно переписку с Мартой вконтакте на Алинином телефоне, который лежал на столе и ещё не потух. Миша не смог удержаться, прокрутил чуть-чуть вниз. Потом он с трудом остановил себя, чтобы не признаться в подглядывании. А ведь хотелось пожелать Алине стать писательницей. А переписка была более-менее такая:

(М) – всё в порядке?

(А) – даа конечно, ну что ты!

(М) – издеваешься? в чём я виновата

(А) – алишечка приезжай туда сюда потом уезжай, спасибо блин. я с тобой так себя не веду

(М) – прости прости прости, это Илья, это правда все он и я не понимаю зачем он так сказал

Он дурак

Я серьёзно, так больше не будет, ты моя любимка

(А) – хорошо, сочини мне стихи

(М) – опять издеваешься

(А) – быстро

(М) – давай здесь попробуем вместе

(А) – ну специально это будет полная ерундовина

(М) – Я Ада, я из Калининграда!

(А) – хаха а я дядя Толя!

(М) – С ума сошла! Чтоли

(А) – Ты Ада, ты моя прохлада

Из щелочки в заборе

И щёчки как на море

(М) – Ты Толя, моя злая доля

Плачу от горя

Поедем на море

(А) – У меня талантливее, и ты за мной повторяешь!

(М) – Мадам, а расскажите о своем таланте…

(А) – Ааа.. Ха.. Вы знаете он пока сам без меня не может… Я его воспитываю. Я его вам покажу когда-нибудь а вы пожалуйста прославляйте. Стой подожди

Вот

(М) – Хаха истерика!

(А) – Ну все завтра встретимся в час?

(М) – Давай!

(А) – хаха а знаешь что мне дядя таксист сказал недавно

(М) – Лучше не надо

(А) – он сказал про твой нос

(М) – спасибо.

(А) – я пошутила

(М) – я поняла

(А) – ОН сказал: девушка я как самолет – долго не жду! с его животом очень смешно

(М) – даа. Класс

(А) – что будем со стихами делать

(М) – просто послушаем. я слушать буду. мне пока не очень интересно если честно

(А) – да как-то так эээ… странно… поэт Алина Денисовна Картинина. Памятник из золота, пожалуйста

(М) – а мне из платины

(А) – ты меня пустишь завтра опять кофе попить, а от тебя поедем

(М) – я подумаю. Хорошо

(А) – уже подумала

?

(М) – да, я же сказала!

(А) – мне кажется ты обижена

(М) – я обожженна

(А) – жена обожжена

(М) – опять стихи wtf

(А) – все никаких рифм не хочу

(М) – а мне кажется завтра будет смешно, там ведь ПОЭТЫ

(А) – да точно. я постараюсь не смеяться))

(М) – даа а представляешь не получится)

(А) – ты будешь мне помогать!

(М) – и ты

(А) – все я пойду, я может позвоню еще сегодня

(М) – давай, у меня без звука, если что перезвоню

***

В другой раз Миша всё же попал под холодный душ от Алины. Они дошли до разговоров о «религии», и Миша хотел побывать на собрании в церкви, куда его друг пригласил. Друг сказал, что их учат любить Бога, и на сцене играет рок-группа, и ей все подпевают. Миша с Алиной разговаривали в полупустой аудитории, недалеко на полу сидел молодой человек с ноутбуком, и он отозвался: «Баптисты – это рок-н-ролл. Я бы ходил в негритянскую церковь, алоха!» Алина нервно ответила, что «это странно» и что «так фанатики делают, и если ты любишь Бога, ты не можешь по-настоящему любить людей». А потом ушла обедать.

Перед своим выпускным А. и М. участвовали в спектакле «Двенадцатая ночь» по Шекспиру, после которого Миша понял, что Алина ему точно нравится. Он впервые увидел её в платье с талией и впервые увидел на сцене в роли Виолы. Он жалел, что не напросился участвовать в этом спектакле. Хотя… Что бы он там смог делать? Ему стало жалко Мальволио, который уж очень орал и топал коленями по чёрному деревянному подиуму. Марта-Мария и Алина-Виола одновременно опасались Мальволио и очень натурально, как-то беспредельно и неописуемо смеялись над ним. После спектакля у выхода из аудитории Миша столкнулся с котаном, который был в кафе в кинопремьерный вечер и над которым обидно пошутила английская подруга А. и М. Этот кудрявый пухлый мальчик с быстрыми глазами и невнятной речью чуть не сбил Алину с ног, когда она выходила из гримёрной, положил ей в руки цветы и попытался целоваться, и тут Миша впервые видел её испуганной, растерянной, в сильном отвращении. Один из старшеклассников подошёл к кудрявому мальчику и буквально пнул его в сторону. Кудряш убежал, а цветы выкинули.

Скоро девушки выпустились из этой школы, Миша заскучал, опять стал нейтральным. И решил уйти оттуда и тоже готовиться к театральному вузу, чтобы участвовать в спектаклях.

Встречи с Мишей во время поступления

Летом Алина встречалась и рассталась с тем самым чоппером, Марта была в Америке и привезла надувного крокодила, но два остальных летних месяца они проводили в Москве, чтобы знакомиться с Надей, Эльзой, сразу двумя Сэмами и, коротко говоря, общество, общество. То есть, они поступали в театральные вузы, фотографировались для портфолио и пытались поймать студенческую волну. Получалось даже лучше – они эту волну создавали. Ещё до того, как на сайтах появились итоги заключительных туров, все вместе обошли Питер с крышами и подвалами. А потом вывесили итоги – и среди поступивших А. и М. не было. Можно было учиться там, где их точно ждали, но о таком подруги даже не думали. Алина несколько раз говорила с мастером, у которого мечтала учиться, но он потребовал года самостоятельной работы, рекомендовал учителей вокала, речи, предложил выучить итальянский. Марта ни с кем не говорила, она поехала с мамой в Грузию. Подружилась там с художником, который лучше всех не стеснялся быть смешным. Его мечтой было укусить себя за ухо. Он верил, что биохудожники изменят мир и любил ездить на велике мыться в соседний городок. Марта выпросила стихи его сочинения, чтобы включить их в репертуар.

Потом она внезапно встретила Мишу, когда приходила к тихомировцам повидаться. Он узнавал про подготовительные курсы. Ей показалось, что её передёрнуло, и она решила быть честной, объяснила ему, что уже отвыкла от всего школьного и пока не любит встречать людей, которые с ней раньше учились. Миша знал, что друзья из школы у неё остались, но не стал о них спрашивать. Марта рассказала, что они с Алиной бывают на спектаклях у тихомировцев, и Миша обрадовался. Зачем-то он спросил, можно ли прийти. А мог бы решить это сам. Марта, как будто ободряя, сказала: «Обязательно!»

Подруги посещали не только студенческие театры, но могли спокойно пройти за кулисы многих известных сцен. Конечно, Малый театр их не так привлекал, как центры «новой драмы», но пока не существовало принципиального игнора чего-либо. В один из новодраматических театров Алину как-то пригласили вместе со всеми почитать пьесу, даже подумать над инсценировкой вместе с режиссёром. Она чувствовала, насколько необходимо было становиться начитанной, анализировать тексты, знать историю литературы. Поэтому быстро отбросила мысль, что ей предлагают не роль хотя бы малюсенькую, а подумать над инсценировкой.

Там она глубже вдохнула поэтику, в которой существовали эти люди, и вдруг поймала себя на том, что редко с ней бывало – может, когда она впервые влюбилась в парня, который много цитировал и вообще говорил. То есть, она стала поддакивать, такая послушная, такая своя. Она быстро переучивалась и усваивала уже как норму разные атрибуты взрослой жизни, устаревшие для продвинутых миллениалов, но для неё – винтажно-бунтарские. Потом, проведя так месяц или больше, она вдруг поняла, что не может оторваться от слежки за своими движениями и упивается тоном своего голоса. Что раньше было органикой – стало маской. Можно, конечно, и дальше сохранять себе картинки, где веселятся дети, где контровым солнцем подсвечена длиннющая шерсть семейного ретривера, где леденцы, мыльные пузыри, – но всё это будет уже частью образа, а не органикой. Она решила, что так приходит взросление.

Потом Миша сидел рядом с А. и М. на спектакле тихомировцев и думал даже о том, как он дышит, и не выдаёт ли это его волнения. Волнение было нерадостное, его как будто мутило. Как будто оказался совсем не там, где надо быть. Хорошо бы однажды Алину пригласить в гости или побывать у неё дома – чтобы наконец почувствовать себя своим.