Тайна архивариуса сыскной полиции

– А вы на пригорке стоите, – раскрыл Чернышов секрет. – Вас отовсюду хорошо видно.

– Мари! – громко крикнули в толпе, мягко грассируя «р».

Клер? Здесь? Я обернулась: раскрасневшаяся француженка, придерживая подол платья, сияюще улыбалась. Действительно Клер! Светлый праздник – лучший повод для приятных встреч!

– Мари, это вы! Какая счас-ливая встреча! – воскликнула она со своим прелестным акцентом, а я непроизвольно поморщилась: кожаные ботинки её были в грязи.

Заиграла веселая музыка, чуть в стороне толпа расступилась, освобождая площадку для танцев. Всеобщее ликование будоражило кровь. Грязь? Тоже мне беда! Я и сама притопнула в такт музыке и, шагнув навстречу француженке, радостно поздоровалась:

– Добрый день, Клер!

Она ускорила шаг и, поздоровавшись в ответ, правой ногой по щиколотку увязла в грязи. Петербург. Про калоши всё же стоит сообщить.

– Oh-là-là, – она растерянно оглядела равномерно серый цвет ботинка, благо высокого, а затем, махнув на него рукой, подняла на меня глаза и весело рассмеялась: – Зато я нашла вас!

– И то верно! – подхватила я и опомнилась: – Петр, Анна, позвольте представить вам мою знакомую – Клер Дюбуа. Клер приехала из Парижа!

– Вот как? – удивился Петр. – Рад знакомству! Христос Воскресе! – он подался к ней, Клер испуганно отпрянула.

– Это такой обычай, Клер, – пояснила я. – Называется «христосоваться».

Петр смущенно крякнул и, чтоб избавиться от возникшей неловкости, подал Анне руку, утягивая танцевать.

– Хри-стосо-ваться? – переспросила Клер.

– Да. Мы поздравляем друг друга с Пасхой и троекратно целуемся.

– Целуетесь? – еще больше удивилась она.

– Христос Воскресе! – подбежал ко мне какой-то румяный молодчик и, схватив мои плечи, расцеловал, наглядно продемонстрировав праздничный обряд.

– Воистину Воскресе! – рассмеялась я, чуть отталкивая юношу. Он сверкнул глазами и, ничуть не огорчившись, ушел, а я повернулась к шокированной иностранке.

Музыка становилась громче, круг танцующих ширился. Смех, веселье, поцелуи – всё это пьянило почище самой крепкой водки!

– Отказывать не принято, – развела я руками. – Даже император не брезгует этой традицией!

Клер свела брови к переносице, обдумывая мои слова, а затем, стянув перчатки, встала напротив и крепко взяла меня за руку, вынуждая остановиться на месте – оказывается, я так и пританцовывала!

– Христос Воскресе! – сказала она с таким очаровательным акцентом, что я умилилась. Ох уж это французское «р»!

Я потянулась к её щеке, но Клер вдруг повернулась и поцеловала меня сама. Секунда. Две. Три. Я изумленно застыла – она прикусила меня за губу!

Мне, верно, чудится! Разве может женщина целовать … так?

Француженка замерла и, вздохнув, отступила, внимательно вглядываясь в моё лицо

– Воистину Воскресе… – хрипло ответила я и, откашлявшись, пояснила: – Но обычно мы целуем щеки…

Мои, к слову, горели огнем. Клер опустила глаза, и я поняла, что неловко здесь не только мне одной.

– Простите, – пролепетала она на родном языке.

– Нет-нет, в этом нет ничего дурного! – заверила я её.

Наверное, нет … Но что взять с француженки? Брюки, короткие волосы … эмансипе. Не обижать же её…

– Вы здесь одна? – неуклюже перевела я разговор.

– Я пришла с одной из студенток. Но, кажется, её … потеряла, – легкомысленно рассмеялась она.

Я покачала головой. Мало ей кражи на рынке! Здесь – не Париж. Хотя … что я знаю о том, другом Париже? Для богатых и бедных, он такой же разный, как и мой Петербург.

– Нет, не потеряла, – без особой радости произнесла Клер, глядя мне куда-то за спину. – Анастасия сама нашла меня.

– Вы достаточно изучили наши традиции, мадам Дюбуа? – с усмешкой спросили по-французски. – Можем идти?

Я стояла спиной и не видела ту, кому принадлежала фраза. Я лишь узнала голос.

Праздник. Воистину день встреч! Увы, не всегда приятных.

– Здравствуй, Настя, – повернулась я к бывшей подруге.

– Маша… – прошептала Денских.

– О! Вы знакомы?– округлила глаза Клер и сжала мою ладонь. Я и забыла, что она держала меня за руку.

– Мы учились вместе, – сухо отозвалась я.

– Верно, – тихо подтвердила Настя. – Учились.

Она почти не изменилась. Все та же осанка, те же карие глаза.

Нет, изменилась. Её девичья гордость – тяжелые иссиня-черные волосы были обрезаны, совсем как у Клер. Я подавила горький вздох, вспоминая, как пропускала длинные пряди между пальцами. И в наряде её не было и намека на прежнюю Настю. Брюки. Кто бы мог подумать? Строгие линии и темные цвета. Ни единого синего пятнышка.

Что случилось с тобой, Анастасия? Почему ты разлюбила васильки?

Это было зимой, в канун Рождества. Ученицы разъезжались по домам, чтобы встретить эту ночь в кругу семьи. Мы стояли на пороге нашей спальни. Ровные ряды идеально застланных кроватей – опустевшая комната напоминала больничный покой.

Она была в голубом, любимый цвет любимой подруги.

– Это тебе, – я протягиваю Насте ярко-голубой платок. – Сама вышивала! – хвастаюсь, но мне есть чем гордиться!

Любимые цветы юной госпожи Денских украшают дар.

– Спасибо тебе! – она бросается мне на шею, крепко обнимая. – Я буду беречь его, обещаю!

Её глаза сияют, они чернее ночи, но ярче самой яркой звезды.

– Зачем беречь? – недоумеваю я. – Я зачем старалась? Чтобы ты носила!

Она молчит, загадочно улыбается и бережно складывает мой подарок.

А дальше … дальше я узнаю о смерти родителей. Наш последний разговор и молчание, растянувшееся на несколько лет.

– Вы уже закончили курсы, Мари? – уточнила француженка.

– Нет, – я покачала головой, – к сожалению, мой бюджет не выдержал подобной нагрузки.

Денских опустила взгляд и, заметив, что Клер удерживает мою ладонь, потемнела лицом. А я, вновь поражаясь силе, сокрытой в тонких пальцах мадам Дюбуа, аккуратно высвободилась.

Клер перевела взгляд на Настю. Моя бывшая подруга насмешливо дернула уголком рта.

– Христос Воскресе! – крикнули совсем рядом.

Пасха! Праздник! Жизнь Денских меня не касается! Так сказала мне Настя …почти четыре года назад. Незачем ворошить прошлое, запертое в покрытом пылью сундуке. Всё что внутри – давно съедено молью. Я широко улыбнулась француженке:

– Но я как раз раздумывала пойти вольным слушателем на юриспруденцию!

– Какое замечательное совпадение, – радостно улыбнулась Клер, – я приехала в Петербург преподавать международное право!

– Действительно, замечательное, – хмыкнула Настя. – Как же вы познакомились, или тоже совпадение?

– Ох, почти как в романе! Мадмуазель Мари спасла мой кошелек!

– Потрясающе… – Денских оглядела меня с ног до головы и поджала губы, задержав взгляд на протертых по шву рукавах моего пальто.

– И вечером мы пойдем знакомиться с Петербургом! – выпалила француженка. – Так ведь, Мари?

Я опустила плечи. Обещала… как теперь отказать? Только придется. Не стоит мне гулять.

– Знакомиться с Петербургом? – переспросила Настя, опередив мой ответ, и расхохоталась.

Странный это был смех. Совсем не веселый. Клер непонимающе нахмурилась.

– Боже, какая прелесть, – Денских смахнула слезы с ресниц. – Ну что ж, почему бы не помечтать? Есть в этом что-то романтическое, согласна.

– О чем ты, Настя?

Голос сел, так страшно и больно было мне видеть и слышать эту новую Настю. Откуда в ней столько … злой иронии?

– Прости, я, возможно и не права, – улыбнулась мне она, – тебе больше не нужно согласовывать прогулки с князем?

Из легких будто вышибли воздух. Жестоко, но замечание это не лишено смысла. Значит, Денских всё же читала мои письма, пусть и не отвечала на них.

– А мы ему не скажем! – весело рассмеялась я. – Князя нет в городе. Прошу прощения, меня зовут, кажется.

Я глазами показала на толпу детишек, весело машущих родителям с деревянной качели. Кивнула и успела сделать несколько шагов, мимоходом отмечая, что не вижу, куда иду.

– Я буду ждать вас, Мари! – крикнула Клер мне вслед.

– До встречи! – я помахала француженке на прощание.

Меня качнуло. Неприятное это чувство, когда землю выбивают из-под ног.

Высокий грузный мужчина преградил мне дорогу, схватил в охапку и расцеловал. Я оттолкнула его двумя руками, а он, смеясь, сорвал с головы кепку и бросил у моих ног, а затем и сам рухнул передо мной на колено.

– Пляши, красна девица! – громко гаркнул он.

Рядом заулюлюкали и засвистели. Я расправила плечи и пустилась в пляс. Праздник! Пасха! И нет мне дела до чужой злости и обид! Я плясала и смеялась.

– Хороша! Ох, и хороша!

Я хороша! И мне – хорошо!

Воздуха не хватало, из-под новых калош летела грязь. Кажется, я слышала своё имя. Но сколько в городе Марий? Вереница веселых лиц рядом, хлопки, крики. Князя нет в городе! Так чего бы не сплясать? И не погулять!

– Мария Михайловна! Машенька!

Я повернулась на голос и остановилась. Смутилась, вспыхнув от невыносимого стыда. Что за дикие пляски, Мария?! И он всё это видел!

Иван Петрович Бортников стоял совсем рядом и улыбался:

– Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе… – пробормотала я.

Что Бортников забыл на Марсовом поле? Почему лощеный адвокат стоит рядом со мной, а не распивает бренди в клубе на Миллионной?

Светло-серые брюки, безупречно скроенное пальто, тонкая трость, на которую он опирался, и свежая грязь на начищенных ботинках, еще больше подчеркивающая разницу в наших социальных статусах. Он был здесь чужим. Как ожившая реклама модного магазина. Как нарядные туфли под старым линялым платьем. И именно в таком платье я стояла сейчас.

– Целуй, пока не сбежала! – в толпе заулюлюкали, подначивая адвоката, я же готова была провалиться сквозь землю, лишь бы не смотреть мужчине в глаза.

Бортников хохотнул. Повернулся к самому языкатому и протянул ему трость:

– На-ка, подержи! – приказал он мужику и, крепко стиснув меня в руках, на краткий миг прижался губами к моим губам. – Замечательный праздник! – рассмеялся мужчина, отпуская меня и забирая трость. – Можно безнаказанно целовать понравившихся девушек, и никто ничего не скажет.

– Именно! – подтвердила я, с трудом удерживая лицо – в наш с Бортниковым адрес не стеснялись отпускать скабрезные шуточки.

– И мужчин, кстати говоря, тоже, – Иван Петрович подал мне локоть и кивком показал мне на дородную женщину с огромным саквояжем в руке.

Та тянулась за поцелуем к молодому светловолосому мужчине с лихо закрученными усами. Избежать неизбежного ему не удалось. Толстуха влюбленно смотрела на красного от такого пристального внимания парня. Кто-то хлопнул жертву традиций по широкой спине и загоготал.

Бортников, весело мне подмигнув, подытожил:

– Традиции.

Он аккуратно увел меня от танцующих. Я вглядывалась в раскрасневшиеся лица, но не нашла ни Анны, ни Петра. Зато заметила Василия у наспех сколоченной сцены. Когда-то алая ткань, призванная служить занавесом, грязной тряпкой болталась на ветру. Грозный царь, одетый в большую картонную корону, тяжело ходил по сцене, размахивал ненастоящим скипетром и раздувал ноздри. «Царь Максимиллиан», эту пьесу ставили почти на каждом празднике.

– Хотите посмотреть представление? – уточнил Бортников.

– Я ваши кумирческие боги повергаю себе под ноги! – донеслись до нас хриплые крики артиста. – В грязь топчу, веровать не хочу! Верую в Господа нашего Иисуса Христа и целую его в уста!

Еще немного, и жестокий царь Максимиллиан убьет за веру сына.

– Сыноубийца! – закричал какой-то мужчина.

Я вздохнула. День только начался, но многие уже изрядно пьяны.

– Нет. Не хочу. Прошу прощения, Иван Петрович, я сейчас вернусь, – забрала я ладонь и, не дожидаясь ответа, побежала к мальчику, отчего-то уверенная – надо торопиться. – Василий! Вася! – громко крикнула я, по дороге уворачиваясь от чьих-то рук.

Он услышал, завертел головой. Я помахала ему, подзывая.

– Чего, теть Маш? – подбежал ко мне он.

– А там в лапту играют! Пошли! – я потянула его за руку. Вовремя. Тот самый, негодующий пьяница уже лез с кулаками на царя-безбожника. Или не тот.

Гуляния были в самом разгаре. Играла музыка, горожане соревновались, христосовались, танцевали и … напивались. Водка – обжигающая замена реальности. Лекарство от бедности, разрушающее личность.

Я, наконец, заметила Анну – она стояла рядом с Петром. Хорошо. Раз Чернышов с ней – можно не волноваться. Пусть веселятся. Проводила Василия к детям и поцеловала в нежную щеку.

– Иди играй.

– Нежности! – скривился он и вытер щеку грязным рукавом.

– И передай матери, что я уже ушла домой! – рассмеялась я.

Ему не было неприятно. Совсем наоборот. Он тянулся за лаской, мать редко баловала его. Причиной было и воспитание – не принято было среди рабочего люда лелеять детей, и отсутствие сил – Анна очень уставала.

– Хорошо! – пообещал он и, быстро прижавшись ко мне, обнял и побежал играть. Только пятки сверкнули.

Я проводила его глазами и, безо всякой надежды на успех, обернулась в поисках адвоката. Вряд ли он остался меня ждать. Да…сегодня я превзошла самое себя… образец благовоспитанности. Разумеется, адвоката на месте не было. Погуляли и хватит. Пора домой. Я вздохнула, чувствуя невыносимую тяжесть, свалившуюся мне на плечи, и уткнулась в чужое пальто.

– Я вас поймал! – заявил мне Иван Петрович. – Составите мне компанию за обедом, Машенька? В честь праздника?

Мне стало тошно. Неужели я кажусь ему настолько жалкой, что единственное желание Бортникова – меня накормить?

– Никак не получится, – как можно беззаботнее отозвалась я. – Вечером у меня встреча, я хотела бы зайти домой.

– В таком случае я провожу вас, – безапелляционно заявил мужчина. – Вашу руку.

– А вы умеете быть настойчивым! – я взяла его под локоть.

– Куда деваться, – он снял перчатку и ласковым жестом накрыл мои пальцы.

Слегка шершавая мужская ладонь обжигала теплом.

– Да вы совсем замерзли. Наймем извозчика?

Раз уж не вышло накормить вас впрок… Я спрятала руки в муфту.

– Нет-нет, не стоит. Ускорим шаг.

Адвокат покачал головой, но спорить не стал.

Мы прошли мимо столов с угощением. Бортников брезгливо скривился, глядя на то, как какой-то рабочий черными от въевшегося в кожу металла руками отламывает от большого пирога кусок.

У Михайловского сада шум веселья немного стих. Адвокат непринужденно шутил, я хохотала, где это требовалось. В какой-то момент он замолчал, на меня глядючи. Полагаю, ему просто надоело фонтанировать историями.

– Иван Петрович, удовлетворите моё любопытство, – улыбнулась я.

– С радостью, – Бортников остановился, разворачиваясь ко мне всем корпусом.

– Вы ведь не любите народных гуляний, что же заставило вас прийти на Марсово поле?

– Если я скажу, что мечтал увидеть вас, вы мне поверите? – серьезно спросил мужчина.

– Нет, – улыбнулась я. – Ни капельки.

Я знала эту его манеру – говорить сколь угодно глупые и смешные вещи с абсолютно непроницаемым лицом. Полагаю, в суде ему не раз приходилось пользоваться этим умением.

– Вас не проведешь, – рассмеялся Бортников, – я был у коллеги. Он живет и практикует рядом. Мы обсуждали его последнее дело. Он-то и заставил меня зайти сюда с ним за компанию. Быть ближе к народу, так сказать. И в толпе я вдруг увидел вас.

Вот оно что. Всё понятно и просто. Мир, слава богу, не крутится вокруг одной излишне нервной персоны!

– Из-за меня вы ушли не попрощавшись?

– Не волнуйтесь, – мягко улыбнулся мужчина, – он простит мне мою невежливость. Скорее, он бы не простил, если бы я позволил вам уйти в одиночестве.

Я кивнула, принимая вежливый ответ. Всё как прежде, и Бортников – всё тот же блестящий адвокат, покровительствующий дочери покойного друга. Ничего более. Поднялся ветер, остужал горящие на весеннем солнце щеки и забирал тревоги.

Мы вышли на Невский. Трамвайные рельсы разрезали широкую улицу на две ровные полосы. Конные повозки перевозили пассажиров, редкие машины добавляли еще больше грохота и без того шумному городу. Городовые присматривали за порядком, продавцы газет торговали остатками прессы, и Большой Гостиный Двор был полон покупателей. День неприсутственный, но главная улица города бурлила.

Мы ступали нога в ногу, от Бортникова буквально исходили волны уверенности и спокойствия и … достатка. Эта мысль окончательно меня отрезвила и успокоила.

– Что за дело вы обсуждали? Расскажете? – полюбопытствовала я уже безо всякой скованности.

– Расскажу, – он бросил на меня лукавый взгляд. – Правда, не уверен, что история эта подходит для ваших очаровательных ушек.

– Иван Петрович, – я укоризненно посмотрела на мужчину, – я служу в сыскной полиции.

Пока еще служу…

– И этот факт не делает мне чести, Маша, – он резко остановился. – Почему вы не хотите воспользоваться моим предложением? Я никогда не посмею упрекнуть вас, – проникновенно сказал адвокат.

В прозрачных глазах мужчины отражалось небо. Он смотрел с надеждой и ожиданием, и я вздрогнула. Некстати мне подумалось, что именно так смотрят на любимую женщину, предлагая ей руку и сердце.

– После окончания курсов Вы могли бы работать со мной.

Очнись, Мари!

Бортников в очередной раз предлагал мне оплатить обучение в Университете. Предложение это было более чем лестным. Только я не хочу зависеть от чужой благосклонности. Потому что всё равно зависима! Зависима от Алексея!

– Я …

И как же велик соблазн вернуться в прежнюю сытую жизнь… Что, если я соглашусь? Что, если воспользуюсь щедростью Бортникова?

– Может быть, позже….

– Как пожелаете, – он не стал настаивать. – Так что же, рассказываю? – Бортников попытался вернуть разговору прежнюю легкость.

– Конечно! – я поддержала его начинание.

– Фёдор защищал мужика, которого одна из ваших клиенток обвинила в изнасиловании.

– В изнасиловании? Хитро! – восхитилась я абсурдностью ситуации.

– Да-да. Истица утверждала, что подсудимый завел её в номер и там изнасиловал. Она желала получить компенсацию за нанесенную травму. Весьма внушительную, кстати.

– Еще и травму!

– Травму, – подтвердил Бортников. – Подсудимый же настаивал на том, что всё происходило по обоюдному согласию. Тут слово за моим коллегой: «Господа присяжные, – заявляет он. Если вы присудите моего подзащитного к штрафу, то прошу из этой суммы вычесть стоимость стирки простынь, которые истица запачкала своими туфлями». Проститутка вскакивает и кричит: «Неправда! Туфли я сняла!»*

Я расхохоталась.

– Вот примерно так и отреагировали присяжные, – довольно улыбнулся мужчина. – Подсудимого оправдали.

История предприимчивой проститутки позабавила меня. И смеялась бы я, наверное, еще долго, если бы не внимательный и странно серьезный взгляд адвоката.

– Когда вы улыбаетесь, вы похожи на ангела, Маша.

– Вы видели ангела? – шутливо спросила я.

– Видел, – он тонко улыбнулся, – однажды ангел вернул меня к жизни.

– Вот как? – я поежилась.

Весеннее солнце спряталось за тучами, и на улице снова стало зябко.

– Это лишь фигура речи, Маша.

Мы остановились у входа в парадную. Двор был непривычно тихим и пустым. Что-то зашуршало совсем рядом. Полосатая рыжая кошка выпрыгнула из подвала, подошла ко мне и потерлась о ноги.

– Здравствуй, Мурка, – улыбнулась я, наклонилась и погладила животное по выгнутой спинке. – Наловила мышей?

Она громко замурлыкала в ответ.

– Вижу, к вам по-прежнему ластятся все окрестные коты? – засмеялся Бортников, присел на корточки и приласкал кошку, чем несказанно меня удивил.

– Ластятся, – изумленно отозвалась я и перевела взгляд на рыжую кошку.

Мурка выглядела вполне довольной.

Иван Петрович хмыкнул, и я вдруг поняла, насколько он близко. Наши головы почти соприкасались, я видела и чуть отросшую щетину на его щеках, и длинные светлые ресницы, и несколько седых волосков на висках мужчины. Бортников заметил моё внимание и слегка прищурился. Я покачала головой, мол, задумалась. Мы одновременно потянулись погладить кошку и каким-то невероятным образом переплели пальцы в замысловатую фигуру.

Пошел снег. Белые хлопья медленно падали на землю и почти мгновенно таяли. Снежная вуаль накрыла наши плечи, украсила головы, запуталась на ресницах.

Мужчина еле слышно выдохнул, и теплое дыхание, превратившись в маленькое облачко пара, достигло моих губ. Это было почти поцелуем, и на миг мне захотелось, чтобы не было этого почти. Он будто прочел мои мысли и тыльной стороной ладони ласково провел по моей щеке, вытирая растаявшие снежинки. Я смотрела в голубые глаза Ивана и боялась пошевелиться.

Это было распутье. Я словно стояла на большом перекрестке и выбирала свою судьбу. Увидеть в старом друге отца мужчину, дать шанс себе и ему, сорвать оковы, надетые Алексеем, и начать, наконец, нормальную жизнь.

Вырвавшись из особняка Милевского, я получила не свободу, а лишь её иллюзию.

Может ли женщина позволить себе роскошь быть независимой? Или новый хозяин наденет новый ошейник?

От этой мысли я дернулась. Волшебный момент вмиг перестал быть таковым.

– Вы обветрили губы, Мария Михайловна. Целовались на ветру? – серьезный тон адвоката никак не сочетался с известной шуточкой.

Я высвободила руку.

– Вечером привезу вам мазь, – добавил Бортников, резко поднялся и ушел, не попрощавшись. Я осталась наедине с Муркой и недоуменно смотрела ему вслед.

– Что это было, киса, ты не знаешь? – спросила я у рыжей подружки.

Полосатая дворовая кошка фыркнула и убежала по своим кошачьим делам. Ей до моих вопросов не было никакого дела.

* История приписывает этот случай практике знаменитого адвоката Федора Никифоровича Плевако