Тигровая лилия
- -
- 100%
- +
А может быть, демону снова захотелось крови.
Что произошло на ямаррской дороге перед рассветом, ведали только небо, облака и птицы. Но небо молчало, облака слишком быстро улетали дальше, а птицы, хоть и кричали во всю глотку, не владели человеческой речью.
А теперь погиб маленький Мехди Веренди. На нем хватало царапин, висок был разбит, и, если бы не следы тех же самых когтей, угадывавшихся на изъеденном теле, могло бы показаться, что юный собиратель птичьих яиц опрометчиво полез на высокое дерево, приметив очередное гнездо, сорвался и упал, став такой же добычей падальщиков, как Хеди.
Но если это были дикие звери – или птицы, – то вели они себя слишком разумно, оказываясь рядом с умирающим еще до того, как тот успевал остыть, выбирая жертву так, чтобы момент ее смерти никто не видел, оказываясь то в лесу, то на дороге, то вдали от города, то непосредственно рядом… У всякого зверя и птицы есть территория, которую он считает своей. Если тварь одна, она не стала бы перемещаться так часто и так далеко. Если их много – кто-нибудь бы уже наткнулся на следы их существования. Но даже скальные охотники, самые отчаянные из ловцов, уходившие высоко в горы в поисках самой редкой и ценной добычи, не находили ничего странного и подозрительного.
Где оно могло прятаться? Как оно могло выглядеть? Почему оно терзало своих жертв когтями, словно те отчаянно сопротивлялись перед смертью? А если оно пожирало их уже после смерти, то к чему эти раны? Судя по следам зубов, существу не требовались дополнительные меры, чтобы разделаться с кобыльей тушей, а лошадиные жилы и шкура куда прочнее, чем человеческие…
– О чем шепчутся в Сером углу? – спросила Руйо, и Джемайя вздрогнула и оглянулась, сообразив, что ее молчание тянется уже неуместно долго.
«Серым углом» обитатели города называли самое затененное место в саду, куда никогда не заглядывало солнце, и белый камень круглый год казался серым. По поверьям, в таком углу пережидали солнечные дни ночные тени. «В каждом саду свой серый угол», – говорили ямаррцы, имея в виду: «в каждой семье свои секреты».
Серым углом Ямарры называли небольшое двухэтажное здание, прячущееся среди каменных выступов на дальнем краю Птичьей скалы – здесь обитали и обучались Тени Первой матери, здесь же хранились самые важные городские секреты, и сюда, в первую очередь, стекались самые важные слухи. Судьбы города решались не в чиновничьих конторах административных ярусов, а именно здесь, в месте, куда не проникали лучи солнца.
– О разном, матушка, – ответила Джемайя. – Мнения о том, что делать дальше, расходятся. Старшая тень предлагает решительные меры – например, провести полномасштабную облаву в самом городе.
Руйо усмехнулась и покачала головой, улыбнувшись устало и ласково, как пожилая мать великовозрастного сына, услышавшая о том, что он все еще способен на детские шалости.
– Каким образом Дейем предполагает выкурить демона из укрытия, не поднимая лишнего шума?
– Как заставить людей ничего не слышать и не видеть в ночь большой луны? – Джемайя усмехнулась в ответ. – Несколько дней перед этим утомлять их шумом и зрелищами. Дейем предлагает устроить праздничное шествие через весь город, привлекая лекарей и жрецов, чтобы собрать как можно больше зевак, и под прикрытием театрализованных представлений в честь богов здоровья и удачи провести ритуалы, способные открыть местонахождение демонов.
Улыбка Руйо слегка померкла. Первая мать покачала головой и снова взглянула на город.
– По-настоящему отчаянный план. Вполне в духе Дейема. Он всегда отличался горячим сердцем и не менее горячей головой. Пришлось выдать ему двойную порцию ответственности, чтобы он хоть немного научился усмирять свои порывы, и теперь я чувствую себя так, будто навешала на лапы горного орла железных грузил, чтобы хоть как-то удержать его от попыток долететь до солнца. Много ли Теней отбрасывает то же пламя, что и Старшую?
– Не так уж и много, матушка, – созналась Джемайя. – Затею Дейема поддерживают лишь самые юные – те, кто тяготится бессилием и бездействием, и горят жаждой действий – действий вообще, а не каких-то конкретных. Опытные же Тени полагают, что лишний шум в этом деле неуместен – слишком велик риск, что шума окажется слишком много и он долетит до ненужных ушей. Это приводит к спорам о том, до каких пределов стоит уповать на помощь богов.
Руйо вздохнула.
– Кажется, следует навестить Серый угол и напомнить некоторым Теням о том, что боги – любые боги – никогда не дают прямых ответов и никогда не оказывают помощь напрямую. Они могут вытащить из твоего кармана монету, чтобы, наклонившись поднять ее, ты заметил камень, лежащий на дороге, и не споткнулся. Они могут подбросить тебе под ноги удобную палочку, чтобы вытащить упавшее в трещину кольцо, дорогое твоему сердцу. Но не их вина, если ты не услышал звон выпавшей монетки и не сообразил оглядеться по сторонам в поисках подходящего инструмента. Если боги желают помочь нам в этой охоте, значит, оставляют подсказки, которых мы не видим. А если их не трогают слезы и мольбы тех, чьих родных убивают неведомые твари, – вряд ли их тронет дорогостоящий и многолюдный ритуал. Я прожила на этом свете не так много лет, чтобы постичь ход мыслей богов до конца, но достаточно, чтобы приблизиться к его пониманию. А что думаешь ты, Джемайя?
– О затее Старшей тени? – Девушка вопросительно склонила голову набок.
– О том, как поступить дальше.
– Мою тень отбрасывает то же пламя, что и вашу, матушка. Не имея точных сведений, мы не сумеем продумать облаву как следует. Может быть, демон глуп и шум спугнет его. Может быть, он умен и сумеет разгадать замысел – и затаится еще больше. А может быть, и вовсе нет никакого демона, но тот, кто наносит эти раны, окажется в толпе зевак, и кто-то еще пострадает от его рук. Можно гадать до тех пор, пока луна не утонет в море[1], можно подозревать весь мир – пока у нас нет ничего, что позволило бы заподозрить кого-то конкретного.
Руйо снова кивнула, словно ожидала услышать именно такой ответ.
– Ты уже знаешь, где следует искать дальше?
– Не совсем, матушка. Но я знаю того, кто сможет подсказать мне нужное место.
Первая мать прищурилась, всматриваясь в завесу дождя: ливень постепенно утихал, мутный белесый покров становился все прозрачнее, и цветных пятен на противоположном краю бухты стало как будто бы больше. Зеленые полосы растительности, кажущиеся в грозовом полумраке синевато-серыми, теперь проступали отчетливее, к холодным сизым оттенкам мокрого камня добавились теплые бежевые. Поблекшая под налетевшей бурей, Ямарра проступала снова, как морская тварь, сливающаяся с валунами при приближении хищника и становящаяся видимой, когда опасность уходила прочь.
Несколько мгновений Руйо смотрела на разноцветные пятна, словно выискивая глазами дом того, о ком говорила Джемайя. Затем медленно кивнула:
– Хорошо. Можешь идти – буря скоро пройдет.
Джемайя коротко поклонилась и, развернувшись, зашагала обратно по галерее к лестнице. Руйо проводила ее взглядом и снова посмотрела на Ямарру – и теперь в глазах Первой матери не осталось ни капли спокойного тепла, лишь холодное беспокойство.
Глава III
Город, зажмуривший окна от брызг дождя, поджавший навесы, спасаясь от ветра, теперь снова распахнул веки ставен, расправил крылья шатров, раскрылся навстречу выглянувшему солнцу, высушивая промокшее оперение.
Несмотря на сильный ливень, луж под ногами почти не осталось – вода не задерживалась на каменных мостовых, уходя вниз по затейливой системе сточных канавок, направлявших влагу в сады на крышах и палисадники на улицах. Паутина стоков служила своего рода кровеносными сосудами, соединявшими ярусы; влага, накапливавшаяся на верхнем уровне, стекала на нижний, и так до самого моря – городские уровни подпитывали друг друга, превращаясь в единое целое. Лишь после сильных ливней – таких, как сегодня, – на улицах оставались широкие, мелкие лужи, прогревавшиеся на солнце, и в них с одинаковым удовольствием плескались и птицы, и ямаррская ребятня.
Воздух недолго пробыл свежим и прохладным – выглянувшее солнце принялось высушивать промокшие камни, и улицы окутало влажное тепло, превращая их в бани.
Одежда мигом начала казаться тяжелее, коса неприятно липла к вспотевшей шее, и Джемайя стащила капюшон, встряхивая головой в тщетной попытке проветрить сопревшие волосы. Если на нижних ярусах, куда уже не доставали лучи опускающегося солнца, царила сырая, пахнущая морем прохлада, то здесь, на срединных уровнях, где располагалась большая часть жилых домов, оставалось уповать лишь на прилетающий с залива ветер. Но ветер, как назло, утих, и в воздухе повисла целая смесь запахов: мокрых цветов и сырых тканей, благовоний и жареной рыбы, влажной земли и застоявшихся водорослей.
А вскоре все прочие ароматы перебило зловоние сточных вод. Джемайя, поморщившись, огляделась, выискивая источник запаха. Так и есть – потоки воды повредили сточную трубу, проходящую между двух домов; по всей видимости, этот участок находился в процессе ремонта, часть капитальных стоков заменили временными, и под напором дождевой воды труба сместилась. Нечистоты разлились по земле, а дождь лишь разогнал их еще дальше. Обитателям нижних ярусов оставалось лишь посочувствовать – загрязненная дождевая вода дойдет до моря достаточно быстро, но за время своего путешествия успеет доставить немало неприятных минут тем, чьи дома окажутся возле ливневых стоков. Между тем оставшаяся зловонная лужа быстро просыхала на солнце, источая немыслимый запах, заставлявший прохожих морщиться и не позволявший обитателям соседних домов открыть окна после дождя.
Возле поврежденной трубы ковырялось несколько рабочих-навозников в одеждах из грубой и плотной ткани. Джемайя едва заметно нахмурилась, качнув головой. Все работающие на улицах «навозники» так или иначе заслуживали своей участи, но сейчас их вид вызывал у девушки некоторую жалость. Плотная ткань их одежд, провощенная для лучшей защиты, пропитанные уксусом тряпки, закрывавшие их лица, – в жарком и влажном воздухе такое облачение превращалось в инструмент пытки.
Джемайя уже почти миновала зловонное место, когда навстречу ей попалась пара молодых женщин. Одна из них несла корзину душистых трав, вторая укачивала на ходу ребенка, примотанного к ее груди расшитым платком. Терзаемые запахом, обе ямаррки точно так же оглянулись, выискивая его причину, и Джемайе пришлось посторониться, уступая им дорогу.
Молодая мать, заметив краем глаза вероятную помеху, вовремя обернулась, чтобы не столкнуться с попавшейся на пути Тенью.
Джемайя успела заметить, как покосились на нее обе женщины – точно с таким же презрением, с каким смотрели на «навозников», – и как мать инстинктивно прижала к себе покрепче дитя, словно закрывая от опасности. Однако Джемайя не стала ни обращать на это внимания, ни ускорять шаг, смиренно избавляя горожанок от своего общества.
Она уже давно избавилась от подобных слабостей.
Со стороны бухты налетел свежий ветерок. Ему достало силы, чтобы добраться до срединных уровней, так что он унес зловоние прочь, заменив морской солью, запахом свежей рыбы, просмоленной древесины и совсем чуть-чуть – сушеными травами.
Хмурая морщинка между бровей Джемайи разгладилась – аромат сушеных трав говорил о том, что нужный ей дом уже был совсем рядом.
Жилище того, с кем ей предстояло повидаться, и в хорошую погоду можно было легко отыскать по терпкому запаху душистых трав, сушеных веток и перепревших листьев, сушеных, жженых и сваренных. И даже сейчас, когда воздух насытился влагой, связки трав и цветов болтались под навесом у входа, распространяя резкий, сладковатый запах.
Хозяин дома отыскался тут же – устроившись на узкой лавочке возле крыльца, неловко вытянув одну ногу, он грелся на солнце, жмурясь, как кот, и подставляя теплым лучам обветренное, морщинистое лицо.
Старик не шелохнулся, даже когда Джемайя подошла совсем близко. Несколько мгновений девушка стояла неподвижно, из вежливости дожидаясь, когда он обратит на нее внимание. Но молчание затягивалось, и Джемайя учтиво поклонилась первой:
– Приветствую тебя, достопочтенный Нерим Керемар, да будут дни твои долгими и полными солнца.
– Этот старый калека мог претендовать на звание «достопочтенного» лишь в те дни, когда носил серое и Первая мать звала его своей тенью, – откликнулся хозяин, не открывая глаз. – Сейчас он всего лишь немощный старик, непригодный ни к какому стоящему делу. Поздоровайся нормально.
Джемайя усмехнулась:
– Здравствуй, Нерим-нэ.
– И тебе привет, охотница, – улыбнулся в ответ Нерим, наконец открывая глаза, и выпрямился, усаживаясь поудобнее. – Пришла пополнить свои запасы бальзамов?
– Нет, – Джемайя качнула головой, – бальзамы мне пока ни к чему.
– Ну, раз тебе не нужен бальзам для тела, значит, ты ищешь бальзама для души, – заключил Нерим и похлопал рукой по лавке. – Присядь. Ты ведь пришла спросить о том, где я нашел сына Ведхира Веренди, не так ли?
– Именно так. – Джемайя осторожно, чтобы не задеть подвешенные пучки трав, присела рядом.
В дни своей юности Нерим Керемар носил серое так же, как теперь Джемайя, и был такими же глазами, ушами и, при необходимости, руками Первой матери. Чужак, в далеком детстве тайком приплывший в Ямарру на одном из торговых судов, он оказался на улице, промышляя мелким воровством. В Серый угол Нерим угодил тем же путем, каким туда попадали и прочие Тени: мальчишка-беспризорник, сирота, не нужный никому настолько, чтобы обрести новый дом, но слишком толковый, чтобы прозябать на нижних ярусах, он привлек внимание Первой матери – и Первая мать назвала его собственным сыном так же, как называла детьми всех, кто приходил в Серый угол.
Нерим долгие годы пробыл Тенью, прежде чем получил серьезные раны в одной из стычек с разбойниками. Ходили слухи, что под видом обычных бандитов на торговый караван, везший ценные грузы, напали наемники одного из крупных торговых чинов, пытавшегося таким образом сорвать важную сделку своего конкурента с властями Ямарры. Что произошло в ту ночь на горной дороге на самом деле, знали немногие – но та стычка лишила Нерима пары пальцев на левой руке, зато оставила взамен искалеченную ногу и шрам на лбу, рассекавший надвое левую бровь. Однако она не отняла у Нерима знания и накопленный опыт, так что командование Серого угла предлагало ему остаться в качестве помощника и наставника для молодых теней.
Однако Нерим был непреклонен.
– Хромая тень оскорбляет предмет, который ее отбрасывает, – говорил он. – Так что пришла пора этой старой ящерице выползти из теней на солнышко.
Поселившись на одном из срединных уровней, Нерим присоединился к собирателям фруктов – обычно этой работой занимались молодые женщины и старики, которым не хватало сил и храбрости лазать по деревьям и скалам за птичьими яйцами и дикими ягодами. Он посвятил свои дни сбору и заготовке целебных трав и варке различных бальзамов и мазей – тех, что использовали охотники, чтобы скрыть запах и защититься от мошкары; тех, что использовали лекари, чтобы облегчить боль и прояснить сознание, и даже тех, что обычно не продавались в открытую. Последние зелья дозволялось использовать лишь тем, кто получал особое разрешение, – старшим лекарям, высшим жрецам, а еще – Теням Первой матери. Может быть, Нерим и продавал их кому-то еще в обход клятв и разрешений, но прямых доказательств тому не было.
Джемайе не верилось, что Нерим мог бы злоупотреблять доверием Первой матери так сильно – достаточно и того, что она позволила ему унести из Серого угла полную голову рецептов и варить по ним снадобья для рядовых ямаррцев. Этого уже хватало, чтобы заработать на кусок хлеба и намазать этот кусок медом – к чему старому калеке излишняя алчность, если золото не срастит хромую ногу и не вырастит новые пальцы?
Зато девушка ничуть не сомневалась в другом – Нерим Керемар, умевший читать следы и готовить засады, мог увидеть то, что проглядели бы простые обыватели. Он знал, куда смотреть, а потому наверняка понял и запомнил больше, чем прочие собиратели фруктов, к тому же изрядно перепуганные зрелищем изувеченного трупа. А если учесть, что сильный ливень смыл большую часть следов, оставалось лишь благодарить богов, что именно Нерим оказался тем, кто наткнулся на тело Мехди.
Пока Джемайя устраивалась на лавке, старик подогнул раненую ногу, помогая себе рукой, и, взглянув на море и скалы, задумчиво проговорил:
– Буря не ушла далеко. Она еще вернется.
Джемайя подняла глаза, всматриваясь в чистое голубое небо.
– Кто сказал тебе об этом, Нерим-нэ?
– Моя нога. – Старик усмехнулся. – Потеряв способность убегать от дождя, взамен я обрел способность предчувствовать его приближение и теперь точно знаю, когда лучше остаться дома. Хорошо, что сегодня я решил прислушаться не к нытью правой ноги, а к собственным глазам, – а они сказали мне, что стоит пополнить запасы трав, пока в зарослях еще сухо. Мехди лежал возле тропы, ведущей в Змеиный овраг, – добавил он серьезнее. – Не самая натоптанная тропа, но все местные собиратели о ней знают – в Змеиный овраг почти не суются дикие звери, опасаясь наступить на очередную гадину, так что там пышно растут чернильник и заячий нос – некому их объедать. Но обычно в те места ходят собиратели постарше, уже умеющие смотреть под ноги и отличать ядовитых змей от безвредных.
– Мехди и его товарищи собирают птичьи яйца не первый год. – Джемайя задумчиво коснулась пальцем губы. – Наверняка они знали о том, что детям до определенного возраста запрещено приближаться к оврагу.
– Допустим, Мехди заблудился, – ответил Нерим. – А может быть, заигрался. А может быть, как это часто бывает, решил впечатлить товарищей своей храбростью. Ты ведь не думаешь, что никто из ямаррских детей не лазает в Змеиный овраг, строго соблюдая запреты, охотница?
Джемайя кашлянула, переводя взгляд на разноцветные крыши нижних ярусов. Юные Тени в первые годы обучения частенько совали носы в недозволенные места – знания и навыки, которые им давались, поднимали их над ровесниками настолько, что у некоторых от такой высоты начинала опасно кружиться голова, не позволяя трезво оценивать границы собственных возможностей. Тайком пройти испытание, предназначенное для Теней постарше, и тем самым утереть им нос, забраться туда, куда дозволяется входить только наставникам, утерев нос и им, – что может быть восхитительнее для подростка?
Всякий ребенок норовит ослушаться старших хотя бы тайком, и ямаррские дети в этом смысле не отличались от прочих; однако именно обитатели Птичьей скалы достигали в искусстве шалостей поистине впечатляющих высот.
Нерим, прекрасно понявший причину заминки Джемайи, со смешком покачал головой.
– Даже если предположить, что Мехди оказался на тропе абсолютно случайно, – продолжил он, не давая повиснуть неловкой паузе, – в его смерти было кое-что еще. Ты ведь осматривала его тело, охотница. Заметила что-нибудь странное?
Джемайя помолчала, вспоминая все, что успела увидеть у дома кожевника.
– Помимо следов когтей? Ушибы и царапины. Пробитая голова. Он как будто свалился с дерева.
– Как будто свалился, – кивнул Нерим. – И дыра в его черепе выглядела именно так, как должна была выглядеть рана от удара камнем. Но даже если допустить, что эту рану Мехди получил, сорвавшись с дерева, угодив головой на неудачно подвернувшийся камешек, – то уж точно он не стал бы сползать по дереву спиной, верно?
– Хочешь сказать, что царапины появились на нем позже? – Джемайя обернулась, поднимая брови. – Его тащили по земле?
– Царапины на его спине тянулись снизу вверх. Либо он сползал по стволу вперед лицом и вниз ногами, либо кто-то тащил его по земле за ноги, пусть и недалеко.
– Возможно, Мехди оказался слишком тяжелым для того зверя, который пытался его сожрать, – предположила Джемайя. – Он попытался уволочь тело, не смог и начал жевать на месте, а собиратели его спугнули.
Она взглянула на Нерима, как примерная ученица, ждущая реакции учителя, но старик отрицательно покачал головой.
– Ни один зверь не потащит добычу туда, где пахнет другим хищником. Особенно падальщики – эти вообще не большие любители делиться лакомым куском, ведь им и так не часто удается добыть что-нибудь свежее. Зачем зверю тащить Мехди к тропе, от которой пахнет человеком, да еще и не одним? Ведь не в Змеином овраге же падальщик собирался припрятать свой ужин?
– Значит… – Джемайя задумчиво нахмурилась, постукивая пальцем по губам, но, спохватившись, убрала руку от лица, мысленно обругав себя за то, что так и не избавилась от дурацкой детской привычки. – Значит, тот, кто убил Мехди, так или иначе хотел, чтобы его обнаружили – и как можно скорее, пока трупом не занялись настоящие падальщики. Кто-то приметил его на дереве, швырнул камень, чтобы сбить, оттащил к тропе… и зачем-то изгрыз его труп? – Она осеклась и снова перевела взгляд на старика. – Что-то не сходится, Нерим-нэ.
– А никто и не говорит, что все было именно так, охотница, – ответил тот. – Впрочем, никто и не говорит, что так быть не могло. Но в одном ты, судя по всему, права – кто бы ни убил Мехди, он хотел, чтобы мы нашли его.
– Для дикого зверя подобное желание странно. Остается злодей – из мира людей или из мира духов.
– Порой не знаешь, кто из них страшнее, – вздохнул Нерим. – Доводилось мне повидать первых, оказывающихся страшнее вторых…
– И все же исключение одного варианта из трех – это уже какой-то результат, – заметила Джемайя. – Ловить тень проще, когда понимаешь, какой предмет ее отбрасывает, а обнаружив тень, можно понять, в какой стороне искать предмет.
– Вижу, что в Птичьей скале еще не растеряли основной премудрости, – Нерим снова улыбнулся, – но я тебе вот что скажу, охотница: порой истинную опасность таит не предмет, а тот источник света, из-за которого рождается его тень. Об этом иногда забывают даже в Сером углу.
Девушка согласно кивнула.
Керо нашли у дороги – там, где его нельзя было не заметить. Семира – возле самых ворот, да еще вместе с лошадью, и не увидеть два изувеченных тела мог лишь глухой слепец, не способный расслышать карканье падальщиков и не чующий запаха мертвечины. Мехди ушел в лес – но его специально подтащили поближе к нахоженной тропе. Из ровного ряда выбивалась разве что гибель собирательницы Хеди – та ушла слишком глубоко в заросли. Но ее не стали утаскивать далеко от того места, где прочие женщины слышали рык – ведь именно туда в первую очередь отправились бы искавшие Хеди охотники. Таинственному злодею оставалось лишь не мешать им в поисках.
Зачем их убивали? Ответ напрашивался сам собой – чтобы тела находили. Кто-то очень хотел вселить в сердца ямаррцев страх и ненависть.
Демоны используют эти чувства в качестве пищи, чтобы набраться силы. Люди – в качестве инструмента для достижения собственных корыстных целей.
Кем же был этот странный убийца – демоном или человеком?
Следы когтей заставляли думать о демоне. Но и человеку могло быть выгодно, чтобы о демоне думали в первую очередь.
– Что ты посоветуешь делать дальше, Нерим-нэ? – спросила Джемайя. – Тени в Сером углу до сих пор шепчутся об умелом охотнике Нериме Керемаре – может быть, у него найдется, о чем шепнуть на ухо одной из них?
Старик задумчиво потеребил кончик косы. Ямаррские Тени убирали волосы двумя способами: одни отращивали косы, недлинные – чуть ниже плеч – и туго заплетенные, порой дополнительно обрабатывая их маслами, чтобы ни один волосок не выбился в неудачный момент и чтобы противник не сумел ухватиться за них в бою; другие же попросту брили головы налысо, избегая подобных проблем вовсе. Нерим относился к числу первых и, даже покинув Серый угол, не избавился от старой привычки. К тому же теперь, когда ему не приходилось участвовать в рукопашных схватках, длина волос перестала иметь значение, и потому серебряная коса старика была в добрых два раза длиннее, чем медная коса Джемайи.
– В последний раз я выходил на охоту много лет назад, – усмехнулся Нерим, – сейчас я всего лишь немощный старик, растерявший былую хватку. Но если ты хочешь совета, Джемайя, то я скажу тебе так – не стремись делать за других их работу. Не пытайся обточить неприступную скалу быстрее, чем это сделают ветер и волны. Не старайся вырастить дерево быстрее, чем это сделают дождь и солнце. Есть вещи, которые нам неподвластны. На данный момент противник сильнее вас. Хитрее вас. Умнее вас. Он водит вас за нос, постоянно оказываясь на шаг впереди. А знаешь, почему не всегда хорошо идти первым?
– Идущий вторым уже точно знает, где лежат камни и торчат ветки, – со смешком ответила Джемайя, вспоминая известную присказку юных Теней.
– Именно так. Если враг несется быстрее тебя – позволь ему ощутить вкус победы, позволь взлететь на крыльях триумфа, пусть он на радостях перестанет смотреть под ноги и потеряет бдительность. Не оскорбляй его гордыни, позволь ему упиться ею допьяна, так, чтобы у него закружилась голова. Позволь ему совершить ошибку – и рано или поздно он даст себя обнаружить.