Взорванный океан

Глава 1

Декабрь 2009 г. Москва. Воробьевы горы

– Сергей Иванович, ты к народной мудрости как относишься? – Очень прилично одетый и ухоженный господин, наверняка давно забывший, что на свете существуют такие понятия, как ширпотреб и общественный транспорт, равнодушно скользнул взглядом по раскинувшейся далеко внизу панораме суетливо копошащегося мегаполиса и, даже не пытаясь скрыть своего недовольства, кольнул собеседника нехорошим взглядом.

Визави ухоженного – крепкий и подтянутый мужик лет пятидесяти – своей уверенной осанкой, скупостью в движениях и некоторой особой небрежностью в одежде сразу вызывал ассоциации с недавно сбросившим привычный мундир полковником, и, казалось, высокий лоб с благородными залысинами украшала невидимая, но довольно легко угадываемая надпись «отставник».

– Это вы к чему? – Он чуть настороженно взглянул на холеного и, пошелестев красной пачкой всемирно известной отравы для бравых ковбоев, закурил и деликатно выпустил облачко нежно-голубого дыма в сторону.

– А к тому… «Сколько веревочке ни виться…», «Новая метла…» и «протчая, протчая…», как писал в своих «прелестных письмах» вор и бунтовщик Емелька Пугачев. Тот самый, что считал, что лучше один раз напиться живой крови, чем триста лет питаться падалью… Ты вообще в курсе, что в стране делается? Что разухабистые девяностые, когда папа разрешал всем проходимцам хватать жирные куски и ртом и… всеми руками, давно закончились? Что в Кремле уже вторая новая метла на престол взгромоздилась? Сегодня этот парень пока еще присматривается, команду подбирает, с олигархами заигрывает, в либерализмы-плюрализмы и демократию играет… А завтра? Как там у классика… «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» И захочет эта метелочка живой кровушки испить да денежки, путем не совсем праведным заработанные, у зажиревших ворюг отобрать со всей пролетарской строгостью да в царские сундуки и ссыпать. И вот тогда-то и обернется пушистая метелка в топор вострый, а веревочка для многих закончится тугой и жесткой петлей…

– А может, другая присказка подойдет? Не так страшен черт, как его малюют… Нет?

– Да нет, Сергей Иванович… Ты телевизор хотя бы иногда посматриваешь? Тогда должен был заметить, как президент грозно бровки хмурит и все о борьбе с коррупцией правильные слова говорит. Ему для имиджа просто позарез необходимо десяток-другой ворюг разного ранга за решетку отправить! В кулуарах, между прочим, легким ветерком шепоток гуляет, что помощнички для царя-батюшки уже и списочки некоторых особо зарвавшихся и уверовавших в свою неприкасаемость составили. Так что вот-вот наш юрист венценосный зажиревшим воеводам бошки начнет рубить на радость народцу рассейскому… – Холеный слегка поежился и нервно дернул укутанной теплым шарфом шеей, словно уже чувствовал прикосновение острого и леденяще-холодного лезвия воображаемого топора. – Слушай, Иванович, а ведь не май месяц, что-то я подзамерз маленько. Идем-ка мы с тобой в машину – там все-таки потеплее…

Внутри «Мерседеса» действительно было очень чисто, тепло и уютно. Отставной полковник удобно устроился на мягко-упругом кожаном сиденье и мельком подумал, что российские боссы всех мастей так дорожат своими «меринами» и «бээмвухами», наверное, не только потому, что эти автомобили, слегка отличающиеся от жестяных коробок, гордо именующих себя «Жигулями», удобнее и надежнее других. Дорожат они своими недешевыми тачками, купленными на народные деньги, еще и как несомненными свидетельствами определенного положения и успеха, и как клочками независимой территории, отгороженной от все того же народа мигалками, затемненными стеклами и массой привилегий. Так любой корабль, вошедший в иностранный порт, является кусочком суверенной территории государства, флаг которого развевается на его мачтах…

Хозяин комфортного и престижного средства передвижения небрежным кивком отпустил водителя «погулять», по-хозяйски достал из мини-бара округлую бутылку коньяка и ловко разлил в пузатенькие бокальчики граммов по пятьдесят.

– Давай, Сергей Иванович, ударим слегка по инфаркту, ха-ха… На чем я там остановился?

– На списках и топоре, – бесстрастно подсказал отставник, краем глаза отмечая, что особого удовольствия боссу упоминание о топоре, естественно, не доставило.

– Да, о списках… Так вот, в списках тех вполне могут оказаться и очень уважаемые люди, а посему они сейчас старательно подчищают «хвосты». Дело это, понятно, хлопотное… Небось помнишь, полковник, как еще при меченом комбайнере вся Германия суетилась, как муравейник перед дождем, когда ошалевшие от безнаказанности генералы направо и налево – больше налево, естественно – распродавали чуть ли не танковые дивизии и всякую прочую мелочь со штампиком «имущество ГСВГ»? Тогда еще Гоша-Мерседес угрем на горячей сковородке вертелся, доказывая, что он бел, пушист и честен невероятно? А Димочку Жаркова, который слишком уж упорно копался в германских гешефтах, за что и взорвали мальчонку дядьки злобные, припоминаешь? В те не самые приятные деньки военная прокуратура, помнится, и в твою сторону очень даже нехорошим взглядом посматривала…

– Я все помню, генерал! И то, что вы, Михаил Андреевич, очень многое тогда для меня сделали и я ваш должник на все времена, тоже помню. Но, насколько я понимаю, вы меня пригласили не для того, чтобы лекцию по новейшей истории прочесть?

– То, что память у тебя хорошая, радует… А нужен ты мне, естественно, для дела. Если в двух словах, то проблемка такая… Знаешь, почему порой проваливаются самые что ни на есть гениально задуманные преступления и аферы? Потому что любая мафия – это цепь людей, а в любой цепи обязательно найдется то самое пресловутое слабое звено. Есть один, скажем так, Большой Босс. И есть контора под названием… ну, пусть будет «Росвооружение». Слышал о такой?

Полковник, понимая, что вопрос скорее риторический, молча кивнул. Кто ж об этой конторе не слышал… Вон, сейчас чуть ли не в каждой газете можно прочитать, как хитроумные дяденьки торговали, да и продолжают торговать со всем миром танками, самолетами-вертолетами и прочими железными штуками, набивая долларами мошну России – ну и, естественно, про свой карман не забывая. Благо государство с подачи не очень трезвого Хозяина еще в начале девяностых бросило клич: «Обогащайтесь, россияне!» Всем россиянам в ротшильды выбиться, ясное дело, не получилось, но некоторым под шумок перепало очень даже немало…

– Так вот, полковник… И было превеликое множество всяких контактов-контрактов, сделок, и, как можно смело предположить, не все они были чистыми, прозрачными и законными. Целый штат умнейших людей виртуозно топил криминальные концы, и все было шито-крыто. Все были довольны, сыты и смеялись. Но, как известно, хорошо смеется тот, кто смеется без последствий. Нашелся человечек. У него в руках имеется, вероятно, довольно солидная пачка документов, которые более чем красноречиво свидетельствуют о том, что неведомо куда уходили таки-и-ие партии оружия, техники и прочей дряни, а в карманах ребятишек, заигравшихся в купцов первой гильдии, осели таки-и-ие суммы… Если эти бумаги лягут на стол в Большом кабинете, то Хозяин сначала сложит два и два, потом отнимет… все и у всех, – а потом ляп по Тяпкину, тяп по Ляпкину… Вот такая арифметика – как ни решай задачку, а в ответе все равно пожизненное выходит. Короче, поручик Голицын, горит под ногами донская земля. А у тебя, я точно знаю, есть хорошие пожарные…

– Вам нужен… стрелок? – Сергей Иванович совершенно непроизвольно понизил голос и опасливо зачем-то посмотрел сквозь светло-коричневое стекло на видневшуюся неподалеку одинокую фигуру водителя. Тот совершенно спокойно посматривал на панораму города, слегка сутулясь и пряча лицо от знобкого ветерка за поднятым воротником куртки, чем вызывал у бывшего полковника смутные ассоциации с нахохлившимся воробьем.

– Да нет, дорогой, не все так просто… Если бы стукачок и шантажист сидел на подмосковной дачке и чаек попивал, я бы тебя и беспокоить не стал по таким пустякам. Далеко он. Послать туда авианосец с морской пехотой я по понятным причинам не могу. Мне не примитивный одноразовый киллер нужен, мне солдаты нужны. Естественно, не стройбатовцы-новобранцы. Нужны твои волки, или как их там обычно величают… дикие гуси, псы войны?

– А почему вы так уверены, что такие… хм, гуси у меня есть?

– Невнимательный ты, Сергей Иванович, – снисходительно хохотнул холеный и ловко вбросил в рот карамельку. – Конфетку хочешь? Я же только что толковал тебе про слабое звено… Матерые вояки у тебя есть, и я хочу, чтобы они слегка поднапряглись и заветный чемоданчик с этой чертовой бухгалтерской документацией мне доставили. А человечек тот хитроумный… вот хорошо бы, если б его машина случайно сбила, или еще какая летальная неприятность приключилась… Только сделать это надо красиво и аккуратно, понял? Солдатам перепадет хорошая денежка, да и ты внакладе не останешься.

– И в каких же таких краях ваш плохиш прячется?

– Ну, если уж быть точным, то плохишей оказалось целых три. Правда, серьезную опасность представляет лишь тот, у которого имеется чемодан компромата, но если уж проводить зачистку, то по полной программе. Так что убирать надо всех троих. А насчет далеких краев… Ты в детстве кино такое «Ташкент – город хлебный» смотрел? Там голодные пацаны все на юга бежали и приговаривали, что там тепло, там яблоки… Так вот, например, там, где, по моим сведениям, прячется один из них, очень тепло. Не знаю уж как насчет яблок, но пальм с кокосами и песчаных пляжей там навалом. Второй выбрал для себя места попрохладнее. А третий объект, интересующий нас больше всего, обнаружился аж на задворках империи, в которой проживают потомки тех самых самураев, про которых наши папы распевали в бодрой песенке про трех танкистов…

– Сведения достоверные? Насчет всех троих? Представляю, сколько вам это стоило…

– Сведения у меня всегда достоверные. – Генерал на секунду-другую недовольно поджал губы, явно намекая собеседнику, что люди его уровня и возможностей не могут себе позволить слишком богатой роскоши пользоваться непроверенными сведениями, слухами и догадками. Это удовольствие пусть останется для желтых газетенок, для нищих теток на рынке да для выживших из ума бабок, смакующих сплетни на лавочках. – И стоит это немалых денег, верно ты заметил. Но умный человек никогда не экономит, если речь идет об информации. Кто ей владеет… ну, сам знаешь. Ты, Сережа, мне этот экипаж машины боевой из списка живых вычеркни, а машину сожги. А не то она под своими гусеницами и меня, и тебя, и много кого еще похоронить может. О средствах не думай – все будет оплачено и обеспечено по полной программе. Повторяю, полковник: под ударом могут оказаться очень серьезные люди, и они, естественно, хотят перестраховаться от возможных… хм, неприятностей на все сто. И даже на двести процентов. Так что о том, чтобы провалить задание, не советую даже и думать. Все, полковник, свободен, иди, работай… Да коньячок-то допей сначала, что ж ты так заспешил. Во-от… Ну, иди, иди, дорогой. Да кликни там этого – ехать пора…

Глава 2

Декабрь 2009 г. Москва

– Эй, мужик, закурить не будет?

Малышев, уже вошедший под скупо освещенную желтоватым светом арку проходного двора, сначала чуть замедлил шаг, а потом и совсем остановился, вполне непринужденно и естественно разворачиваясь боком к появившимся со стороны двора молодым парням. Разворачиваясь так, чтобы за спиной оказалась стена – лучшая защита на случай нападения сзади.

Та-ак, как говорится, классика жанра: двое в полутемном переулке просят закурить припозднившегося прохожего. Нет, не двое – трое. Вон и третий с другой стороны арки расслабленной походочкой не спеша подгребает. Молодые, здоровые и нагло самоуверенные. Естественно, никем еще всерьез не пуганные и не битые. Явно не очень трезвые. Достаточно нетрезвые, чтобы не думать о последствиях, но и недостаточно пьяные, чтобы промахнуться, если надумают хвататься за нож или какую-нибудь железяку. Хотя сегодня, поговаривают, самое модное оружие – бейсбольная бита. Забавная мы страна: про свою лапту никто не помнит, а про американский бейсбол знают все. И биты стали очень даже ходовым товаром в спортивных магазинах. Насмотрелись голливудского дерьма про «крутых парней», обезьяны немытые в грязных лаптях…

– Ну, че молчишь, дядя? Или от страха слова забыл? – Парень, подошедший со стороны улицы, выглядевший чуть выше и покрупнее первой двойки, снисходительно улыбнулся и склонил голову к плечу, с нескрываемым презрением рассматривая невысокого худощавого мужичка неопределенного возраста, испуганно жавшегося к стене, покрытой облупившейся штукатуркой.

– Да не курю я. Не повезло вам, ребята.

– Ха, Серый, слышь, че этот ботаник базарит? Мужик, это тебе не повезло! Сильно не повезло. Что ж ты по ночам шастаешь, да еще и без курева?

– Ты еще скажи, что у тебя и денег нет, и мобилы… А ну, выворачивай карманы, сука! – И у третьего голосок прорезался. Нет, все-таки битые – шепелявит паренек; кто-то, по-видимому, пару зубов выставил убогому.

Серый, не спуская глаз с тщедушного мужика, медленно опустил руку в карман куртки и, достав нож, щелкнул кнопкой. Из рукоятки выскочило тускло блеснувшее узкое лезвие. Вроде бы все было как обычно: остановили лоха, слегка припугнули. Сейчас он должен до заикания и крупной дрожи перепугаться и покорно отдать все, что есть у него в карманах. Но что-то на этот раз шло не так, и это Серому явно не нравилось. Что не так, он вряд ли смог бы внятно объяснить. Но как-то неправильно мужик себя вел; не было в его движениях суеты, а в голосе не было страха – такие вещи Серый просекал сразу. Чужой страх так приятно щекочет самолюбие, да и возможность покуражиться над скулящим, беззащитным терпилой дарит почти такую же сладость и упоение, как хороший косячок из правильной травки. А может, мужик из крутых, шевельнулась тревожная мысль. Тогда он должен был сразу заявить, что за ним стоят серьезные люди, имена-погоняла назвать… Нет, не из крутых он, просто придурок непуганый. Ничего, сейчас мы его поучим децил нормальных пацанов уважать…

– Вы не те песни слушаете, пацаны, – каким-то неживым, скучным голосом негромко начал говорить мужчина, не двигаясь с места. – Тот приблатненный лепила бывший не только «Гоп-стоп» поет, но и про «черный тюльпан». Слушайте песню скальда, и вы узнаете всю правду о викингах…

– Серый, что там это чмо бормочет, а? Может, он дебил какой больной?

– А вот мы сейчас и посмотрим, больной он или здоровый. Если больной – подлечим, а если сильно здоровый – маленько покалечим, ха-ха…

Серый быстро перебросил нож из руки в руку и, угрожающе поводя клинком вправо-влево, решительно двинулся к мужичку. Когда между ним и жертвой оставалось не более полутора шагов, Серый с резким выкриком сделал стремительный выпад, норовя ткнуть мужика под ребра. Но тут произошло нечто странное. Мужичок, вроде бы даже и не шевельнувшийся, вдруг оказался чуть правее того места, где он только что стоял, и удар Серого пришелся в пустое место, а хозяин ножа сначала почувствовал дикую боль в руке, а в следующее мгновение неведомая сила швырнула его лицом в шершавую стену. Боль в руке сразу же отступила на второй план, поскольку в голове полыхнула яркая вспышка, пронзившая новой болью все тело, а затем наступила темнота, словно сама стена упала и накрыла всей своей каменной массой неудачливого ночного грабителя.

Дружки Серого, так и не успев толком понять, что же случилось с их корешом, разом кинулись на осмелившегося проявить неповиновение мужичонку. Кинулись по всем правилам, до сих пор их не подводившим: с матюками вперемежку с угрозами вроде широко разрекламированной тем же голливудским кино фразочкой «Все, ты – покойник!».

Однако, судя по всему, мужик становиться покойником был решительно не согласен. Хотя он и не кричал, не размахивал руками и ногами, да и вообще почти не двигался с места – не было ничего, напоминающего образ киношного лихого драчуна вроде дешевого пижона Ван Дамма. Но так уж получалось, что все наскоки и удары парней желанной цели не достигали, проваливаясь в пустоту, а мужик оставался совершенно невредим. Да и ударов-то парни успели нанести всего пару-тройку, а потом один из них, опрометчиво бросившийся вперед, как на кол напоролся на самый обычный прямой удар в солнечное сплетение и, открывая в беззвучном крике рот, хотел было согнуться и попробовать поймать глоточек воздуха. Не получилось, поскольку мужик моментально ударил еще раз – основанием открытой ладони, сознательно и жестоко разбивая в кровь верхнюю губу и нос. Второй, захлебываясь кровью и подвывая, лег рядышком с Серым, зажимая ладонями лицо.

Оставался третий и последний. То ли самый глупый, то ли чересчур самоуверенный и ничуть не охлажденный примером первых двоих, он с визгом изобразил нечто вроде боевой стойки и ударил ногой. Вернее, попытался ударить, поскольку мужик левой рукой довольно непринужденно перехватил ногу в верхней точке удара и на секунду задержал, с мрачной усмешкой заставляя парня делать популярное упражнение на растяжку. А мгновением позже чуть развернулся вправо и ударил, маховым движением подсекая противника и заставляя того сначала подлететь в воздух, а затем приложиться спиной, плечами и головой о грязный серый асфальт…

Малышев с минуту постоял, с холодным равнодушием рассматривая поверженных противников, потом нагнулся, поднимая нож, подошел к недвижно лежавшему Серому и присел на корточки.

– Хорош придуриваться, убогий – я же вижу, что ты уже очнулся, – поигрывая ножом, негромко начал Малышев. – Слушай и запоминай. Я не участковый, и лекций о нехорошем поведении тебе читать не буду. Сейчас я сломаю всем вам по руке. Пока по одной. Если вы еще раз попадетесь мне на глаза, будет хуже – я вам глаза вырежу. А теперь скажи, что ты все услышал и понял. Если от страха голос пропал или слова забыл, то кивни. Я жду.

– Не надо… руку. Я понял…

Как обычно и бывает при встрече дворовой собачонки с матерым волком, в чуть слышном голосе Серого уже не было ни былой наглости, ни уверенности в собственной крутизне, а были лишь страх и готовность приниженно улыбаться, заискивать, вилять хвостом и выполнять любое требование более сильного хищника.

– Вот и хорошо.

Малышев встал, задумчиво покрутил в пальцах нож и без малейшего усилия отломил клинок у основания; не спеша протер обломки оружия полой куртки и отбросил в сторону. После чего тусклым голосом приказал Серому положить руку на асфальт. Тот крепко зажмурился, прикусил губу и, словно кролик, завороженный взглядом удава, покорно выполнил требование. На трясущиеся пальцы опустилась подошва крепкого ботинка и раздался слабый хруст, тут же заглушенный громким вскриком боли. Крик повторился трижды, а потом странный незнакомец без малейшей спешки удалился, оставив сидевших на грязном асфальте парней заниматься несколько странным делом: все трое почти синхронно покачивались, жалобно подвывая и баюкая изуродованные правые руки…

Малышев вошел в обшарпанный подъезд, вполне пригодный для съемок фильма о послевоенной разрухе сороковых, и поднялся на свой этаж, где в мрачной, захламленной двушке снимал у какой-то полубезумной старухи крохотную комнатку. Старуха была подслеповатой – что, впрочем, не мешало ей с невероятной сноровкой пересчитывать полученные от квартиранта деньги – и страшно любопытной: Малыш был уверен, что та постоянно проверяет его комнату. А что тут искать? Ни золота, ни оружия, ни наркотиков. Какие наркотики, если Малышев даже не курил, а уж водку и вообще на дух не переносил.

Квартирант открыл дверь своим ключом, неторопливо разделся и плюхнулся на раскладушку, стоявшую в центре комнаты. Старухин диван, громоздившийся у стены, вызывал у Малышева непреодолимую брезгливость, и раскладушка была куплена в первый же день освоения нового жилья. В числе покупок был также новый чайник, к которому прилагались солидный запас кофе, чая и сахара. На этом краткая эпопея благоустройства и закончилась.

Малышев заварил в кружке крепчайшего чая и, присев на подоконник и мрачно поглядывая на раскинувшийся за окном неухоженный двор, помаленьку прихлебывал почти черный напиток.

«Ни кола, ни двора… Ни семьи, ни близких. Это про меня. Почти тридцать лет, а все по съемным халупам. Ладно, еще пару заказов Иваныч даст – можно будет и о маленьком домике в Подмосковье где-нибудь подумать. – Малышев чуть заметно усмехнулся. – Как старуха-то меня все про жизнь мою выпытывала! А что я ей могу рассказать? Про детство, где были только пьяная мамаша и ее хахали? Про то, как у соседей хлеб взаймы брал? Или как меня во дворе били все кому не лень? Про армию? Как в спецназ попал – кстати, вовремя в армию загребли, иначе сел бы точно! – и какого дерьма пополам с кровью в Чечне хлебнул полной ложкой? М-да, если бы не Сергей Иванович, я и за Чечню сесть умудрился бы… Он меня тогда отмазал, а то вломили бы мне срок за того ментовского капитана-суку… Да хрен с ними со всеми – теперь я вольный стрелок. Наемник. Слово-то какое поганое… Солдат удачи, блин! А что мне еще остается, если, кроме как стрелять и глотки резать, я больше ничего не умею? А это уж я умею – научили, спасибо добрым дядям… Да, противно, да, грязь, да, кровь! Но… расклад во все времена был и остается простым: или ты овца, или волк – третьего не дано, что бы там по телевизору про любовь к ближнему ни трендели. Это кого же мне любить – тех уродов во дворе? Или ворюг, что всю страну себе по карманам распихали? Давить их надо, как крыс жирных. Работа, конечно, противная, но… Не противнее, чем халдеем в ресторане спину перед каждой тварью спесивой гнуть. Работа как работа – каждый ест свой хлеб…»

В кармане куртки запиликал мобильник. Малыш поставил кружку на подоконник, достал трубку и посмотрел на высветившийся на дисплее номер. Нажав зеленую кнопку, коротко ответил: «Да!» Невидимый собеседник так же коротко предложил спуститься вниз, к машине, ожидающей Малышева во дворе.

В полумраке салона самой обычной «Нивы», слегка подсвеченном лампочками на приборной доске, Малышева ожидал тот самый Иванович, о котором наемник вспоминал минут десять назад. Сергей Иванович без долгих прелюдий протянул Малышеву конверт.

– Здесь паспорт, деньги и билет на самолет. Вот фотография и данные на клиента. При мне прочти и лицо запомни. Когда сделаешь дело – позвонишь вот по этому номеру, получишь новые инструкции. Да, вот еще что… На этот раз оплата будет увеличена в два раза.

– Лететь-то далеко, полковник?

– Далеко, – хмыкнул Сергей Иванович, – через океан. И возьми с собой что-нибудь потеплее – там сейчас морозы под тридцать. Все, удачи тебе, сынок…

Глава 3

Декабрь 2009 г. Остров Муреа, близ Таити

Бабочка, привлеченная ярким светом, ткнулась в стекло и с каким-то тупым упрямством билась и билась о преграду, трепеща хрупкими крылышками, окрашенными в яркие цвета.

– Какая же ты дура! Не понимаешь, что это стена? Не понимает…

Светловолосый полноватый мужчина лет сорока удрученно кивнул и потянулся к стоявшей на журнальном столике бутылке с яркой наклейкой, на которой куда-то спешил по своим делам Джонни Уокер. Мужчина налил в стакан чуть больше половины, нетвердой рукой поднял его на уровень глаз и, с пьяной сосредоточенностью рассматривая на свет золотистый напиток, нараспев продекламировал всплывший в памяти стишок из далекого детства:

– По Бобкин-стрит, по Бобкин-стрит шагает тощий мистер Смит. В почтовой синей кепке, а сам он вроде щепки… Ну, давай, Джонни, за твое здоровье! Или ты все-таки не мистер Смит?

Мужчина выпил, болезненно поморщился, стукнул донышком пустого стакана о стеклянную прозрачную столешницу и зашуршал бело-желтой пачкой с нарисованным на фоне пирамид симпатичным верблюдом, выуживая сигарету. Щелкнул дорогой зажигалкой, выпустил первое голубоватое облачко душистого дыма и, вспомнив про глупую бабочку, повернул голову в сторону снизу доверху застекленной стены, за которой пряталась в темноте скупо освещенная просторная веранда. Бабочка, жестоко обманутая инстинктом, все еще продолжала биться в прозрачное стекло с монотонностью заведенного неведомой рукой механизма.

– Вот, Джонни, видишь ту дуру? Она думает, здесь солнце, тепло и жизнь, а тут… Счас, погоди…

Светловолосый с трудом поднялся и, покачиваясь и что-то угрожающе бормоча вполголоса, открыл затянутую противомоскитной сеткой дверь и вышел на веранду. С минуту постоял, с пьяной ухмылкой скептически наблюдая за быстро мелькавшими крылышками мотылька, затем с неожиданным проворством выбросил вперед руку и старательно растер невесомо-хрупкое создание по холодноватому стеклу. Брезгливо поморщился и тщательно вытер ладонь о светлые шорты, после чего вернулся в комнату, плюхнулся в кресло и торопливо налил еще с треть стакана.