Гавань красных фонарей

Доктором Пинту этому пациенту была сделана пересадка печени, и сейчас он чувствовал себя прекрасно благодаря его препаратам. Голицын, слушая данную информацию, поверил бы во все происходящее, если бы не руки этого самого пациента, которые были по локоть зататуированы готическими крестами, сходившимися в один-единый лабиринт. Рисунок вытаскивал из памяти воспоминания о поездке за город, на один из заброшенных заводов, где они нашли в плену детей.

Не запомнить эти раскрашенные руки невозможно. Перепутать невозможно. Забыть невозможно.

Тем временем слайд мелькнул и сменился следующим, а старлей застыл и тупо смотрел на доктора Пинту, который своим глубоким баритоном продолжал информировать аудиторию. Волосатик снова лапал свою подружку, но та уже не вырывалась, наверное, потому, что не сильно сжимал. Голицын же не видел ничего перед собой, незаметно погрузившись в какой-то поспешный нелогичный анализ происходящего.

Мальчишка был здоров, он не был желтым – зачем ему пересадка печени? Почему их держали посреди завода? Если это пациенты, почему их необходимо было приковывать наручниками? Прошло всего две недели. Они оставили детей на попечении полиции. Как вообще такое возможно, что лауреат премии приезжает и демонстрирует слайды, на которых, по сути, выпотрошенный человек, и заявляет о том, что была сделана пересадка печени и что пациент чувствует себя прекрасно?

Старший лейтенант оглянулся, посмотрел на закрытую дверь – с другой стороны должен был стоять старший мичман Диденко. Он просто хотел кого-нибудь призвать в свидетели того, что он сейчас видел, но никаких свидетелей у него не было. Он был один, несмотря на всю эту толпу. Потому что толпе было абсолютно безразлично, какое там тело лежало на столе и действительно ли с этим пациентом все в порядке. Ведь студенты воспринимали данный доклад как теоретическую основу, как демонстрацию усилий доктора по нахождению каких-то чудодейственных препаратов.

Выступление заместителя министра иностранных дел Голицын помнил плохо. Он на автомате смотрел за залом, который поменялся по своему составу. Теперь вместо медиков лауреата слушали студенты какого-то другого факультета. У старшего лейтенанта не выходила из головы фотография, где на цинковом столе лежало тело парнишки, которого он видел всего две недели назад.

К вечеру, находясь в расположении военной базы, где они были расквартированы, Голицын отозвал в сторону Татаринова. Командир выслушал своего подчиненного, переспросил после паузы, но Голицын уверял, что он не мог перепутать, обладателей двух таких одинаковых татуировок вряд ли можно сыскать по всей Европе.

– Хорошо, – согласился Татаринов. – Если есть такой факт, то мы, наверное, должны сообщить об этом местной полиции.

– А что же стало с теми двумя русскими мальчиками? – спросил Голицын, глядя на Татаринова.

Как не хотелось Кэпу послать все к чертям, он согласился сделать повторный заход в полицейский участок.

Спустя час российский офицер сидел напротив голландского следователя.

Они снова курили, и снова без особого рвения Галинкаф слушал свидетеля, делая вид, что записывает показания.

– Это слишком серьезное обвинение. Доктор Пинту является персональным гостем королевы Софи. Мы не можем просто так вот взять и арестовать заслуженного человека, и уж тем более допрашивать его без наличия каких-либо доказательств. А то, что видел ваш подчиненный… могло и показаться, да мало ли делают таких татуировок.

– Так чего проще: запросите слайды у доктора, – сказал Татаринов.

Следователь сделал последнюю затяжку и, откинувшись в кресле, посмотрел на офицера с какой-то мольбой в глазах: мол, ну что вам, русским, здесь нужно? Одурели от службы?

Тем временем Татаринов стал выпытывать у следователя про судьбу двух русских мальчиков, которых они также освободили.

– Их пока направили в специальное учреждение, – успокоил Галинкаф. – Как только будут установлены личности родителей, мальчиков вернут в семьи.

– Но уже прошло две недели! – напомнил Татаринов.

– Так я вам и говорю, что с ними все в порядке. Наши службы ими занимаются.

– А можно узнать, где они находятся сейчас?

Галинкаф покачал головой и сделал пометку в блокноте.

– Персонально для вас, господин Татаринов, я сообщу всю имеющуюся у нас информацию завтра до двенадцати дня. Сможете подождать?

– Смогу, – с легкостью согласился Татаринов, припоминая, что в час дня у них уже самолет, который должен их доставить на родную базу, и все их приключения в Голландии, судя по всему, закончатся.

Но для себя Татаринов составил одно очень четкое мнение: он не оставит в покое Галинкафа до тех пор, пока не выяснит судьбу этих детей, так как он был склонен доверять Голицыну больше, чем всей этой конторе. Он сам видел татуировки и был согласен со старшим лейтенантом, что парнишка не был похож на человека, которому нужна была пересадка печени.

Когда Татаринов вернулся в расположение военного городка, то узнал от старшего мичмана Диденко, что соседи по этажу – турки – уже съехали, в связи с чем был задан вопрос об их перемещении на просторы необъятной Родины.

– Завтра в час, – сухо ответил Татаринов и, вытащив из кубрика Голицына, пошел с ним снова общаться тет-а-тет.

– Что-то юлит Галинкаф, – согласился со старшим лейтенантом Татаринов. – Ни так, ни эдак не хочет посвящать меня в их местные дела. По роже вижу, что он что-то знает, но говорить нам не хочет. Ладно. Давно турки съехали?

– Да всего часа полтора прошло.

– Ага, – согласился Татаринов и снова вернулся к теме: – Старлей, ты уверен в том, что видел?

– Вероятность, что я ошибся, крайне мала.

– Ладно-ладно, завтра посмотрим, – согласился Кэп и велел отправляться на ужин.

Дальше предполагался сбор вещей и упаковывание оборудования, чтобы завтра с утра они уже были передислоцированы на военный аэродром…

Военная база, где была расквартирована группа Татаринова, находилась за городом, недалеко от побережья. Воздух здесь был свежим, а место тихим, и казалось, что не нужна здесь ни высокая ограда, ни колючая проволока, все равно в это не слишком людное место вряд ли кто-то будет лезть, да и зачем?

Татаринов, сидя в кубрике вместе с половиной своей группы – вторая половина была за стенкой, – слушал, как старший мичман Диденко травит байки про более счастливую жизнь, которой он жил десять лет назад.

Русские склонны к тому, чтобы вспоминать прошлое хорошими словами и критиковать настоящее, не пытаясь даже представить, что же там будет дальше. Национальная черта, подмеченная еще классиками, расцвела в устах Диденко новым цветом.

– Вот помню, как несколько лет назад я первый раз оказался в Германии. Так что я вам доложу, дорогие господа-товарищи, – покрякивая, сообщил Диденко, ворочаясь на своей койке, – когда приехал, так я был поражен. Как у них там все чисто, какие они все богатые! А что я могу сказать про сегодняшний день? Приехал – да, такие же чистые и богатые, но только какие-то все извращенные донельзя. Вспомните ту улицу, по которой мы ночью ходили. Так это же немыслимо, как люди могут с ума сходить! Разве это нормально?

– Голландия – не Германия, – ответил Малыш.

– Много ты понимаешь, – не согласился Диденко.

– Да-да-да, – поддержал Татаринов Малыша. – Может, ты и в Германии не все видел?! Чего говорить, все равно люди на нас не похожие.

– Почему не похожие? – спорил старший мичман. – Руки, ноги, голова – все одно и то же.

– А вот то, что в голове, в том отличия, – пробасил со своей кровати Малыш.

– Может, и у нас жизнь лучше стала, поэтому и не обращаем уже такого внимания на все их машины да дома, – предположил Голицын.

– Я не об этом, – обиделся на него Диденко. – Ненормальных сколько, ты посмотри. Они хуже, чем обезьяны.

– Ну да, когда европейцы к нам приезжают, они, наверное, от наших алкашей шарахаются точно так же, как мы от их проявлений абсолютной свободы…

Дискуссия о Европе и России затянулась за полночь. Народ абсолютно на трезвую голову философствовал с применением острых аргументов. Татаринов больше не вмешивался… Когда в беседе наступила пауза и стороны начали искать компромиссы, из-за стены послышалось какое-то рычание. Народ примолк и прислушался.

– Храпит кто-то, – наконец сообщил Малыш.

– Иди глянь, – посоветовал ему Татаринов.

Здоровяк вышел в коридор и прошел в соседний кубрик, где можно было сфотографировать следующую картину: Док храпел с тигриным рычанием, а Бертолет с Марконей сидели на своих кроватях, заткнув уши и с ненавистью глядя на спящего… Храп был какой-то действительно чудовищный. Неудивительно, что они расслышали его через толстую стену между комнатами.

– Чего не спите? – издевательски спросил Малыш, не обращая внимания на размеренные сотрясения воздуха.

– Попробуй, – предложил ему Марконя, указывая на свободную койку.

– Я уже давно хочу его придушить, – пожаловался Бертолет. – А вот товарищ капитан-лейтенант не дает мне такой возможности.

– Ну-ка, еще раз, – сказал Малыш и, словно дирижер, поднял вверх руку с воображаемой палочкой. Наступила некоторая пауза, которая вот-вот должна была разродиться новым «р-р-рр-р-р».

По какому-то невероятному стечению обстоятельств у Дока случилась задержка дыхания во сне и он перестал храпеть. А поскольку все смолкли и сидели без движения, было хорошо слышно через приоткрытое окно, как по улице прямо рядом со зданием кто-то прошел крадучись… Шаги были настолько легкими, что можно было подумать на кошку. Но лап у этого животного было точно две, и двигалось оно не быстро, а крайне размеренно. Похоже, наступая с пятки на всю стопу, чтобы производить как можно меньше шума.

Свет в кубрике не горел, что позволяло видеть то, что происходит на улице. Марконя поднялся со своего места и тихонько подошел к окну, выглянул, отпрянул, затем посмотрел на остальных. Капитан-лейтенант отрицательно покачал головой.

– Не вижу, – одними губами сказал Марконя.

Если в Российской армии напротив каждой входной двери стоит дневальный, то эта казарма вообще никак не охранялась. На втором этаже пусто, на первом только они, их группа… Пост был на въезде, и на двух вышках стояло охранение, но больше никого. Поэтому, когда на улице раздался посторонний шорох, спецназовцы напряглись.

Чтобы свет из коридора не попадал внутрь комнаты, Малыш прикрыл дверь. Снова послышались шаги. Чтобы добраться до собственных стволов, им потребуется, как ни крути, несколько десятков секунд. А неведомые люди, кажется, уже здесь… Хорошо еще, что входная дверь казармы закрыта изнутри.

Марконя так никого и не смог разглядеть, что даже как-то успокаивало. Но череда бесконечных командировок, в которых приходилось побывать капитан-лейтенанту, выработала рефлекс – НЕ РАССЛАБЛЯТЬСЯ!

– Мичман, – обратился он к Малышу, – иди доложи командиру.

Здоровяк вывалился в коридор и нырнул к Татаринову и компании.

– Ну что там? – спросил Татаринов.

– Да ничего, – ответил ему мичман. – На улице, товарищ кавторанга, шаги какие-то были, но потом все стихло.

– Шаги? – переспросил командир и уселся на своей кровати, откинув с себя одеяло.

Те, кто подходил к ним с улицы, не могли слышать их голосов, они не могли видеть каких-либо перемещений внутри казармы, так как для этого пришлось бы вставать на какой-то предмет, чтобы заглянуть внутрь, ведь окна находятся достаточно высоко.

– Тревога, – шепотом проговорил Татаринов. – К оружию! Доку сыграйте там по-тихому подъем.

Чтобы добраться до своих собственных стволов, спецназовцам пришлось, пригибаясь, проследовать на склад, который находился в конце коридора. Слева была турецкая кладовка, справа – их. Понятно, что турецкая опустела, зато в их «оружейке» все было на месте.

Старший лейтенант Голицын своего командира боготворил за расчетливость, предусмотрительность, отсутствие ненужных или необоснованных приказов. Но сейчас, в первом часу ночи, а может, и во втором… кто знает, сколько сейчас времени? Старший лейтенант посмотрел на часы. Ничего себе, без десяти два, вот горазды языком чесать!

Татаринов иногда совершал какие-то действия, которые сам себе объяснить не мог. Какого черта они посреди благополучной Европы, крадучись, идут, почти ползут по полу, на склад за своим оружием, потому что, по словам мичмана Малыша, со слов капитан-лейтенанта Маркони, кто-то прошел мимо их окон? Это же идиотизм – они находятся под вооруженной охраной внутри военной базы НАТО!

Ситуация… Семь здоровых мужиков, вместо того чтобы дрыхнуть, одетые, лежат в обнимку с оружием и вращают глазами в темноте, ожидая шороха с улицы или, что еще хуже, изнутри.

Казарма старой постройки. Кирпичная. Толстые стены. Бетонные плиты разделяют потолок и пол. Перегородки и комнаты – современное веяние – усиливают звукоизоляцию. Нет ничего удивительного, что, как только по лестнице на первый этаж начал кто-то спускаться, спецназовцы поняли, что к ним заглянули на вечеринку непрошеные гости.

Никто не понимал, что происходит, чем они так насолили местным, чтобы к ним полезли.

«Может быть, охотники за оружием?» – мелькнула у Татаринова мысль, которой он не стал делиться с остальными. У них тут была парочка интересных стволов, которые бы с удовольствием разобрали на детальки где-нибудь в Германии или Франции. Ну просто, знаете ли, такой вот непринужденный обмен опытом. «Да ну, чушь какая! – сам себя поправил он. – Если бы им чего-то надо было, они купили бы образец, да и все. Пусть это даже новые современные модификации бесшумного оружия. Все можно достать. Наверное».

Старший лейтенант Голицын, приспособив прибор ночного видения, на полусогнутых выполз в коридор, свет в котором спецназовцы предусмотрительно выключили. Приближаясь к лестнице, Поручик на ходу роботизировался, становясь отрешенно-напряженно-безжалостным.

Все происходило быстро.

Но из-за того, что процессор внутричерепной коробки разогрелся и обрабатывал огромное количество информации, казалось, что время течет крайне медленно. Старший лейтенант приблизился к лестнице и, взяв выход с нее на прицел, присел прямо в коридоре, сделался маленьким-маленьким, насколько это было возможно, и сидел в темноте тихо-тихо, как мышь, и ждал, пока неведомый гость спустится вниз.

Чуть сзади за Голицыным занял позицию старший мичман Диденко – он, так же как и старший лейтенант, был вооружен специальным бесшумным автоматом.

Что такое расстояние в двенадцать метров, да еще и в замкнутом пространстве! Это ничего, если они не успеют выстрелить первыми, то с очень большой долей вероятности их заденет одна или даже несколько пуль, если тот, на лестнице, профи, конечно.

Голицын смотрел на выход с лестницы под неудобным для себя углом, он не мог видеть часть пространства. Шаги стихли, тот, кто шуршал на лестнице, теперь не двигался, что добавило градус напряжению, повисшему в воздухе.

Голицын прекрасно понимал, что им не удалось покинуть кубрик бесшумно. В почти пустом помещении, где не было посторонних звуков, любые щелчки и шаги слышны как никогда. А если у противника в ухо вставлен специальный прибор, который делает его слух таким же, как слух ночного животного, то на скрытное перемещение, пускай даже в почти полной темноте, никаких шансов.

Снова шуршание на лестнице – кто-то со второго этажа начал спуск.

«Второй!» – подумал Голицын и понял, что он вряд ли ошибается. Шорох прокатился по верхнему пролету, затем по нижнему и стих на первом этаже.

Прошел еще один и еще. И еще! Люди прибывали, и было понятно, что кто-то накапливается на пятачке, который на данный момент не простреливался.

А может, глюки у старлея? А?!

Ели бы им противостоял один человек, то можно было бы попробовать выяснить, кто он такой и как сюда попал. Но их там больше пяти.

Когда Голицын довел свой счет до семи, у него уже не оставалось сомнений, что это по их души, и не для того, чтобы среди ночи научиться правильно пить русскую водку.

Следом за Диденко в коридор высунулся на полусогнутых Малыш.

Отправив бойцов вперед, Татаринов и сам стал перемещаться к двери. Необходимо было видеть все самому, да и не испугать Татаринова перестрелкой. Что он, в перестрелках не был?! Был!

Малыш посмотрел на своих товарищей и по их напряженным фигурам понял, что впереди кто-то есть. Тела бойцов сжались, словно пружины …

Раздались хлопки!

Со стороны торцевого окна по коридору пролетело несколько пуль, две из которых попали в Малыша. Здоровяк охнул и стал заваливаться на сторону.

Татаринов тут же втащил мичмана внутрь, а затем высунул руку в коридор и стал поливать торцевое окно…

Понимая, что их сейчас могут зажать с двух сторон, Голицын отступил с директрисы огня в одну из комнат.

На лестнице тут же началось движение, а в следующее мгновение уже два ствола показались из-за угла и начали простреливать узкое пространство, ограниченное перегородками. Диденко, сматываясь прочь, нырнул в тот же кубрик, что и Голицын, разбрасывая от себя в обе стороны гранаты, чтобы несколько поумерить пыл нападавшей стороны.

Те, кто пришел за ними, не переговаривались, не кричали, они лишь едва слышно ступали по полу. Было слышно, как какой-то человек залазит в окно, за ним следом еще один. Видимо, взрывы гранат на них никакого особого впечатления не произвели. Спецназовцы не должны были позволить зажать себя. В конечном итоге их тогда додавили бы.

Со-о-бра-жать!

Татаринов представил, как они в семь тел ломятся по направлению к окну, и понял, что это не слишком удобный вариант, учитывая, что у них на руках уже один раненый. Самое страшное во время боя – это потерять управление подчиненными, он понимал это!

– Диденко, слышишь меня?! – запросил он по рации, но ответа не получил. Пришлось орать: – Диденко!

– Так то-о-чно!!! – ответил Диденко, окопавшийся за перевернутыми койками в одном из кубриков.

– Рацию включи!

– Не взял!

– Молодец. Мы с тобой поливаем конец коридора, остальные забрасывают гранатами лестничную клетку. Уходим в сторону лестницы!

Перегородки, сделанные из какого-то пластика, не выдерживали никакой критики, в том числе и критики из оружия.

Тень человека метнулась по коридору в сторону выхода из казарм и тут же получила очередь в корпус, заорала и потом затихла в углу. Здание сотряслось от череды взрывов.

Не дожидаясь, пока отогнанный неприятель вновь займет удобную позицию для атаки, старший лейтенант Голицын сотоварищи влетел на пятачок и стал пулями разбирать бетонно-лестничный пролет и стену… Рожок у него опустел быстро, но он тем самым дал возможность подойти остальным и разгрузить по половине боезапаса, чтобы никто не посмел высунуться и ответить им. В это время Диденко с Татариновым, прикрывая их, поливали огнем торцевое окно, в которое уже успели залезть двое. Как залезли, так и сникли. Кроме всего прочего, Диденко от щедрости ввалил им туда из подствольника, после чего с улицы раздался крик человека, которого явно посекло.

Интенсивный бой шел в полной темноте, и если бы не приборы ночного видения, то было бы хреновато. Когда ты не понимаешь, откуда по тебе стреляют, становится по-настоящему жутко. Нападавшие вряд ли ожидали, что им будет оказано сильное сопротивление, поскольку в два часа ночи люди обычно спят.

Марконя, не прекращая стрелять, стал подниматься по лестнице, отодвигая от себя граждан неизвестного государства, которые решили поживиться славянами. В ответ на его продвижение под ноги полетели две гранаты, пришлось быстро убегать от них вниз, при этом еще орать своим, чтобы те отвалили от эпицентра. Слова при этом он использовал в основном ненормативные…

Спаренный взрыв сотряс в очередной раз казарму. Марконя получил несколько осколков в ноги и спину. Хорошо хоть, голову не задело. Капитан-лейтенант орал, но Голицын, не обращая внимания на крики, сумел оттащить его в коридор.

Чтобы обезопасить тыл, Диденко с Татариновым быстро продвигались к торцевому окну, чтобы зачистить его и не давать возможности залезть к ним. Когда они подбежали к разбитой раме и Диденко на мгновение высунулся на улицу, то он не увидел там никого.

А в это время остающиеся в строю Голицын, Бертолет и Док, не жалея патронов, простреливали лестничные пролеты, чтобы подняться выше. Но, как водится, враг был хитер и опасен. Невидимый противник залег на втором этаже и не давал голову высунуть.

Татаринов оставил у окна старшего мичмана Диденко, а сам побежал к остальным, чтобы попытаться перебить эту свору убийц, непонятно откуда взявшуюся…

– Что там такое? – спросил он Поручика. Тот ответил, что какие-то «нехорошие люди» залегли наверху и не дают им пройти.

– А что гранаты? – спросил командир.

– Закончились. Мы ж не на войну собирались!

– Ага, – согласился Татаринов, почесывая седеющую и лысеющую голову.

Наемники продолжали сохранять спокойствие и вели себя крайне тихо: ни слов, ни звуков, ни тем более переговоров, что могло бы выдать как минимум их национальность. Всегда приятно знать, против кого воюешь. На улице послышался топот, и кто-то начал стучать в закрытую изнутри дверь.

– Опомнились, трах-тарарах, – прокомментировал Татаринов. – Посмотри за мной, Поручик, пойду открою.

Подойдя к одному из окон, которое было ближе всего к крыльцу, капитан второго ранга на корточках высунулся и поглядел, кто там к ним пожаловал. Тревожная группа в составе трех человек охранения с бледным видом, озираясь по сторонам и пригибаясь, колотила в дверь.

– Смелые ребята, – похвалил Татаринов, – не испугались заварушки.

– Just a moment![3] – вежливо ответил им Татаринов, не забыв добавить, что он русский, и напомнил им свои звание и фамилию. Когда троица зашла внутрь, Татаринов указал пальцем вверх на лестницу. Увидев растерзанный гранатами труп в коридоре, голландцы захотели обратно в караулку.

Кэп осмотрел снаряжение вновь прибывших и, не увидев на них ничего существенного, кроме стрелкового оружия, покачал головой. Шепотом он сообщил старшему, что на втором этаже засели человек пять. О том, что они как-то легко проникли на территорию базы, он добавлять не стал.

Голландцы не хотели лезть наверх, но…

– Нам нужен один живой, – сказал Татаринов, вызывая понимание у принимающей стороны.

– Что, старлей, думаешь, – обратился он к Голицыну, – как нам на второй этаж-то забраться?

– Пусть голландцы караулят, а мы зайдем с другой стороны, тем же путем, каким они сюда к нам сами залезли.

– Гениально!

Идея обойти казарму и найти подъем на второй этаж была воспринята Татариновым положительно. После чего они, прихватив с собою Бертолета, отправились в обход, заранее предупредив Диденко, что сейчас пройдут мимо него и чтобы он не вздумал пальнуть по ним, сдуру-то.

– Ага, – согласился старший мичман, продолжая стоять у торцевого окна и контролировать небольшое пространство перед собой.

Голицын продвигался крадучись, не переставая радоваться отменно работающему прибору ночного видения, делающему картинку яркой и качественной.

И тут какой-то урод по периметру включил фонари. Предупреждать же надо! Прибор справился с неожиданной яркой вспышкой, уменьшил яркость, но, блин, было темно – стало светло. Ну не дурак ли там, а?

Старший лейтенант огляделся и, повернув за угол, обнаружил длинную лестницу, которая аккуратно была приставлена к одному из окон второго этажа.

Примечания