- -
- 100%
- +
– У меня всё хорошо, – завела я, – квартира у меня большая, работа интересная, люди здесь приветливые, добрые, проверенные…
– И круглый год цветут сливы, – нетерпеливо перебил Антошка. – Завидую я тебе, мать. А у меня, знаешь, проблемы.
– Что такое? – встревожилась я.
– Ну, как тебе сказать… – Антошка как-то по-стариковски закряхтел. – Во-первых, я расстался с любимой девушкой, и поэтому учиться решительно не хочу. А, во-вторых, ловлю себя на мысли, маман, что начинаю забывать русские слова. «Нудлова полевка» помню, а вот «лапша» – не помню…
«Бредит», – решила я.
– Это я к тому веду, мать, чтобы ты не вешала мне ее на уши. Про работу там, про квартиру…
– Да нет, правда… – возмутилась я.
– Да ну тебя, – он пренебрежительно фыркнул. – Ты бы это, маман… – сынуля опять в несвойственной ему манере закряхтел, – ты бы приезжала сюда, что ли… А то я это… – он пыжился, пыжился, а потом через силу выдавил слово, ну совсем не из своего лексикона, – скучаю…
Я опять ревела весь вечер напролет. Пила водку с тараканом (помните старинный обычай? – привязываешь его за ниточку, то отпускаешь, то натягиваешь – за встречу, за отъезд). Через полмесяца не выдержала. Серые стены и мрачные люди действовали разъедающе – как канцероген.
– Хочу обратно в Чехию! – заявила я Бережнову открытым текстом. – Там от меня будет больше пользы.
– Вот как? – нахмурился шеф. – На Родине хорошо, а дома лучше? Сомневаюсь, Любовь Александровна, сомневаюсь. Главная наша работа – в России. Предстоит ударными темпами наладить нормальную жизнь в крупных городах. А это предполагает неустанный поиск врагов… Просто не верится! – шеф сменил тон. – Что такая сознательная и привлекательная женщина норовит нас покинуть. Вы – украшение этажа, коллега!
Ох, натерпелась я этих комплиментов…
– Итак, мне отказано, – пробормотала я.
– Работайте, работайте, – начальник небрежным жестом дал понять, что разговор окончен.
Но в день Советской Армии и Военно-Морского флота он вызвал меня к себе.
– Хотите поздравить? – буркнула я.
– Если вас не устраивает работа в Москве, – игнорируя мои остроты, начал Бережнов, – есть возможность поехать в Сибирь. Либо Энск, либо…
– Только не Энск, – ахнула я.
Шеф уставился на меня с некоторым интересом. Хотя и не без раздражения.
– Он стоит на радоновом плато, – нашлась я, – говорят, фонит.
– Понимаю, – кивнул Герман Игоревич. – Судя по вашему настрою, вы собрались жить вечно. Тогда остается Иркутск.
– А вот это надо продумать, – облегченно вздохнула я.
– Ну ты даешь, маман, – присвистнул Антошка. – Обалденный промоушн. С каждым разом ты забираешься все дальше и дальше. Не удивлюсь, если весной тебя вознесет к Находке, а летом ты всплывешь где-нибудь в Мексиканском заливе.
– Как остроумно, – огрызнулась я. – А осенью войду с запада в Шватлоу и дам тебе затрещину.
– А я к тому времени уже состарюсь, – грустно заметил Антошка и повесил трубку.
Всю ночь мне снился зеленый крокодил…
А в принципе Иркутск мне понравился. Динозавры уже вымерли, но небоскребы еще в проекте. Я прибыла – этакая голь перекатная с двумя чемоданами, без еды, без денег. Но уже в аэропорту меня подхватили, не дали ослабеть с голодухи, помогли найти и кров, и пропитание. Квартирка, не в пример столичной, была опрятненькая, с видом на тихий дворик и заснеженные крыши ИВАТУ. Посреди двора стояла голубятня, и каждый день стаи птиц веселились у самого окна – я смотрела на них часами, не замечая, как летит время. Зимой воробьи, весной голуби…
– Сработаемся, – выслушав мои приветствия, заключил новый босс Серафим Яковлевич Пургин – человек на редкость гражданский, раза в полтора старше Бережнова и такой же фанат своего дела.
И сразу определил меня (куда бы вы подумали?)… в китайский отдел.
«Интересно, озадачилась я, – а как они получают информацию обо мне? По факсу? Голубиной почтой? Или у всех бонз «Бастиона» налажена телепатическая связь?»
Но мы и вправду сработались. Мягкий в обращении, но настойчивый в делах, Пургин впечатлял своей образованностью и фундаментальными знаниями о том, что в действительности происходит в стране. В конторе под названием «МО РФ. Социологическая лаборатория» он слыл одним из наиболее грамотных и подготовленных работников. До первого переворота Серафим Яковлевич служил аналитиком при штабе ДВО, после восхождения на престол НПФ отсиживался в лесах под Верхоянском, иногда совершал дерзкие налеты в составе диверсионных групп, по ходу которых, правда, спусковой крючок не нажимал, а мотал на ус. Другими словами, отслеживал ситуацию, старательно ее усваивая и обрабатывая. Благодаря чему оброс просто энциклопедическими познаниями о положении дел в Восточной Сибири.
– Ваша задача, Любовь Александровна, – поучал он меня, беспрестанно потягивая свои любимые папироски «Север», – системный анализ информации от полевых агентов о действиях официальных китайских лиц. Их множество, уверяю вас. Консулы, проконсулы, главы торговых и культурных миссий, представительств, делегаций, их замы, шестерки, переводчики. В Иркутске, Чите, Красноярске… Где угодно. Это какой-то тихий ужас, коллега. К сожалению, никто не отменял Договор о дружбе и сотрудничестве между Россией и КНР, заключенный еще «патриотами». Впрочем, юридическая отмена ничего не даст. Заявляю вам с полной ответственностью: если и существует угроза национальной безопасности России, то исходит она не от недобитков НПФ, а от Китайской Народной Республики. Если раньше это была неконтролируемая миграция, своего рода мягкая экспансия, то сейчас – натуральное стихийное бедствие. Специалисты подсчитали: если не будут приняты жесткие меры, через два-три года китайцев в Сибири станет больше, чем русских.
– Ну уж, – усомнилась я.
– Если не хуже, – Серафим Яковлевич явно оседлал любимого конька. – Это не леденящий душу анекдот, поверьте. Раньше они въезжали по рабочим визам и использовались в качестве дешевых коней на стройках да на лесоповалах. А сейчас прут все подряд! Теперь мы для них кони! Если год назад пакет документов для въезда в Россию стоил две тысячи долларов, то сейчас он стоит тысячу! Через полгода он будет стоить копейки. А сколько фальшивок! Буквально на днях в Чите раскрыли мастерскую, где штамповали паспорта для китайцев. Научились же делать – печати консульской службы, пограничной службы – да не тяп-ляп, а по форме, качественно. Двести паспортов конфисковали! А какие суммы проходят через китайцев! Думаете, платят налоги? Из одной Москвы в год выкачивают до трехсот миллионов долларов! Из всей России – порядка двух-трех миллиардов! В Москве их около двух миллионов… Я имею в виду, выходцев из Китая. По всей Руси – миллионов сорок! А сколько ждут своего часа, чтобы въехать, захватить лучшие земли, инфраструктуру, загнать россиян в леса и осуществить наконец свою вековую мечту! Вы знаете, что Иркутск давно назван Линь-Чжоу, Благовещенск – Квайбэем? Разве это не угроза национальной безопасности? А наркотики, которые они сбывают нашим наркоманам? Традиционно позорное качество, но «подсадка» гарантирована и сгорание организма обеспечено. Загляните в больницы – они до отказа забиты наркоманами, больными с гепатитом и сифилисом. «Спидоносцев» просто не берут… Зачем?
– Если всё так, как вы говорите, то у России уже нет никакой национальной безопасности, – пробормотала я.
– Позвольте не согласиться, – запротестовал Пургин. – Еще не поздно их турнуть. По крайней мере, ограничить въезд, а проживающим создать невыносимые условия. Вы знаете, что такое триада?
– Я смотрю боевики, Серафим Яковлевич. Это китайская мафия.
– Конечно. Братва, по-нашему. Но в России она очень тесно сплетается с официальными китайскими структурами. В этом ее сила, но в этом и ее слабость. Нам ничто не мешает взять под контроль и отследить формальные китайские учреждения. Что мы, собственно, и делаем.
– А известно вам о контактах российской и китайской мафий? – спросила я. – Или они между собой не пересекаются?
Пургин потер кончик носа. Ответил уклончиво:
– Это отдельная тема, Любовь Александровна. В сущности, они друг друга не жалуют, но научились терпеть. И в бизнес чужаков стараются не вмешиваться. Хотя и не всё так просто в этом вопросе… Нужно знать коварство китайцев. Но, повторяю, это отдельная тема. А первое ваше задание будет следующим…
В конторе работал неплохой народ. Дотошный и въедливый в деле, но далеко не снобы. Шестеро на весь отдел. Программист Ломов, мастер быстрого фото Виталька Овсянников, координатор Зуев и две аналитички, по злой иронии носящие имена Ада и Рая, что всегда вызывало массу острот. Ну и я. Работали, общались, все было пристойно. До пошлостей не доходило. Иногда собирались после работы, пили пиво, обсуждали текущие моменты. Пиво без водки, конечно, неинтересно, прикладывались и к бутылочке. Потом тянули в шесть голосов «По большому Сибирскому тракту» и «Есаул молоденький». Душещипательно – аж до слез. Словом, март пролетел незаметно. За ним апрель, Пасха. На первомайские праздники я вступила в Общество российско-китайской дружбы. Коллеги животики надорвали.
Разумнее сказать, меня внедрили. На роль Маты Хари, по общему убеждению, я не тянула, поэтому изощрялись кто как мог. «А давайте ее запрограммируем, – предлагал программист Ломов, – настроим на волну пекинского радио – и пусть идет». «Уголки глаз обязательно подтянуть, – бухтел мастер фото очкарик Виталька, – пигментику желтенького впрыснуть, ножки обрезать…» «А пусть она китайский выучит, – подавал дельный совет координатор Зуев. – Она умная, за пару вечеров справится. Представляете, мужики, у них, оказывается, одинаковый набор звуков может означать разные слова. Произносишь с придыханием – одно слово, нежно – другое, как выстрел – третье. А еще можно произносить презрительно, экспансивно, вяло, страстно, можно петь, пищать. Очень легко, главное, не запутаться и не материться». Аналитички Ада с Раей участия в издевательстве не принимали, сидели, зарывшись носами в клавиатуры, и дико хохотали. Они всегда хохочут, им только палец покажи. В разгар веселья вошел Пургин и сказал, что в клубе имени Лазо действует центр оздоровительной китайской гимнастики тайцзицюань и что меня рекомендовано руководством туда сбагрить – как сотрудницу редакции газеты «Байкал», за что редакция несет коллективную (то есть никакую) ответственность, потому что у «лаборатории» в ней свои люди. С чем связано новое назначение, Пургин особо не распространялся. Обещал поговорить отдельно, без клоунады. Едва он вышел, как Рая тут же пообещала принести мне гетры, а Ада – тапочки. «И непременно белые», – добавил программист Ломов. «И резинку для волос», – ухмыльнулся Виталька, дурковато подмигивая и тыча пальцем в мою прическу «а ля после тифа».
Пока ничто не предвещало несчастья. Гимнастика тайцзицюань пришлась мне по вкусу. На деревьях уже распускались листочки, и солнышко пригревало, когда я прекратила расспросы, типа: «В чем вы видите главное отличие традиционных физических упражнений от нетрадиционных восточных?» Или: «Как влияют нагрузки, полученные вами в спортзале, на осмысление окружающего мира и вашего места в этом мире?», забросила подальше диктофон, облачилась в Райкины гетры и присоединилась к почтенной компании – тренировать психику и сознание. За неделю я овладела «искусством соколиного когтя», «растирания камня», вовсю «притягивала звезды» и «доставала луну». Наполнялась энергией и «всесокрушающей силой двигала горы». У меня получалось! Кроме меня заниматься в центр ходили всего две русские женщины. Остальные были сплошь китаянками (действительно, чем не стихийное бедствие?). Особого комплекса я при этом не испытывала: обитательницы Поднебесной традиционно не отличаются длинноногостью – думаю, на их фоне я не проигрывала. Там и познакомилась с одной китаяночкой – ее звали Минь Мао. Тонкая, гибкая, заядлая хохотушка, она первой пошла на контакт. По-русски, правда, не знала ни звука (зачем? – скоро вся Сибирь заговорит по-китайски), а я – ни бельмеса по-ихнему, так что изъяснялись мы по-французски (Минь провела детство на границе с Лаосом, где еще живы колониальные предрассудки, там и набралась). Занималась Минь, разумеется, торговлей, но что именно продавала и кому, я слабо усвоила. Она эмоционально болтала о себе, о своих мужьях, детишках, о том, как трудно жить в Китае, население которого в ближайшее десятилетие перепрыгнет за полтора миллиарда, а в Сибири так вольготно, сущий элизиум, душа поет – заслушаешься, что скоро вся ее многочисленная родня переберется в Иркутск, и она ждет не дождется, когда это произойдет. Я изображала из себя пустышку, шлепала ресницами, а когда однажды тихо поинтересовалась, а где они, собственно, собираются здесь жить, Минь воскликнула: «Как где, подружка! Да у нас давно закуплены квартиры в центре Линь-Чжоу (Иркутска, по-нашему)!..»
Она и предложила мне вступить в местное отделение Общества российско-китайской дружбы. «У нас так весело, – уверяла меня китаянка. – Мы изучаем этот край, дружим с интересными русскими…» – «Что, и русские у вас есть?» – озадачилась я. «О, да! – зажестикулировала крошка Минь. – Вот только не помню – двое или трое…»
– Никаких раздумий, Любовь Александровна, – узнав новость, возбудился Пургин, – иначе Родина вас не поймет. Действуйте, издержки будут оплачены.
Он знал, что говорил. Выход на общество был необходим, как воздух. По последним данным, ряд высокопоставленных российских лиц был вовлечен в закулисные игры азиатов. Фигурировало АО «Сибирский дух», принадлежащее китайцам (авторство не выставлялось, но и не сильно вуалировалось), всесильная монополия «Росгаз», пережившая кризисы и чистки эпохи НПФ, охранное агентство «Стрелок» – крупнейшая военизированная структура за Уралом; несколько других сомнительных фирмочек. Нехороший симптом: если «Росгаз» начинает мутить с иностранцами, значит, дела в стране скверные. «Сибирский дух» занимался вырубкой леса на Приангарском и Заангарском плато, «Росгаз» качал газ с нефтью – что их объединяло? Рабочий штаб «Сибирского духа» находился в захолустном поселочке Томилово в двухстах километрах северо-западнее Братска (в отличие от головной конторы – она в Иркутске), там и произошла четвертого апреля встреча трех влиятельных «росгазовцев» с представителями «лесорубов». Немалую роль в подготовке встречи сыграло Иркутское отделение Общества российско-китайской дружбы – агентура в этом была единодушна. Дальнейшие проверки выявили новую пикантность: двое из четверых участвовавших в тусовке китайцев в фирме «Сибирский дух» только числятся. Один является зашифрованным авторитетом тайного общества «Пекин» (говоря по-русски, триады), второй – представителем тайваньской электронной компании «Суань», а на деле – не последним человеком в китайской разведке Цзуншу Цинбаоцзюй.
Вот такой получался салат оливье.
Мое задание было предельно понятным: обнаружить каналы, по которым осуществляется связь деятелей российского истеблишмента с «азиатскими завоевателями». А также, по возможности, – цель этих контактов.
В последних числах июня я нарисовалась у Пургина в кабинете.
– Ваше задание не выполнено, гражданин начальник – это раз. Дружба задолбала – два. На первое число назревает мероприятие – это три.
– Первые два опустим, – буркнул шеф. – Начинайте с третьего.
– С четвертого. Меня проверяли по линии редакции «Байкала», действительно ли я там тружусь.
– Ну-ну, – пропыхтел шеф. – И как прошла проверка?
– Исходя из того, что я стою перед вами живая и небитая – неплохо.
– Ничего странного, – Серафим Яковлевич пожал плечами, – мы ж не крокодилы какие-нибудь – отдавать своих сотрудников на съедение.
– Крокодилы не отдают на съедение, – поправила я, – они едят. Перехожу к третьему. По линии общества дружбы намечается официальный вояж по лесоповалам Заангарского плато.
– Смысл? – нахмурился Пургин.
– Отчасти – показуха. Едут официальные лица из китайских структур и кое-кто из руководства области. Будет пышная церемония. Самолетом делегация следует до Томилова, там пересаживается на автобусы и по «Желтому тракту» дует на северо-запад – через Ангару – на лесоповалы. Покажут внешнюю сторону – клумбы, цветочки, разноцветные бараки-бунгало, строго нормированный труд в пределах КЗоТа. Рабство показывать не будут. Китайцы это умеют. У нас научились.
Пургин задумался.
– Вы считаете, это неспроста?
Я кивнула.
– Возможно. Создается впечатление, что делегация – умелая или не очень маскировка. Репортеры, фотографы, чинуши… Похоже на прикрытие, не находите?
– То есть кто-то из списка едет по другому вопросу…
– Я тоже так подумала, Серафим Яковлевич. Два дня на дверях общества красовался амбарный замок. Минь сказала, что суровые ребята в костюмах проводят совещание.
– У вас есть возможность примкнуть к делегации?
Ну как себя не похвалить.
– Думаю, как экзальтированная, падкая на показуху журналистка – пролезу. Они будут рады. Но мне необходим фотограф.
– Отлично. Готовьтесь. А мы посмотрим, не зреет ли шевеление в недрах «Росгаза»… И пожалуйста, Любовь Александровна, в следующий раз, заходя в этот кабинет, надевайте другой парик. От вашего рыжего мочала веет такой вульгарностью…
В принципе неплохое занятие – дружить с китайцами. Если они к тебе по-доброму, а не с фигой в кармане. Так было и в нашем случае. По крайней мере, к журналистам, получившим милостивое добро на освещение высокого вояжа, отнеслись по-человечески и приняли энергичные меры, чтобы они не умерли со скуки. До некоторых пор это забавляло.
Впрочем, в самолете всю пишущую и снимающую братию посадили в самый хвост, ясно давая понять, кто есть кто. Охранники и чинуши помельче жались посередине, а самая передовая часть нашей делегации оккупировала «бизнес-класс» и превратила его в нечто среднее между борделем и конференц-залом. Отдельные крохи перепадали и нам: раза два или три голенастая стюардесса подвозила пропитание и пиво, которые истреблялись безжалостно.
Журналистов было человек восемь. В качестве подстраховки и фотографа мне определили очкастого Витальку Овсянникова, чему я была несказанно рада. Были еще какие-то волосатики из молодежки, старый кактус Галкин из древнепролетарской «Звезды Сибири», пустоватая болтушка Верка Ткаченко – командированная от окружной «Бригады», двое «глухонемых» из «Вечерки». Остальных, летящих на носу, окромя заместителя губернатора Пал Палыча Морозова, я не знала. Но мужики были внушительные. И пока при галстуках. Обладай я даром физиогномистики, быстро бы сообразила, кто есть ху: кто банкир, кто коммерсант, кто офицер госбезопасности. А кто и местный «Бурчеев». Увы, не дано. Трудно быть бестолковой.
– Снимай всех, – шепнула я Витальке. – В анфас, в профиль… кто с кем бухтит, кто кому подлизывает. Всех подряд. Потом разберемся.
– Не боись, Любах, зафигачим. – Виталька блаженно щурился, дуя дармовое пиво.
Вытаскивать его из самолета пришлось на бечевой тяге. Верка из «Бригады» с одного боку, я с другого. Он бормотал какие-то глупости про нектар с амброзией, про нарушенный параллакс, но едва сошел с трапа, как мгновенно протрезвел. Есть еще парни в наших селеньях: быстро кривеют, быстро отходят.
– Благодарю вас, мэм, – важно кивнул он в мою сторону. Потом повернулся к Верке:
– А вас – еsресiallу…[1] – и преданно лизнул ее в лоб.
Это было ошибкой. С той минуты наивная Верка ходила за ним, точно теленок за коровой, отчаянно мешая выполнению боевого задания. Но Виталик на сей счет не отчаивался.
В Томилово, аккуратном поселении, окруженном грядами высоких сопок, нас встретили пятеро любезных китайцев и препроводили к колонне разноцветных «пазиков», уже навостренных на северо-запад.
Журналисты, естественно, ехали в последнем. Грунтовка, избитая колесами длинномеров, петляла, огибая холмы. Из открытых окон пахло хвоей.
– Этот грунт окрестили «Желтым трактом», – с удовольствием стал бахвалиться своим всезнайством Виталька. – Китайцы его строили году в девяносто третьем. Уже тогда валили лес и на автоприцепах возили в Иркутск, зарабатывая жалкие копейки. Жили в бараках, спали по триста рыл на полу, жрали баланду – и ничего, выжили. Теперь все на потоке, кто-то огребает нехилые бабки. Даже многие из тех, из первых, завели свою коммерцию – тоже не бедствуют. А с новичками по старинке – бараки, палка, баланда…
Навстречу с грохотом пропылила груженная лесом колонна «КамАЗов».
– Только шум стоит, – прокомментировал Виталик. – От тайги скоро хрен останется. Какие деньжищи уходят…
– Обычное дело, – включилась в разговор Верка. – А кто, дружок, упустит свои денежки? Ты поставь пустую бутылочку на остановке – долго она там простоит?
– Секунд пятнадцать простоит, – ухмыльнулся Овсянников. – Я, между прочим, часто ставлю, засекаю. Когда автобус жду.
– Да это же дармовая трудармия, – пробормотала я. – Тысячи китайцев готовы подписаться на баланду, лишь бы вырваться из Китая и иметь пусть виртуальную, но перспективу на будущее…
– И смерть их не страшит, – согласился Виталик. – Летальных исходов на лесосеках предостаточно. Мрут от холода, заразы, несчастных случаев, от разборок между своими. Даже те, кто готов уехать обратно, кто опомнился, – уже не могут. Капкан. Клапан прямого действия – туда пожалте-с, обратно – нет.
– Ой, а мы их увидим? – пропищала Верка, ненароком прижимаясь к Витальке.
– И не надейся, подруга, уж я-то знаю, – фотограф с важностью покачал головой.
К трем часам пополудни паром переправил нас на правый берег Ангары, а к пяти, когда все уже подустали, китайские «импресарио» решили показать русским товарищам, что такое настоящая трапеза в походных условиях. Словно по мановению волшебной палочки возникли корзинки, подозрительные емкости…
Когда «утомленные» пиршеством делегаты стали отбирать у охраны пистолеты и стрелять по парящим в небе орлам, я ушла в автобус. Желудок был переполнен. Виталик опять наподдал, глупо смеялся, бормотал свои сонеты. Верка ему пьяненько подхихикивала, а я уже не могла все это видеть. Смех, конечно, продлевает жизнь, но что поделать, если этот смех без причины?
Я свернулась на заднем сиденье, позади непьющего кактуса Галкина из пещерно-пролетарской прессы, и под вопли раздухарившегося толстяка Морозова: «А теперь все в круг! Все в круг! Где эти гребаные фотографы?!.» – беспокойно уснула.
А проснулась в конечном пункте.
– Ну ты и горазда дрыхнуть, насилу растолкал, – пробухтел Виталик, дыша в меня остатками перегара. – Поднимай свою задницу, приехали…
Вместе со всеми выбрались из автобуса. Стояла ночь. Силуэты бараков окружали автостоянку. Позади лес, над головой небо, конопатое от звезд. Вкопанные в землю покрышки. Несколько фонарей освещали центральную клумбу и пожарный стенд с полным набором средств пожаротушения.
– Всем спасибо, – объявил кто-то из приспешников Морозова. – Гостей ждут в корпусе «Д». Журналистов – в корпусе «Г». Ужин, душ, постель. Корпуса совмещены, это совсем рядом, вас проводят. Всем спокойной ночи, и просьба не забывать – подъем в девять.
Нас действительно ждали. Гостевые «апартаменты» сияли чистотой. Комнаты на двух постояльцев, шторки на окнах, флоксы в баночках – как это трогательно!
– Ой, до чего здесь мило, – пришла в восторг Верка. – Кто бы мог подумать, Люба. Слушай, а мне это нравится!
– Мне тоже. Но учти: лучшее – враг хорошего, – пробормотала я, падая на кровать.
Она опять что-то лепетала, но этого я уже не помню. Ужин и водные процедуры прошли, надо думать, без моего участия.
Утром нас гуськом водили по образцовому хозяйству. Как и предполагалось, показушная сторона преобладала. Чистые аллейки, улыбчивые китайцы в идеально отглаженных робах. Смешно, но бараки и вправду были окрашены в разные цвета. Голубые, зеленые… Виталька без устали снимал своим «Самсунгом» и бормотал про какие-то «потемкинские» деревни, про пыль в глаза, про то, что нас извечно держат за идиотов, а нам того и надо. А в самом деле – чего нам надо? Переживать за иммигрантов, которым несть числа? С какой стати? Пусть о них свои заботятся, мы их не звали… После экскурсии по жилому городку делегацию повели на лесосеку, подробно объясняя, как происходит рубка леса, какова почасовая кубатура и что при этом чувствуют счастливые дровосеки. Скорее всего, и лесосека была «потемкинской», уж больно аккуратно и радиво протекал процесс. Китайцы улыбались, работали исключительно новыми бензопилами, а широкоплечие десятники, поставленные надзирать за работягами и лупить всех подряд, с удовольствием угощали лесорубов сигаретами.
В низинке, за кустами, позади узкой полосы вырубки, матово проступал забор. За забором – какие-то неокрашенные строения, «колючка». Мелькнула узнаваемая фигура часового. Виталька попробовал приотстать от процессии и вильнуть к кустам, но неожиданно наткнулся на охранника-амбала, раскусившего его маневр. Обойти такую громаду было непросто.