- -
- 100%
- +
– О, нет, нет, – к Витальке бросился улыбчивый китаец из состава делегации, – ви не туда, товалис… Нам в длюгую столёну…
– А там что? – Виталька ткнул «Самсунгом» в кусты.
– О… – китаец излучал обаяние, – там скляды, пилёляма… Позалуста, позалуста, вместе со всеми…
– А ну не отставать! – прикрикнул некто набыченный и угрюмый, с физиономией крепко «задвинутого» гэбэшника. – Вы что себе позволяете, товарищ? Почему не слушаетесь товарища Фунчиня?
– Ну, всё ясно, – прошипел Виталька, догоняя нас с Веркой. – Вот вам истинный лагерь. Зона, рабство, труд за миску баланды…
– А он все о том же, – фыркнула Верка. – Ну не выдумывай, Виталик, что за ахинею ты несешь? Посмотри, как здесь мило.
– Да мне в принципе по барабану, – отмахнулся Овсянников. – Просто бесит, когда тебя дурят.
– Слушай, ты давай не нарывайся, а снимай все подряд, – прошептала я. – Тоже мне, правдоруб выискался…
После обеда нас возили по окрестным лесосекам. По-моему, они ничем не отличались от первой. К ужину привезли обратно и дали небольшой концерт с праздником чревоугодия, организованный усилиями добрых дровосеков. Дары и мудрых ослепляют – мы размякли. В ходе праздника было объявлено, что плановое мероприятие по инспекции показательных хозяйств продолжается, и спозаранку колонна отправляется дальше: в Ошарово, на Подкаменную Тунгуску.
Кто мог предвидеть, что ночь закончится трагически? Сидящие в заколюченной зоне китайцы терпеливо ждали приезда комиссии. Надеялись пожаловаться на свое бедственное положение и на ту пропасть, что возникла между радужными посулами и ужасающей реальностью. А когда узнали, что комиссия прошла мимо, а наутро уже уезжает, чаша терпения переполнилась. Вспыхнул бунт. Они прорвали колючку, смели охрану и в праведной ярости бросились к «потемкинскому» центру городка. Но охрана не спала и встретила нападающих дружным огнем (от него мы и проснулись). Закрыла ворота, ведущие в огороженную административную зону, и по каждому, кто пытался перелезть через забор, палила из всех стволов.
Стучали автоматные очереди, Верка дико верещала, в коридоре ругались журналисты. Не вставая с кровати, я заткнула уши и какое-то время лежала, приходя в сознание. Потом подскочила, оделась и, оставив в комнате вопящую Верку, бросилась в коридор. Но на улицу выбежать не успела. Виталька Овсянников оттащил меня от входа.
– Эй, ты спятила? А ну, стоять!
Горящие прожекторы освещали забор, через который пытались переметнуться какие-то серые личности. Охрана (наша и лагерная) вела огонь по периметру здания. На моих глазах один из атакующих упал на землю – во внутренний дворик, другой завалился на спину и, зацепив собой еще двоих, свалился за ограду.
– Давай назад… – Виталька потащил меня по коридору. Где-то по соседству находилась, похоже, радиорубка. Испуганный голос из открытой двери торопливо наговаривал по-русски:
– Чибис, Чибис, я – Сойка… Да, да, это бунт!.. Они нас сомнут… Вы спятили! Какие автобусы? Тракт перекрыт, нам не дадут и за ворота выехать! Они совсем озверели… Да, да… Вызывайте вертолеты из Столбового – у нас важные люди, нельзя ими рисковать… Не знаю. Не знаю, Чибис. Полчаса простоим, попробуем, у охраны кончатся боеприпасы… Да шевелитесь вы!..
– Во влипли, – восхитился Виталька. – Давай-ка, подружка, приготовимся к эвакуации. Чую, жарко здесь будет.
– Иди Верку успокой. И вещи собери, – я в изнеможении опустилась на пол и прислонилась к стене коридора. – Иди, Виталик, иди, за меня не бойся, я сама за себя побоюсь…
Критический момент настал, когда разъяренной группе китайцев удалось пробиться к зданию. Остальных отсекли огнем и вынудили убраться за периметр, а человек пять ворвались в бледно освещенный коридор и, потрясая палками, бросились в радиорубку. Через мгновение оттуда понеслись звуки погрома. Закричал радист. Два охранника запоздало вбежали в барак и устремились на помощь. Кажется, к ним присоединился кто-то из наших братьев-журналистов – три или четыре тени, перепрыгнув коридор, включились в потасовку. Теперь орал не радист, а практически все. Загрохотали выстрелы. Какой-то невысокий китаец в лохмотьях, держась за окровавленный бок, вывалился из радиорубки и засеменил в мою сторону, рассчитывая, очевидно, укрыться в здании. Но он едва волочил ноги, запнулся о мою пятку (я продолжала сидеть, прислонясь к стеночке) и растянулся. Запах тухлой бомжатины окутал меня. Подняться он не успел – налетевший «секьюрити» серией точных ударов носком в живот окончательно его добил. Вонючая рвотная масса смешалась с кровью, китаец захрипел и замолк.
– Пардон, мадам, – извинился охранник. Юморист.
Я закрыла глаза и заткнула уши, но все равно слышала, как тащили бедолагу за ноги, а голова его стучала по полу. Слышала, как добивали выстрелами попавших в переплет в радиорубке. И радостный вопль, вызвавший оживление:
– Вертолеты!..
Гимнастика тайцзицюань не пошла мне на пользу – я пребывала в глубоком шоке. Виталька тащил нас обеих – орущую Верку и меня – загадочно молчащую.
Две ступенчатые «сигары» «Ми-8» (такие используются в тушении лесных пожаров) сели на клумбы, полностью испортив их.
– Быстро! – орали пилоты. – Вы чего как неживые!..
Люди метались, сдуваемые потоками воздуха. Первыми карабкались шишки из состава делегации, за ними – администрация лагеря, остальных просто отталкивали, сбрасывали на землю.
– Довольно! – заорал пилот первого вертолета. – Куда вы лезете, мать вашу в трах-тарарах! Перегрузка, б!..
Вертолет оторвался от земли. Кто-то повис на полозьях – благо успел спрыгнуть. Народ бросился ко второму. Нас утрамбовало и швырнуло внутрь. Охрана продолжала отстреливаться, сжимая кольцо вокруг вертолета. Китайцы из-за забора швыряли камни. Один попал в корпус – обшивка тревожно загудела.
– Взлетаем! – рявкнул пилот. Машину качнуло.
Обезумевшие рабы уже лезли через забор, бежали, махая руками. Последний охранник не успел запрыгнуть на борт. И патроны у него кончились. Он ударил в перекошенную челюсть подбегающего – тот отлетел, как резиновый мячик. Но остальные уже накрыли его и принялись терзать в клочья.
Вертолет висел над землей метрах в двадцати.
– Па-а-берегись! – крикнул пилот.
Корпус посудины резко швырнуло вбок. Я сдержала тошноту, вцепилась в чей-то рукав и стала истово молиться…
Состояние однозначное – с дуба рухнула… Давка, как в троллейбусе под занавес дня. Нас набилось в «сигару» человек двадцать – каждый сам за себя и ближнего в гробу видал. Джентльмены хреновы. Так и норовят бабу с возу… Виталька куда-то пропал – и немудрено, сидели плотно, плечом к плечу. Верка жалобно охала, мужики втихаря переругивались, да еще тьма кромешная, и все вокруг грохочет…
Пилот дважды выходил на связь. Виртуозно матерился, колотя кулаком по панели, вызывал Столбовое, кричал, что летит на «базу-2», на запад, будь она трижды раздолбана, и чтобы его с напарником сегодня не теряли.
Кто-то бессовестно испортил воздух. Дышать стало невозможно. Машину трясло – я куда-то проваливалась. Создавалось впечатление, что мы падаем. Стены переворачивались, вертелись, я скользила вниз, пытаясь набрать воздуха, но сосед падал вместе со мной и сжимал меня стальным обручем – я задыхалась… А потом и вправду стали снижаться. Борт накренился. Толпа, дружно ахнув, подалась вбок. На меня. Не выдержав прессинга, я заорала, стала махать руками, бить коленями и даже попыталась принять вертикальное, относительно земли, положение, но в этот момент вертолет повело в другую сторону, и все поехали к противоположному борту…
Кошмар только начинался. В последний раз тряхнуло, вертолет замер. Посадка. Толпа полезла на улицу (естественно, топча слабый пол). Я выбиралась последней – мозги набекрень, кишки навыворот… Мы приземлились на ровную и, похоже, бетонную площадку на склоне глубочайшего ущелья, полностью заросшего лесом. Быть может, я что-то путаю – все же ночь была. Может, при дневном свете и ущелье станет помельче, и лес пожиже. А может, и само ущелье мне просто померещилось – от усталости и потрясения…
Первый вертолет уже стоял впритирку к нашему. Вокруг него кучковались люди, гудел шалман. Кто-то нежно взял меня за локоток. Я встрепенулась.
– Виталька…
– Нет, Любаха, мы не самураи такое терпеть, – забухтел Овсянников. – Это ж воистину «мементо мори»… Слушай, а ты не догадываешься, куда нас занесло? Это что за терра инкогнита?
– А здесь шаманы справляют свои культы, – ответила я. – И армии духов вдоль дорог… А тебе не все ли равно? Мы тут ненадолго…
– А, вот вы где! – истошно завизжала Верка, хватая нас за плечи.
Виталька завыл.
– А ты как хотел? – сказала я голосом бракованного андроида. – Трое составляют коллегию. Триумвират. Крепись, Виталя.
И вдруг всё стало принимать не совсем понятный оборот. Шелест затихающих винтов перекрыла зычная команда:
– Всем на землю! Лицом вниз! Не шевелиться!
Верка дернулась, как припадочная. Я, наверное, тоже.
Творилось что-то странное. Из серого воздуха будто материализовались человеческие фигуры – черные, подтянутые. Точно демоны встали из земли – окружили толпу и, выставив короткие автоматы, стали сжимать круг. Если бы люди подчинились, глядишь, всё бы и устаканилось. Но кто-то из начальства возмущенно брякнул – мол, по какому праву!.. – охрана схватилась за пистолеты… Начался ад.
Одного движения оказалось достаточно, чтобы люди в черном применили оружие. И не просто так попугали, а стали стрелять на поражение! Пилот первого вертолета, нашпигованный свинцом, выпал из дверей, второй успел запустить мотор – винт медленно завращался, но длинная очередь пробила стекло кабины, пригвоздив пилота к креслу. Народ бросился врассыпную. Опять заверещала Верка. Виталька пытался выдернуть меня из толпы, но, получив прикладом в висок, закричал от боли и упал на колени. Меня потянуло в сторону. Кто такой? Сущий дьявол – лица не видно, на голове облегающая шапочка, фигура обтянута. Я ударила сумкой – он поднял правую руку с автоматом, перехватил удар. А за спиной уже вовсю стреляли – борзые охранники Морозова бились до конца, выполняя свой дурацкий долг… Нет, я так определенно парафилию заработаю!.. Он выкрутил мне руку, развернул к себе спиной. Больно же, идиот! Я заревела от пронзительной боли – и поступила в точности так, как меня учили господа из «Бастиона»: делайте ставку на непредсказуемость, Дина Александровна… Накось вам фигуру из трех пальцев и трех же букв. Я подняла пятку и что есть мочи всадила этому ублюдку в подъем ноги. Он меня выпустил, завопил от боли… Хватило доли секунды: я вырвалась и бросилась вон из круга.
Меня вынесло на самый край обрыва. Я затормозила, заметалась в отчаянии. А этот черный нетопырь опять собрался меня перехватить. Вместо того чтобы пристрелить, метнулся следом. Нет, не зря я такая худая. Изогнулась, присела, выбросила вперед ногу. Нет, не повредила гимнастика тайцзицюань, зря я на нее грешила. Волю в кулак, энергию в бедро… «Черный» споткнулся, не удержал равновесия и с глухим воем полетел в обрыв. Но и мне пришлось туго: правая нога под натиском чужеродной массы уехала за кручу. Балансировать – бесплатный номер: слишком поздно. С ужасом догадываясь, что сейчас произойдет, я еще умудрилась извернуться в падении и очень отчетливо разглядела заросли кустов, в которые неслась прямо носом!..
Туманов П.И.
Годы не старили его. По крайней мере не портили. Седина в голове – не худший результат пятилетней работы на «Бастион». Первые клочки ее он обнаружил в шевелюре пять лет назад – когда спецназ выдернул его с Динкой из объятий лаборатории Ордена. Он стоял перед зеркалом и удивлялся – надо же, какая солидность. Бриться наголо не стал. Его и двухцветным полюбили. Он смеялся – самое приятное в жизни знакомство в самом неприятном для этого месте. Оборвалось все просто и решительно. Смена власти, грядущая облава на ЦИОМ «Новое время» – и Туманов в последний день выводит Динку из-под удара. «Зеленый коридор» до Праги. Тоска в голове – еще зеленее. Пять лет в этой самой тоске, да еще под «легендой». Седина с висков перебралась на макушку. Не хватало чего-то его голове. О смерти не думалось – вот и остался жив. И о закалке речь не шла – он становился равнодушным. Бегство из родного города, чекисты на хвосте, жизнь в глуши и… отмороженные каратели, кромсающие сонных поселян. Он не плакал от горя, когда погибла приютившая его женщина. В полном равнодушии, сжав зубы, сжигал колонну грузовиков, доставивших вояк на место развлечения. Шпиговал свинцом необученных часовых… Добрался до столицы, связался с «Бастионом». Историческая миссия по ликвидации «орденоносцев» – дело доброе, но повод ли чувствовать себя польщенным? Без эмоций смотрел он на мертвые тела «кукловодов» и на то, как над Москвой занимается рассвет – первого дня без «патриотов». Дикая усталость придавила прессом, он вылез из машины у ларька – водки выпить. Невозможно работать в трезвом виде. А когда взорвался его автомобиль, заминированный чуткими коллегами, Туманов уже выпил. Пришлось поздравить себя: воздержание от алкоголя, возможно, и полезно для здоровья, однако крайне опасно для жизни. Не стоит злоупотреблять им – воздержанием.
Он бежал от друзей, бежал от врагов, от самого себя, от пули, которую чуть не послал себе в лоб, пребывая в полной безысходности. Слава богу, есть еще в наших поселениях женщины, источающие тепло и готовые пригреть небритых мужчин с печальными глазами. Они не задают лишних вопросов и делают вид, будто не оценивают свои приобретения…
Он отсиживался, уйдя на дно. Сообразили ли «братья-коллеги», не пожалевшие ему взрывчатки, что он жив? А если да, то станут ли искать пропащего в условиях неразберихи так называемого мирного перехода власти? С одной стороны, могут махнуть рукой: дело сделано, а победителей не судят. Кому интересны «тайны мадридского двора», если нет никакого двора? Но, с другой стороны, что он знал о планах «Бастиона»? Информация, которой он владел, при умелом применении могла стать убойной силой. Собирается ли он ею воспользоваться? Сомнительно. Но не хочет сегодня – захочет завтра. А этого «отцы-благодетели» не могли не понимать. Зачем им рисковать, когда достаточно напрячься и найти иголку в стогу? Берешь обычный магнит…
Оттого и прятался, с головой уйдя в деревенский быт. Латал дом, пристраивал кухоньку, гонял местных «удмуров» с огорода. Через неделю свыкся со своим положением, через месяц привык, через другой прикипел – и к речушке за огородом, и к девчушкам-погодкам – Танечке и Галечке, и к Валентине, сияющей от радости, что есть у нее отныне такой мужик, с которым хоть куда – и не пьет, и не бьет, и не стареет. И в хозяйстве с ним легко, и в постели…
К исходу третьего месяца, на святки, все рухнуло – разом, как не бывало.
Он вошел в дом, красный с морозца, усыпанный снежком, но довольный – ходил на дальнюю околицу к деду Ковригину, договорились с дедом – достроит ему амбар за три мешка картошки без обмана, – а то Валюша мало накопала в сентябре, съели уже. Хотел похвалиться, да не успел.
Все четверо сидели за пустым столом. Растерянная Валентина, девчата – непривычно тихие, а четвертым – какой-то дохлый шкет в фуфайке и бледный, как из гроба. Он старательно прятал глаза. «Не соперник», – определил Туманов, настороженно озирая впалые щеки и изогнутые колесом ноги под столом.
– У нас гости? – предположил он.
Мужичонка сделался совсем мертвым. Сидел, словно в отрубе, и грязным пальцем ковырял стол.
– Пашенька, а это Шура мой приехал… – прижав руку к сердцу, еле выговорила Валентина.
– А он… – начал было Туманов, и осекся. Понял.
Тему мужа старательно избегали. Девчонки про отца успели забыть, да и сама Валентина, если честно… Насколько Туманов был посвящен, его взяли пару лет назад. Бывший учитель истории в Ижевске, в период последнего генсека – невезучий коммерсант, в эпоху Борискиного царства – горе-фермер – на кой он сдался националам? Говорили, много болтает. Может, и так. Как правило, из лагерей не возвращались. Гноили в них, в отличие от сталинских зон, не столь массово (не успели), но качественно. Поэтому возвращение мужа как-то не предугадывалось.
Ситуация, конечно, острая. В чем-то даже не без юмора. Треугольник любовный. Но какой-то кособокий.
– Я понял, – сказал Туманов и не узнал свой голос. – До утра можно пожить?
– Что ты, Пашенька… – испугалась Валентина. – Это же твой дом… – И вдруг заломила руки, заревела в полный голос, а за ней, не понимая, в чем дело, курносики Галюшка с Танечкой, – они во всем копировали мамку (а последнее время – и Туманова, важно надувая щеки и ходя, набычившись). Валентину можно было понять: угодить в такой переплет – это не ослу Буридана меж двух стогов. Эх, ты, жизнь косолапая…
«Откинувшийся» супруг быстро глянул на жену, потом, еще быстрее – на Туманова и зарылся впалыми щеками в ладони, заохал с туберкулезными прохрипами.
– Не трусь, дядя, – строго сказал Туманов. – Моряк ребенка не обидит. Не тот я фрукт.
Он ушел рано утром. Надел свою кожаную курточку не по сезону, пересчитал на дорожку наличность за подкладкой. Рублей оставалось мало, баксов – те же триста, что и в октябре (не истратил, неужто предчувствовал?). Уйти без помпы, впрочем, не удалось. Валентина в старой шубейке на ночную сорочку погналась за ним, зажала за оградкой.
– Паша, Пашенька… – бросилась на шею, стала давиться слезами, вцепилась мертвой хваткой, как в собственную вещь, заголосила, словно он не уходил, а помер.
– Ну всё, всё. – Туманов оторвал ее от себя, оставил в снегу, а сам пошел по улочке – сам не зная куда. Хлопнула дверь, заревели девчонки. Не выдержав напряжения в затылке, он обернулся. Погодки, едва одетые, метались по крыльцу, норовя выскочить за ним. Бледный зэк в треухе хватал их за руки, они вырывались, он опять их хватал…
– Эй, дядя, не пускай девчонок! – заорал Туманов. – Ты мужик или сопля на ветру? Политический гребаный!.. Чтоб ты сдох…
Сплюнул и зашагал, не оглядываясь, увязая по колено в снегу.
Он уедет, он умчится…
Но куда он уедет? Располагая деньгами и документами эфемерного майора ФСБ Налимова (служба была реорганизована в АНБ – Агентство национальной безопасности), он совершенно не представлял, куда направить стопы. В столицу? На родину? В очередную шизофреническую глубинку?.. Шофер грузовичка за последнюю рублевую мелочь согласился добросить до Киргинцево – городка на трассе Кильзень – Большие Сосны. Злой и потрясенный, полтора часа он трясся в машине, тупо слушая, как ревет на все лады метель за окном. В Киргинцево на барахолке отоварил у местной фарцы две сотни баксов, разложил сотенные «националки» по карманам (в ходу еще были «керенки» НПФ с Иваном-«книголюбом», правда, втрое обессиленные) и, подняв воротник, побрел на автовокзал. На безлюдном пустыре, у останков когда-то замороженного строительства, его догнали трое. Он успел обернуться и отступить. Три хари, откровенно бандитские, наезжали без церемоний. Видно, сделка века на толкучке не укрылась от их внимания. И место для реквизиции они выбрали подходящее – в округе ни души.
– Закадрим малютку, – не то утверждая, не то раздумывая, пропищал тощий урка с сыпью на роже.
– Ты не понял, васёк, нет? Вытрясай кошель! – Второй, весь порезанный от залысин до челюсти, вел себя конкретнее, непристойностей не предлагал и держался как старший.
– А будешь петь, фраер… – Третий, выступавший посередине – крепкий малый с оплывшими глазами – выбросил нож.
Туманов отступал к руинам недоделанного строительства – положение для обороны представлялось неважным.
Туманов споткнулся – плита лежала под снегом, да и глаз на затылке он не держал… Двое схватили его за руки, вывернули.
– А ну обмацай его, – распорядился резаный. – У этого васька бабки в каждом кошеле. Сам видел, как он их туда толкал.
– Стоять, – оплывший поднес кончик «пера» к подбородку, руку потянул к карману.
В принципе, это было элементарно, как зайти за угол. Лохи есть лохи. Он и не думал вырываться. Вывернул корпус и плечи навстречу рябому. Урка не сообразил. Оплывший тоже не врубился, хотя и различил агрессивность, но не оценил ее заданности. Он сжал «перо», а сам качнулся корпусом. Того и надо. Правая нога, уже свободная от веса тела, пошла вверх. Классика – это в челюсть, но до челюсти он сегодня не достанет: практики маловато, и противник слишком близок. Всадил стопой в нижние ребра. Под их хруст почти одновременно пошел на дальнейший разворот. Оплывший убрался.
– Цыпа, дай ему кесаря! – взвизгнул старший, заводя руку Туманова высоко за спину.
Рябой ослабил хватку, но «выкидыш» выхватить не успел. Туманов ударил головой – в нос. Опять хруст – на сей раз слабых хрящей. Попутно движение ногой, опять правой – задний удар по коленке старшого. Бабский визг, слезы… Че, парни, не канает масть?
Двое загибались от боли, третий пришел в себя.
– Па-адла!!! – брызжа кровью из перебитого носа, рябой бросился к Туманову с ножом. Тот отбил правой – нож взмыл в небо, – схватил ублюдка за шиворот, доламывая руку, и со всей мощи швырнул тщедушное тельце на прутья арматурины, торчащие из бетона.
Нечеловеческий рев огласил окрестности. Прут пробил грудину. Рябой повис, как шмат свинины на шампуре. Он пытался освободиться, извивался ужом, но никак: рифленая арматурина сидела в нем прочнее гарпуна. Рябой захаркал кровью, закатил глаза…
– Кому еще ласты склеить? – Туманов развернулся и побрел к тем двоим, дуреющим от боли. Старшого успел достать. Вопль «Не надо!» только усилил его ярость. Чавкало закрой, скотина… Он понимал, что ведет себя как животное, но не мог остановиться. Вот они, козлы отпущения за все его беды и неурядицы. Спасибо боженьке, что послал их. Поклон ему нижайший… Атакующий удар сломал вторую коленку. Резаный рухнул лицом в снег, зарыдал, как ребенок. Третий – со сломанными ребрами – озираясь, закрывая лицо руками, заковылял прочь. Не выдержал, заскулил от страха и, превозмогая боль, побежал…
Туманов не погнался за ним, забил на подонка. Через час он сидел в салоне допотопного автобуса, направляющегося в Чур, а к вечеру уже лежал на верхней полке плацкартного вагона, ползущего в Пермь, ворочался, не мог уснуть. Видения из прошлого вставали перед глазами плотной стеной живых и мертвых. Одних он убил самолично, других убивал еще кто-то, третьи жили, и кабы с ними что случилось, он бы охотно наложил на себя руки… Еще вчера у него был дом, была женщина, которая любила его в любое время суток, были детки-дюймовочки, мирные «пейзане»-соседи. А теперь опять изгой, в душе пустыня… Жизнь не балует разнообразием. «Попечалься, – советовал внутренний голос, – до Перми время есть. А там начнешь сначала, будешь жить, что-то выдумывать…»
В Перми, злой, невыспавшийся, он пересел на владивостокский пассажирский. Кассирше его лицо в паспорте понравилось, не стала мучить вопросами. Поезд оказался помойкой на колесах. Смирившись, он опять забрался на верхнюю полку и сутки провалялся, таращась на бегущие за окном заснеженные пейзажи. Под ним менялись пассажиры, после бабок-поболтушек приходили угрюмые мужики с баулами; мужиков сменяли отпускники-армейцы, пьющие паленую водку и досаждающие почем зря. Ругались из-за билетов, из-за невыносимой духоты, превратившей вагон в ад. Подолгу стояли на полустанках, ожидая встречный. Умоляли проводника сбросить жар, а тот в ответ злобно кричал, что не может, потому что от перепада температур на морозе лопнет система, это знает даже младенец, и тогда вагон превратится в сугроб, а кому не нравится, пусть откроет окна, а если они не открываются, то он не виноват, сами виноваты, на такси надо ездить… В соседнем отсеке хором ругали власти, напротив охала бабка, спешащая к сыну на похороны. Бухтели вечно недовольные тетки-челночницы в грязных пуховиках… Основательно окунувшись в народ, он сошел в Энске и, слившись с толпой, побрел на переходный мост. Энск гудел, ничего ему не делалось. Термометр на площади показывал десять градусов ниже нуля – для января вполне комфортно. Бомжам – раздолье. Он не был здесь четыре месяца, но как ни вглядывался, не находил в облике города разительных перемен. Бродили милиционеры-срочники с собаками на поводке, темные личности в закоулках торговали «ширевом». Развалины кафе «Давай закусим», пережившего генсека, «доброго царя», но не пережившего патриотов, тоскливо взирали в небо.
Толпа на остановке, давя слабых, атаковала «Икарус»-гармошку. Скептически оглядев желающих уехать, Туманов пешком отправился на улицу Ленина.
На звонок никто не открывал. Он долго терзал его, затем развернулся и позвонил в квартиру напротив.
Из открывшейся двери высунулись две головы. На уровне жизненно важных органов – мохнатого среднеазиата с очаровательными клыками, повыше – потасканной тетки в бигудях и с прыщом на бороде.
– Девушка, вы мне не поможете? – вежливо осведомился Туманов.