Стальной узел

© Зверев С.И., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Дрезина, пыхтя двигателем, медленно проехала мимо, оставляя над железнодорожным полотном шлейф запаха бензина и моторного масла. Сырость ночного сентябрьского леса, казалось, впитывала эти запахи железной дороги, раздражая, заставляя ненавидеть врага еще сильнее. Тяжелое низкое пасмурное небо давило, хотя во тьме ночи его было не видно. Оно ощущалось. Еще давила тишина. Зловещая, почти могильная тишина, когда не слышно ни шелеста листвы, ни птичьих голосов, ни лая собак. Только тишина и хриплое дыхание лежащего рядом товарища.

Сколько уже было позади таких операций, когда приходилось вот так лежать и ждать сигнала. Целиком обращаться в слух, чтобы не пропустить свист дозорного. И тогда надо вскочить и бежать к железнодорожному полотну. И забывать обо всем, потому что время пойдет не на минуты, а на секунды. Саперной лопаткой вырыть в щебне под рельсом ямку, обдирая руки и ломая ногти. Потому что лопатка скользит по камню, и зачастую быстрее выгребать щебень именно руками. А потом заложить взрывчатку, вставить детонаторы и бежать назад. И можно не успеть, можно нарваться на немецкий патруль, и тогда заканчивать работу и бежать назад придется под пулями. Товарищи будут прикрывать, но все равно будут потери. Сколько уже соратников осталось лежать на полотне! Нельзя помогать раненым, нельзя трогать убитых. Нужно бежать и успеть взорвать полотно. Таков приказ Родины. Раненых уносить тогда, когда заложен заряд и вставлен детонатор.

Иван Васьков воевал в партизанском отряде уже два года. Обычный сельский милиционер, он до последнего помогал эвакуировать предприятия, партийные и государственные архивы. А сейчас прикрывал вместе с остатками какой-то роты последнюю колонну, удерживая хлипкий деревянный мосток. Пальцы совсем онемели. Иван разжал руку, поняв, что слишком сильно стиснул упаковку со взрывчаткой. Он пошевелил пальцами, разминая кисть, и тут раздался протяжный свист дозорного. Вперед!

Мишутка Панин сидел на толстой ветке тополя, росшего в десятке метров от полотна. Отсюда железную дорогу было видно в обе стороны почти на километр. Хотя ночью можно было и не разглядеть дрезину, если она поедет с выключенными фарами. Или пеший патруль, если он пойдет без фонариков. Но у четырнадцатилетнего мальчишки был зоркий глаз и острый слух. И партизаны доверяли ему, как самим себе. Замерев и вжавшись в ствол дерева, Мишутка дождался, пока проедет мотодрезина с автоматчиками. Ему было страшно. А вдруг заметят – и тогда очередями снимут его, как глухаря. Он испытывал страх, но и злорадство. Ведь не видят, и много раз не видели и не догадывались гитлеровцы, что дозорный под самым носом, вон на дереве притаился.

Потом ответный свист, и мальчик буквально слетел с дерева, упав в жесткую сухую траву. Топая ботинками по камням, он перебежал через полотно и очутился в руках Ивана.

– Молодец, Мишка! – с шумом выдохнул бывший милиционер. – Дуй к лесу, мы взрываем.

И снова, как и в прошлый раз, небо осветилось яркой вспышкой и по ушам больно ударило взрывной волной. Земля вздрогнула под ногами, как от боли. Мишутка схватился за голову, но продолжал бежать. Он не слышал топота ног других партизан, его немного оглушило близким взрывом, но он знал, что сегодня операция прошла удачно, что все бегут назад за ним следом. Получите, проклятые фашисты, развороченное в трех местах железнодорожное полотно! Не успевает враг чинить железную дорогу, не успевает перебрасывать военные грузы и войска. По всей прифронтовой полосе сейчас гремят взрывы: это партизаны по единому плану командования одновременно рвут рельсы и мосты, пускают под откос составы, партизаны многих отрядов и соединений. «Рельсовая война» идет в тылу у гитлеровских войск!

Голос Верховного главнокомандующего был спокойным, даже вкрадчивым. Но от этого голоса рука генерала Пономаренко сделалась влажной. И ему пришлось сильнее сжимать телефонную трубку, чтобы та, не дай бог, не выскочила из ладони. Пропустить что-то из слов Сталина было бы катастрофой.

– Как вы лично считаете, товарищ Пономаренко, результаты «Рельсовой войны» удовлетворительны? Это те результаты, которых мы ожидали, когда в марте решили восстановить Центральный штаб партизанского движения?

– Так точно, товарищ Сталин, – стараясь говорить бодро и уверенно, заявил Пономаренко. – Как мы и планировали, партизанские бригады одновременно начали взрывать железнодорожное полотно и составы почти на всем протяжении прифронтовой полосы и тактических тылов фашистских войск. По нашим сведениям, немецкое командование бросило дополнительные силы армии на охрану железной дороги, мостов, станций. Подразделения выделены из резервных частей, а также частей, которые подлежали отправке на передовую. Одновременные действия партизанских отрядов вынудили гитлеровцев попытаться наладить подвоз рельсов из Польши, Чехословакии. Они, товарищ Сталин, даже разбирают пути, чтобы из двухпутных участков сделать однопутные и таким образом не уменьшать пропускную способность железной дороги.

– И все же вы просили Ставку провести вторую фазу этой операции? Значит, успех не был достигнут в нужном объеме?

– Так точно, товарищ Сталин! – Пономаренко переглянулся с полковником Корнеевым и полез в карман кителя за носовым платком. – Второй фазы требует обстановка на фронте. Командиры частей и соединений ощутили пользу от нашей операции. Но были и недочеты, товарищ Сталин. Нам не всегда удавалось в полной мере обеспечивать партизанские отряды взрывчаткой и опытными инструкторами-взрывниками.

– Вам удалось, товарищ Пономаренко, парализовать железнодорожные перевозки в тылу у фашистов?

– В значительной мере, товарищ Сталин, в значительной мере! Мы постоянно поддерживаем связь с командованием армий и фронтов. К нам поступает информация о срывах переброски резервов врага на некоторые участки фронтов.

– Большие потери, товарищ Пономаренко? – вопрос прозвучал уже со строгой интонацией.

– Большие, товарищ Сталин, – честно признался Пантелеймон Кондратьевич. – Немцы усиливают охрану железной дороги, проводят карательные операции.

– Ответьте мне еще на один вопрос. Вы просчитывали ущерб и последствия для нас от операций «Рельсовая война» и «Концерт» для Красной Армии, для Советского Союза? Нам ведь эти дороги восстанавливать нужно. Нашей армии придется наступать, и в полосе ее наступления окажутся разрушенные железнодорожные пути и мосты. Как говорят в народе, «овчинка стоит выделки»?

– Война, товарищ Сталин, – чувствуя угрозу в словах главнокомандующего, обреченно заявил Пономаренко. – Жертвы неизбежны. Весь народ, не щадя жизни, сражается с врагом. С нечеловеческим напряжением всех сил.

В трубке послышались короткие гудки. Пантелеймон Кондратьевич осторожно, будто боясь повредить телефон, опустил трубку на аппарат. Хотелось облегченно шумно выдохнуть, но он этого не сделал. Этот разговор мог закончиться чем угодно, в том числе и обвинением лично его, Пономаренко, в плохой организации операции, которую, кстати, предложила именно Ставка. А может, и в измене Родине. Впрочем, еще неизвестно, что будет в дальнейшем. Но Сталин сейчас задал вопросы, которые не раз обсуждались в Штабе партизанского движения и в разговоре с командующими фронтами и армиями. Ведь всем предстояло наступать, предстояло перебрасывать огромные силы на большие расстояния, проводить перегруппировку войск, маневрировать резервами. Как опытный руководитель, Пономаренко понимал, что взорванные пути, недостаток рельсов скажутся и на послевоенном восстановлении хозяйства. Все, что нещадно разрушено войной, предстояло восстанавливать. Но до этого еще нужно было дожить. Дожить, победить врага, изгнать остатки его полчищ со своей земли. Когда это будет… Как это будет…

Полковник Корнеев, отвечающий в Штабе партизанского движения за разведку, понимающе покивал. Бремя ответственности на войне нести тяжело. Тяжело от понимания, что твои приказы, твои решения приводят к гибели десятков, сотен и тысяч людей. Чем выше твоя должность, тем больше твоя личная ответственность за жизни огромного количества солдат и командиров. Ты посылаешь их в бой, посылаешь на смерть, и сколько погибнет советских людей, зависит от тебя. Тяжело сознавать, что погибшие будут обязательно потому, что это война. Но еще тяжелее понимать, что одна твоя ошибка может привести к гибели еще сотни и тысячи людей, которые могли бы жить и сражаться дальше. И у них есть семьи: жены, дети. Или нет семей, и теперь уже никогда не будет, не родятся дети. Через это понимание тоже нужно пройти, перешагнуть, заглушить его в себе, иначе не сможешь командовать. Главное, помнить всегда, что это люди.

– Верховный недоволен? – спросил Корнеев.

– Мне кажется, что он сам не принял для себя окончательного решения и ищет ответы в наших головах, – недовольно ответил Пономаренко. – Вот только как быть тем, кто окажется не союзником, а противником его мыслей. Не я один принимал решения, не мне одному их принимать и дальше. Ладно, сейчас не об этом думать нужно. Что у вас, Тарас Федотович? С чем вы пришли?

– Нужно активизировать разведку, Пантелеймон Кондратьевич. Силы партизан ограниченны, и возможности тоже. Мы с вами прекрасно понимаем всю сложность партизанского движения и его возможности. Массовость – это огромный плюс, но вот умения и навыки не всегда отвечают тем потребностям, которые мы имеем. В руководстве НКВД, к счастью, это тоже понимают. И довольно активно идет заброска в тылы фашистов подготовленных групп, которые призваны возглавлять, координировать действия стихийных партизанских отрядов. Обучать и привлекать их к своим операциям. Но для нас важны даже не столько активные боевые действия партизан, сколько их умение вести разведку. Квалифицированно и толково оценивать факты, умение их добывать.

– Что вы хотите этим сказать?

– Важно выявить перемещение специализированных подразделений вермахта, которые используются для восстановления железнодорожных путей и мостов. Важно зафиксировать и оценить объемы переброски рельсов и шпал к местам ремонта железной дороги. Немцы не могут одновременно всюду восстанавливать поврежденные участки полотна. Им важнее в нужном месте иметь готовые пути для переброски резервов. А это значит, что подвозка и хранение большого количества рельсов и шпал в определенном месте говорит о подготовке к передислокации или контрнаступлению вражеских войск на том или ином участке фронта. Нам нужно выходить на командование соединениями Красной Армии и просить помощи. Взрывать могут и партизаны, а вот добывать информацию, тем более в условиях, когда уничтожаются целые населенные пункты в местах важных транспортных узлов или в полосе предстоящего наступления, могут только подготовленные люди. Нужен приказ Ставки, который бы обязывал командование оказывать нам эту помощь.

Лейтенант Соколов открыл люк и уселся в нем, подставляя лицо свежему, душистому сентябрьскому воздуху. Хотелось расправить плечи, потянуться от долгого сидения в тесной танковой башне, рассчитанной на двух человек: наводчика и заряжающего. Но как быть командиру взвода, командиру роты, которые непосредственно идут в бой вместе со своими подразделениями? А командовать ротой и одновременно искать цели, стрелять из орудия немыслимо сложно. Или ты будешь подбивать немецкие танки, или командовать подразделением. Совмещать эти вещи невозможно. А танк на поле боя, который не стреляет, будет подбит через пять минут. В лучшем случае. Командиры полков и дивизий, которые имеют тоже свои командирские машины, могут позволить не иметь наводчика, могут позволить себе использовать командирскую машину именно как передвижной бронированный командный пункт, но для взводного и ротного – это непозволительная роскошь. Смертельная роскошь. Вот и приходится при первой же возможности при поступлении новой техники выбирать машины с башнями нижнетагильского производства, которые были чуть больше и на которых устанавливались отечественные экспериментальные или немецкие трофейные командирские башенки с перископом, позволяющим вести круговой обзор. И втискиваться за спину наводчика, чтобы твоя машина могла защищаться в бою, а ты этим боем руководить. И все танкисты понимали, что промышленность не имеет пока возможности разрабатывать и производить еще и командирские танки, рассчитанные на трех человек в башне. Понимали и сами искали выход из такого положения.

Соколов обернулся на пленного немецкого офицера, лежавшего со связанными руками за башней, и молодого автоматчика из десантного батальона. Комбат приказал лейтенанту, сносно владеющему немецким языком, доставить пленного в штаб дивизии лично. Мало ли что, вдруг не окажется на месте переводчика. А сведения у этого немца были самые свежие. Он командовал подразделением, шедшим в атаку, он имел самый свежий приказ о проведении операции фашистами и знал расположение вражеских сил в полосе наступления дивизии.

Бой был тяжелым. Немецкая танковая группа, усиленная тяжелыми танками, пыталась прорваться к железнодорожному узлу и перерезать несколько рокадных магистралей, включая и шоссе. Успех этого прорыва помешал бы полноценной подготовке к наступлению Красной Армии на этом участке фронта. Было бы парализовано движение, а значит, сорвались бы сроки поставки вооружения, боеприпасов, резервов армии.

Алексей потерял в этом бою два танка из своей и без того обескровленной роты. Один экипаж сгорел вместе со своей машиной, продолжая стрелять до последнего. Уставший и раздраженный Соколов смотрел на пленного, и сейчас больше всего лейтенанту хотелось столкнуть этого рыжего долговязого немца с брони на землю и разрядить в него всю обойму пистолета. И еще видеть, как тот будет молить о пощаде и валяться в ногах. Не хотят фашисты умирать. Не любят в плен попадать. Сразу вспоминают, что успели натворить на советской земле, сразу понимают, что грехи смертные и что прощения они не получат.

Оставив пленного под охраной в караульном помещении комендантского взвода, Соколов взбежал на второй этаж. Адъютант, узнав Соколова, проводил его в кабинет полковника Островерхова.

– Товарищ полковник, – Алексей вскинул руку к шлемофону, – разрешите обратиться к майору Кузнецову.

– А, Соколов, – узнал лейтенанта командир дивизии. – Обращайтесь.

Алексей подошел к командиру полка. Майор лишь кивнул устало. Кузнецов, как и все командиры его полка, не спал двое суток. И сейчас, когда бойцы отсыпались по землянкам и редким деревенским хатам, он сидел на совещании в штабе дивизии, докладывая о ночных боях и положении полка.

– Что у тебя, Соколов?

– Комбат велел лично доставить пленного немецкого офицера. И если понадобится помощь переводчика, то принять участие в допросе.

– Кстати, очень кстати, – вмешался в разговор полковник Островерхов. – И пленный офицер, и знание языка Соколовым. Оставьте своего боевого лейтенанта. Через полчасика допросим пленного. Его что, во время последнего боя захватили?

– Так точно, – кивнул Соколов. – В чине майора. Командир моторизованного батальона, который атаковал нас ночью во фланг и едва не прорвался к железнодорожному узлу.

– Вот вам лишнее подтверждение! – энергично рубанул воздух рукой Островерхов. – Соколов, останься, ты нам сегодня пригодишься.

Алексей снял с головы шлемофон и уселся на свободный стул у стены. Как только его спина коснулась стены, глаза сразу стали слипаться. Вот еще не хватало заснуть во время совещания в штабе дивизии. Надо было срочно что-то предпринимать, а то опозоришься на все соединение. И Соколов, вцепившись пальцами в руку, стал больно щипать себя ногтями. До боли, так, чтобы терпеть из последних сил. Так сосредоточившись на боли, он сумел немного отогнать сон, а заодно и услышать, что обсуждало командование.

– Что мы имеем на сегодняшний день, товарищи. – Островерхов подошел к карте на стене. – Партизанские отряды по всей полосе оперативных немецких тылов рвут железнодорожные пути и мосты, подрывают военные эшелоны. Немцы едва успевают чинить полотно. Они стянули сюда большое количество специализированных подразделений, сгоняют даже местное население. Подведено из тыла и снято с передовых в общей сложности примерно около трех полков и два батальона фельдполиции. За последнюю неделю трижды маршевые части противника вместо того, чтобы отправляться на позиции, бросались на прочесывание местности. Все это негативно сказывается на попытках немцев форсировать работы по укреплению своей обороны. Но имеется и иная тенденция. По сведениям партизан, которые они передали нам, на станцию Рощино-Узловая свезены сотни тонн рельсов и несколько составов шпал для восстановления путей. Такое количество, если оно подтвердится, может говорить лишь об одном – о срочном восстановлении большого участка взорванных путей и срочной переброске резервов в район нашего предстоящего наступления или немецкого контрнаступления. Оперативный отдел штаба армии полагает, что гитлеровцы могут перебросить на наш участок несколько танковых частей с Харьковского направления. Не нужно объяснять, что такое количество бронетехники сведет на нет все наши усилия по подготовке наступления, а может быть, и остановит его. По крайней мере, мы понесем такие потери, что боеспособность дивизии упадет ниже некуда. Приказ командования вполне четкий, и отменять его никто не намерен. Дивизия должна выполнить задачу любой ценой.

– Значит, нужно срочное подтверждение сведений о грузах на станции Рощино-Узловая, – развел руками Кузнецов. – И, видимо, выслать лучше нашу разведгруппу. Времени не остается на то, чтобы отправить задание одному из партизанских отрядов, а затем переправить сведения через линию фронта к нам.

– Более того, – поддержал майора командир дивизии. – Нужно еще точно оценить силы противника, охраняющие станцию и подходы к ней, объемы и расположение грузов. Рощино-Узловая – это два километра шестипутного сортировочного узла и восемь отстойников. Нам нужно будет в соответствии с полученными данными нанести авиационный или артиллерийский удар по эшелонам с рельсами и шпалами. Если сведения окажутся неточными, удар будет нанесен впустую и гитлеровцы все же используют эти ресурсы для восстановления путей. Вот поэтому я и попросил задержаться лейтенанта Соколова. Он у нас признанный специалист по рейдам и действиям в тылу врага. Как, товарищ лейтенант, справитесь?

– Так точно, товарищ полковник! – Соколов тут же поднялся, как и положено по уставу, когда к тебе обращается старший по званию. – Только у меня рота не в полном составе. Были большие потери за последние недели. Пополнение еще не прибыло. В роте боеспособных машин, на которые можно рассчитывать в данной операции…

– Нет, лейтенант, – покачал головой Островерхов. – Роту мы тебе не дадим. С ротой танков ты передовую не проскочишь. Тут надо «на кошачьих лапах», одной «тридцатьчетверкой». Где лесочком, где балочкой, а где и с боем прорваться. Оценить систему огневых точек на подступах к станции, разглядеть составы и их расположение, на карту нанести. Кроме станции, нас интересуют еще и автодороги рокадного направления.

– Понял, товарищ полковник. – Соколов, сосредоточившись, помолчал, потом добавил: – Мне придется наводчика оставить здесь. Когда такой рейд намечается, то не столько воевать предстоит, сколько оперативно маневрировать и головой крутить на все триста шестьдесят градусов.

– Вы что же, не доверяете экипажу вашей командирской машины? – удивился Островерхов. – Я полагал, что командиры подразделений подбирают себе лучшие экипажи.

– Доверяю, товарищ полковник, – поспешно ответил Алексей. – Если бы не доверял, то в бой бы с ними не пошел. А с этим экипажем я третий год воюю, горели вместе. Просто во время боя, когда приходится командовать ротой, еще кое-как можно потесниться втроем в двухместной башне. Но рейдовать одним танком, тут…

– Я считаю, товарищ полковник, что экипаж справится и без ротного командира, – неожиданно вставил майор Кузнецов. – Я хорошо знаю этот экипаж. Командир танка старшина Логунов – отличный танкист, опытный командир, у которого за плечами финская война. Экипаж слаженный, работает в бою умело, у них полная взаимозаменяемость. Не стоит создавать лишние сложности. А Соколов нам понадобится здесь, для допросов пленного. Я не думаю, что мы обойдемся быстрым разговором на полчаса. Ваш переводчик вернется, как мне кажется, дня через два. Вот Соколов его пока и заменит.

– Ну, приняли решение, – согласился Островерхов.

Алексей вышел на улицу и пошел к «Зверобою», стоявшему у покосившегося забора старого и почти сгоревшего во время боев сквера с танцплощадкой. До войны здесь, в этом городке, наверняка по субботам играл духовой оркестр, и люди приходили танцевать, есть мороженое, просто гулять с детьми по дорожкам сквера. Тихо, мирно. И вот таким же сентябрьским днем они смотрели на желтеющие листья, на пронзительно голубое небо и совсем не думали о войне. Нет, думать, конечно, думали, поскольку приходили тревожные вести из-за рубежа. Тревожно было на душе, но все надеялись, что Советский Союз все же не будет втянут в жестокую и бессмысленную войну.

Как же давно все это было. Танцы, мирное небо, тихие вечера, прогулки с девушками. Алексей остановился и потер руками лицо. Спать хотелось неимоверно. Надо умыться холодной водой. И чаю бы сейчас горячего, крепкого и сладкого. Соколов поспешил к танку, издалека увидев ноги Бабенко и его спину. Механик-водитель копался в трансмиссии, повернув танковую башню в сторону и открыв лючок. Коля Бочкин стоял радом с ключами и что-то рассказывал Семену Михайловичу, подавая то один ключ, то другой, то пассатижи. Изнутри слышалась музыка. Это Руслан Омаев опять слушает эфир, пытается узнать какие-то новости, которые передают по радио в сводках Совинформбюро.

– О, командир! – раздался сбоку голос. Лейтенант увидел старшину Логунова с охапкой хвороста. – Хлопцы, командир вернулся!

Экипаж, как по команде, повернул головы, а из люка показалась физиономия Омаева. Когда Алексей подошел к боевой машине, все танкисты столпились возле него, видя встревоженное лицо командира. Логунов бросил хворост и велел Омаеву разжечь костерок, вскипятить воды. Бабенко бросился было сам заниматься приготовлением чая, но лейтенант остановил его.

– Семен Михайлович, как машина, каково состояние? – спросил он механика-водителя, зная, что Бабенко при каждом удобном случае будет проверять, осматривать материальную часть. Очень он не любил, когда техника подводит в самый неподходящий момент. И очень не любил Бабенко подводить своего командира.

– В норме, Алексей Иванович, – тихо ответил сержант. – Есть небольшие проблемы, но они пока не особенно страшны. Два амортизатора подтекают, но еще побегают. Тяги фрикционов я подтянул, одну заменил. Масло подлил. Расход в норме, запас пока есть.

– Хорошо. – Соколов расстегнул комбинезон, гимнастерку и засучил рукава. – Коля! Полей мне воды холодной! Умыться надо, а то на ходу засыпаю.

Бочкин налил из канистры в котелок немного воды и подошел к командиру. Алексей с наслаждением плескал на лицо ледяную воду, растирал шею, чувствуя, как по телу побежали мурашки. Рядом запахло дымком. Разгорался костерок, на который Омаев поставил котелок с водой. Наконец, закончив вытираться полотенцем, Соколов застегнул гимнастерку и комбинезон, поправил портупею. Сонливость исчезла, и снова голова заработала легко и ясно. Алексей посмотрел на своих танкистов, и сердце его сжалось. «А ведь они не знают, что отправятся на опасное задание без меня. Одни. Сколько мы уже не расставались. Сколько сотен и тысяч километров намотали на гусеницы «Зверобоя» и всегда были вместе. Мы ведь как одна семья с ребятами, – подумал Алексей. – Семен Михайлович, хоть и не намного нас старше, а все, как отец, заботится. Логунов как старший брат. Всегда подставит плечо, всегда примет часть забот на себя. А Коля и Руслан. Младшие братишки. Веселые и шаловливые, но что делать – молодость. Да мне ведь и самому не намного больше, чем Омаеву и Бочкину, но я прошел этот путь с 22 июня 41-го года. Я командир, которому Родина вручила оружие и власть над подчиненными. А получилось так, что мы стали почти семьей. Вот как война сближает людей, роднит. Смерть, которая ходит рядом, сближает. А теперь вон придется разлучиться, хоть и ненадолго».

– Что, командир, задание? – деловито спросил Логунов, пытаясь беспечно улыбаться, но интуиция опытного солдата, прошедшего до этой войны еще и финскую, подсказывала, что дело серьезное.

– Задание, ребята, – кивнул Соколов. – И задание это только вам, только экипажу. Я остаюсь в штабе дивизии.

– Как же так? – удивился Коля Бочкин, выронив полупустой котелок, и сразу замолчал под суровым взглядом Логунова.

– Ну что вы, Алексей Иванович! – Бабенко с каким-то виноватым видом развел руками. – Ну, раз надо, значит, надо. Вы только не волнуйтесь за нас и не переживайте. Разве мы вас когда-нибудь подводили? Все сделаем как следует, все выполним.