Загадка Версальского дворца

1. Хранитель на все руки

Версальский дворец

Понедельник, 22 ноября 1999 года,

четверть девятого утра

Пенелопа несется со всех ног. Уже остались позади парадный вход в павильон Дюфура, ступени из серого камня, вход для служащих и хранителей музея, высокие белые панели, скрывающие лифт. Новое место работы, новое окружение, прилив энтузиазма; она с восторгом вдыхает морозный воздух.

Она приходит в музей очень рано, раньше остальных хранителей, но одновременно с секретарем директора Вокансона. Сделала крюк, чтобы поздороваться с охранниками, сидящими с другой стороны двора за деревянной стойкой в помпезном стиле Объединения национальных музеев[2]. Довольно неудобное помещение для службы охраны. Двор. Пахнет кофе. По утрам перед красной дверью грузового лифта балагурят пожарные. Никого из «научников» еще нет, даже тех, кто живет неподалеку. Пенелопа с улыбкой отказывается от кофе.

Южное крыло Министров; северное крыло; павильон Габриэля, павильон Дюфура, Мраморный двор. Вандрий сказал, что она мечется между кирпичными и каменными корпусами, образующими двор, как шарик в пинболе. Неясно, намеревался ли он сделать ей комплимент? Хотя она похудела. Она проводит весь день в офисе, уходит последней. Быстро учится: на новом месте всегда сперва чувствуешь себя самозванцем. Она это терпеть не может. Поклялась как можно быстрее пройти период адаптации. Между деловыми встречами поглощает описи коллекций, проглатывает четырехтомный каталог собрания живописи, книги по королевской мебели, заметки коллег-хранителей, отчеты о деятельности за прошлые годы, какие-то заумные статьи. Она стала этим заниматься два месяца назад, едва узнав о своем назначении. Читает мемуары графа де Тильи, малоизвестные воспоминания Феликса, графа д’Эзека, каждый вечер наугад раскрывает том Сен-Симона или письма принцессы Пфальцской[3], чтобы ощутить дух королевского двора. Преимущество подготовки к конкурсу, который ежегодно дает возможность трем или четырем выпускникам занять должность хранителя по специальности, именуемой «Государственные музеи»[4], – это умение работать с невероятной скоростью. А то, что воспринято свежим взглядом, иногда может произвести впечатление на старых специалистов, которые уже порядком подзабыли детали. Каждый день она обедает с новым сотрудником музея, ей хочется все узнать и со всеми познакомиться. Если бы эти знакомства не сопровождались плитками молочного шоколада, она бы вообще чувствовала себя замечательно.

Ежедневник Пенелопы через десять дней после выхода на новую работу в Версале похож на ведьмовскую книгу заговоров и заклинаний, чему соответствует, как ей кажется, ее всклокоченная шевелюра. У кого бы спросить адрес хорошего местного парикмахера?

Она здоровается с Мари-Аньес, которая сама причесана, как Мария-Антуанетта на эшафоте, и умеет фильтровать телефонные звонки с проворством первой придворной фрейлины. Запыхавшись, Пенелопа бросает взгляд на портрет Суффло. Что делает в вестибюле эта картина, изображающая архитектора Пантеона? Должно быть, остаток временной развески 1970-х годов.

Со вчерашнего дня Пенелопе отвели кусочек кабинета, телефон и двадцать процентов времени секретаря по этажу Ванессы, которая в 1991 году была провозглашена королевой Мирабель в Метце[5], о чем свидетельствует пожелтевшая газетная вырезка в застекленной рамке. Ванесса зарится на место Мари-Аньес. Все жаждут назначить встречу с Пенелопой. Новая рыбка в этом тихом омуте, где бурлят страсти, имеет большой успех у молодых и престарелых крабов, которые приползли все как один покрасоваться перед дебютанткой. Для новой квартиры ей уже предложили какой-то допотопный холодильник, парочку ковров, пластиковые табуретки. В день приезда она встретилась с любезно-отстраненным директором Алоисом Вокансоном, государственным советником и страстным библиофилом.

Ей пока не удалось свидеться с директором по науке, ее непосредственным начальником, главным хранителем Полем Даре, который, достигнув вершины своей карьеры, тихонько дожидается скорого выхода на пенсию. Он предоставил подчиненным полную свободу действий, редко появляется в Версале, живет в городской квартире с одной университетской дамой, преподавательницей химии из Сорбонны. Последние два или три года его практически невозможно увидеть в музейных залах. Сейчас он, как обычно, борется с собственным ревматизмом, добавляя к трехнедельному курсу лечения дополнительные общенациональные выходные. Вернется теперь только в начале января. Шушукаются о возможном преемнике.

Пенелопа легко поладила с хранителем, которому непосредственно подчиняется, месье Бонлароном – этакий добродушный король Бабар[6], способный перечислить по списку в любом порядке редкую мебель, находившуюся в Версале до Революции. За два года до пенсии он полностью раскрепостился и считает себя вправе открыто говорить все, что придет в голову, поскольку уже не может претендовать на место Даре. Он гордится, что «сумел вернуть» в Версаль заблудших овечек, как правило затерявшихся в коллекциях миллиардеров. На протяжении многих лет это создавало ему иллюзию общения с высшим светом; престижные знакомства могут хоть как-то компенсировать скромное жалованье. Руками в неизменных белых перчатках, чтобы не повредить драгоценные консоли[7], он изображает в воздухе жест, означающий полное бессилие, и резюмирует: «Вот до чего мы докатились».

Есть и другие: депрессивная хранительница Музея карет по прозвищу Пятое Колесо и два главных хранителя, которым Пенелопа, похоже, сразу же пришлась по душе. Первая – это дама с внушительным шиньоном на голове в форме бриоши: подобные сооружения из волос сегодня способны создавать лишь два-три парикмахера, которые обитают в Седьмом округе Парижа и добропорядочных приходах Версаля. Даму зовут Симона Рапьер. Бонларон из милосердия снабдил Пенелопу адресом парикмахерской «У Леонара» на улице Вьё-Версай – она старательно записала. Лучше умереть. Эта Рапьер сочинила целую серию книжек – розовые сопли в голубом соусе – про Марию-Антуанетту. Вот уже тридцать лет она носит те же очки в старомодной квадратной оправе. За глаза все называют ее Шиньон-Бриошь; прозвище подошло бы какой-нибудь милой старушке, а эта на самом деле – настоящая стерва.

Ее союзник – второй главный хранитель, сорока пяти лет, тоже постоянно отсутствует из-за разных легких недомоганий. Старается произвести впечатление, щеголяя в вышитых жилетах, и устраивает выставки вееров в Ламбине[8], муниципальном музее Версаля, мимо которого вечно проезжают, не останавливаясь, автобусы с туристами. Сейчас он готовит подборку золотых шкатулок, «которые не следует путать с табакерками», букетниц и флаконов-пистолетов[9] для духов. У него есть свои сторонники. Зовут его Огюстен де Латуй. Его дружок Бонларон заверяет, что «это имя не значится даже в справочнике аристократов-самозванцев».

Ряды хранителей поредели: две должности все еще остаются вакантными – одна в отделе живописи, другая в отделе скульптуры. Вот уже полгода никого так и не назначают. Все боятся, что министерство эти места заморозит. Весьма плодотворная тема для разговоров…

Список сотрудников замыкают реставраторы, которые хотели бы иметь такие же привилегии, что и хранители. В углу своей мастерской они вывесили принятую в некоторых странах «Хартию хранителей-реставраторов» – первый шаг к званию и должности. К счастью, по утрам, когда они приходят на работу, никто из них не приносит с собой оружия.

Этой священной гвардии противостоит всемогущий главный архитектор владений, неопределенное количество его заместителей, экскурсоводы, заведующие швабрами, смотрители, грозящие забастовкой, охранники, подчиняющиеся только комиссариату полиции, пожарные, размещенные в казарме, которая относится к мэрии (республиканское сооружение выше самого дворца), – вот нескончаемый список противодействующих сил… Архитекторы полагают, и небезосновательно, что если взглянуть на статьи бюджета, то именно они представляют подлинную власть в Версале: хранители здесь для того, чтобы расставлять цветы по вазам (чего они, кстати, делать не осмеливаются) и развешивать шторы на окна (в чем преуспели). Бонларон, завершая общую картину, которую он, зажмурившись, забавы ради набросал Пенелопе в первый же день, заключает вкрадчивым, на октаву выше обычного голосом:

– О них можно сказать то, что говорили о первых христианах: «Посмотрите, как они возлюбили друг друга».

Заглавные титры этого суперхита фигурируют в размноженной на ксероксе брошюре под названием «Структура администрации». У всех запечатленных на портретах стиснуты зубы, нахмурены брови и приоткрыты рты… Пенелопу внесли туда накануне, левый глаз у нее полузакрыт, точь-в-точь фельдмаршал Кутузов из советского исторического фильма, разъяренный тем, что с ним не посоветовались перед началом сраже-ния.

Сегодня она должна встретиться с Зораном, старым приятелем, хранителем из Центра Помпиду, который хочет представить ей проект, связанный с современным искусством; потом с промышленником из Китая, который намеревается стать меценатом; потом с Терезой де Сен-Мелуар, председательницей кружка легитимистов[10] из департамента Ивелин; потом заскочить к себе домой – должен прийти жуликоватого вида водопроводчик; потом отсидеть вместе с профессорами университета Сен-Кантен-ан-Ивелин на заседании оргкомитета коллоквиума «Европейское придворное общество в зеркале новой истории дипломатии»; и наконец, о счастье, ужин, с Вандрием!

Когда директор Версаля принял ее в своем роскошном, залитом зимним солнцем фонарном кабинете[11] на последнем этаже павильона Дюфура, ей сразу же стало ясно, что помимо скромных официальных обязанностей он поручает ей, в надежде разгрести завалы, все то, от чего отказались остальные коллеги. Вандрий сразу же это понял с высоты семейного лофта на площади Вогезов, который его папаша, «крупная шишка», удачно приобрел еще до реконструкции квартала Маре.

– Им просто потребовалась Козетта[12], прислуга на все руки. Они оставили за собой священное право приобретать мебель королевского происхождения, организовывать визиты кинозвезд инкогнито или выставки всяких безделушек, которые будут открывать королева Дании или Швеции, ежегодные гала-концерты ассоциации в защиту детей под эгидой мадам Жискар д’Эстен…[13] Я ходил туда, когда был маленький. Все эти заваленные мебелью салоны, эта роскошь – вырви глаз… да уж, можно повеселиться на славу! Я чуть не блевал на версальских вечерах от тошнотворной смеси духов «Шалимар» и приторного запаха нафталина, которым пропахли вытащенные из чехлов смокинги.

– А, так вот почему ты с тех пор редко выбираешься на приемы…

– Чтобы справиться со всей текучкой, приставучими посетителями и каторжной работой, провальными проектами, легитимистами, орлеанистами, бонапартистами, а также с современным искусством, которое все они дружно ненавидят, не говоря уже о рождественской елке и праздничном корпоративе для сотрудников, им потребовалась маленькая волшебница по имени Пенелопа.

Вандрий потрясающе судит обо всем, особенно о том, о чем вообще не имеет понятия, поскольку для своей еженедельной колонки читает подряд все журналы. Раньше он писал про телевидение, а теперь замахнулся на светскую хронику. Вот уже почти пять лет они вместе, хотя и не живут под одной крышей. Пенелопе нравится, что он, как заправский хроникер, научился описывать самые разные житейские ситуации.

Гениальный ход президента Вокансона состоял в том, что он придумал должность хранителя по тканям. Еще один хранитель в штате – это победа, и Пенелопу приняли триумфально. Молодая женщина, излучает радость и энергию, носит очки на голове, как обруч, а они выглядят, как диадема, словно она въезжает в Версаль в карете, запряженной восьмеркой лошадей: ни дать ни взять мадемуазель де Лавальер[14] на празднествах Услад Зачарованного острова[15], Мария Анжелика де Скорай де Руссий, мадемуазель де Фонтанж[16] во времена своего мимолетного блеска. Бедные ее коллеги даже не подозревают, что по стойкости и выдержке Пенелопа не уступит мадам де Ментенон[17]. В Версале нужно продержаться долго. Пережить всех. Что прекрасно сумел Людовик XIV, опираясь на свою старую камарилью.

Пенелопа довольна, что должна подчиняться хранителю мебели и автору двух справочников Бонларону, который, к изумлению коллег, носит шелковые гольфы и «всегда готов дать себя распять, лишь бы оказаться рядом с Христом». Разумеется, он сам и преподнес ей эту проверенную временем светскую шутку. Он настоял, чтобы Пенелопа попробовала выдержанный виски, который он прячет в шкафу: именно эта деталь окончательно убедила Вандрия, что общаться с Бонлароном не зазорно. Дорогие напитки – единственная доступная ему роскошь: пиджаки у него еще большей выдержки, чем виски, рубашки давно непригодны для носки, а курит он самые дешевые сигареты.

Пенелопа варит себе кофе. В Версале нет автоматической кофемашины. Горячая вода просачивается через бумажный фильтр. Пенелопа переливает результат этой алхимической операции в точную копию чашки Марии-Антуанетты, изготовленную для молочной фермы замка Рамбуйе[18], – подарок Севрской мануфактуры. Легенда гласит, что ее отлили по форме груди королевы, чашка-грудь. Грудь-чашка, говорит себе Пенелопа, в восторге от своего нового статуса.

В эту минуту звонит Вандрий:

– Подтверди, что я первый звоню на твой новый номер! Ты что, с ума сошла и заявилась на работу в такую рань? Не приучай их к этому!

– А ты сам ведь никогда не вставал раньше девяти! Заболел, что ли?

– Я прежде всего телепат – почувствовал, что тебе нужно со мной поговорить. Ошибся? Ну что, устроилась? Они соизволили отодвинуть три стопки книг, а на их место водрузили допотопный, видавший виды компьютер?

– Пришлось притащить свой. Тут полная компьютерная нищета.

– Ты купила оранжевый холодильник, который тебе предлагали? Я бы согласился. Винтажные прибамбасы – это круто! У меня для тебя фантастическая новость, но не по телефону. Меня сегодня утром поставили на прослушку в целях безопасности. Короче, взяли под особую охрану, это закон.

– Под особое наблюдение? Это что, из психушки?

– Подразделение охраны высоких должностных лиц, цитирую слово в слово, сам я тут ни при чем. Элитное подразделение…

– Могу себе вообразить.

– …которое подчиняется Министерству внутренних дел, потом объясню. Если я приеду к чаю, ты освободишься?

– Приезжай. Только без персональной охраны.

– Хорошо, я от них оторвусь. Ради тебя. Ты меня просто не узнаешь. А если я приеду пораньше?

2. Труп в бассейне

Версальский парк

Понедельник, 22 ноября 1999 года,

то же утро, около половины девятого

Ворота открываются минут на десять раньше положенного. Барбара входит в парк одна, нахлобучив наушники. С тех пор как она уехала из Кливленда и обосновалась в этом старинном доме в Версале, на краю парка, она каждое утро совершает часовую пробежку. По аллее Шалунов[19] к бассейну фонтана Латоны[20], ее любимому, потом вдоль Зеленого ковра[21] к Трианонам. Она пробегает по аллее Овец[22], минует ворота Версальцев[23] и направляется к своему дому. Иногда она завтракает в гостинице «Трианон-Палас», где всегда останавливалась до того, как решила перебраться в Версаль. Эта спортивная прогулка занимает у нее час, иногда два, если задерживаться перед статуями. У нее привычка обегать раз десять вокруг фонтанов для разминки и только потом переходить к растяжке. Ее сопровождает королевская музыка сэра Эдварда Элгара[24] – «Торжественные и церемониальные марши».

Спускаясь по лестнице, ведущей от партеров к пруду, она замечает, что на поверхности воды плавает какой-то огромный предмет. Бортик сбоку покрыт грязью. Мох отстал от края сантиметров на пятьдесят. Дождя этой ночью не было. Черная зеркальная гладь. Статуи находят эту воду такой грязной, что не желают в ней отражаться. Барбара на мгновение останавливается у подножия лестницы, потом подходит ближе. Между дном и поверхностью колышется какой-то темный силуэт: утопленник.

Она закатывает рукав, погружает руку в ледяную воду. Ей не удается дотянуться до тени, которая, казалось бы, совсем близко. Для этого нужно войти в воду. Она не решается. Рука закоченела от холода.

Она пытается успокоиться, но дрожит все сильнее и сильнее. Ноги подкашиваются.

Кричать она не может. Только открывает рот. Ложится на землю. Тело сотрясается в конвульсиях. Она не хочет больше видеть этот фонтан, эту грязную воду. Она пытается дышать ровно, но дрожит еще несколько минут. Садится на землю.

В пустом пока парке никто не заметил того, что произошло. Возможно, тело находится здесь со вчерашнего дня.

Мужчина, женщина? Трудно сказать; она различает на поверхности что-то вроде коричневого мешка – вероятно, плащ; довольно короткие черные волосы. В наушниках гремит «Болеро» Равеля. Барбара из последних сил взбегает по лестнице. Наскоро обтирает лицо маленьким полотенцем, которое всегда набрасывает на плечи.

Барбара, задыхаясь, стоит перед охранником. Фарид только что допил свой кофе. Она улыбается ему, решив не сдаваться, показать, что она сильная, а заодно испытать свое обаяние: по словам хирурга, последняя операция омолодила ее на добрых пятнадцать лет. Эдмон, более опытный, чем Фарид, в вопросах безопасности, соглашается последовать за этой дамой без возраста, в спортивном топе и белых кроссовках «Найки».

Возле Латоны ни души, утренние бегуны еще не появились. Эдмон говорит спокойно. Он вызовет полицию. Флики оцепят территорию, поставят барьеры и натянут желто-белые ленты. Потом приедут пожарные. Ну и «скорая помощь», хотя уже поздно.

Барбара говорит по телефону, сидя на ступеньках розового мрамора. Слышна сирена. Она ждет пожарных, улыбаясь своими новыми зубами. Фарид дал ей одеяло.

Она звонит отцу Бруну, священнику, который крестил ее в прошлом году в Кливленде. Благодаря его связям ей удалось найти этот дом в Версале. Этому проповеднику она обязана своей новой жизнью, второй молодостью. А также своими успехами, о которых она остерегается рассказывать духовному наставнику. Сегодня утром она видела нечто невероятное. У нее судорогой свело мышцы, такое с ней впервые. Она должна рассказать ему.

Пытаясь прийти в себя, она думает о своем красивом версальском доме, старается не вспоминать об утопленнике в воде, совсем рядом. Мысли об интерьере нового дома действуют успокаивающе: именно такую французскую мебель она хотела. А современные фотографии она привезла из Кливленда: дорожные развязки, снятые с высоты птичьего полета, все эти миры, наложенные друг на друга. Она только что прикоснулась к мертвецу. Ее будут допрашивать как свидетеля. Лейтенант полиции говорит, что она может идти. Он заглянет к ней сегодня или завтра. Все эти переживания ни к чему женщине ее возраста. Ей нужно помолиться в тишине.

3. Утренний дозор

Версальский дворец, покои королевы

Понедельник, 22 ноября 1999 года,

около восьми утра

Утренний дозор – вовсе не картина Рембрандта[25]. Для Больших апартаментов со служебными коридорами, потайными лестницами и внутренними кабинетами[26] требуется всего один персонаж. Сперва ритуальный маршрут: салон Геркулеса, салон Венеры, салон Дианы, салон Марса, салон Меркурия, салон Аполлона, салон Войны, Зеркальная галерея, салон Мира, спальня королевы… Анфилада личных покоев, кабинет Часов, кабинет Собак, столовая Возвращения с охоты, апартаменты мадам Дюбарри[27], мадам де Помпадур, месье де Морепа[28]. У охранника ключи и привилегия все проверить.

За окнами ночь медленно покидает парк. В этот час никто никогда не видит Версаль. Медар превращает обход в медленный и изящный танец. Ритуал шамана. У входа в Угловой кабинет он тихо напевает что-то то ли из Люлли[29], то ли из Генсбура[30]. Проходит мимо остекленных коробов, которые защищают некоторые двери, – на них видны отпечатки жирных пальцев. Свет люстры в кабинете Часов отбрасывает на потолок отблески, как в аквариуме. Медар рассматривает трещину – карниз смещается, особенно когда воздух влажный. Вот что бывает в домах без подвалов. Он идет не торопясь. Считает шаги. Холодно. Он главный герой в фильме, который никто не снимает.

Эти утренние минуты – счастье его жизни. Он любит каждую стену, пронизывает взглядом перегородки, разговаривает с декоративными панно над дверями, со шторами. Рассказывает себе истории. То он король, а то месье де Монтеспан[31], «великолепный рогоносец», то Мольер, а то Расин. Он громко декламирует, чтобы было слышно деревянным панелям, первую сцену «Британика»: «Без свиты по дворцу бесшумной тенью бродит…»[32] – и слова проникают прямо в стены. Одна фраза, не больше, чтобы посмаковать звучание. На это уходит не много времени, никто никогда не узнает. Ему хочется, чтобы слова отдавались эхом, будто ноты утраченной пьесы, сыгранной на старинной виоле. Пересмешки паркета, лязг петель – двери, которые иногда поворачиваются, а иногда застревают, тоже участвуют в концерте.

Не хватает пламени в камине, оплывших свечей вчерашнего празднества, цветов и ароматных трав, запахов конюшни на сапогах. Не хватает королевских гончих и армии котов, вольеров Мраморного двора и клеток с канарейками, летучих мышей, мечущихся, как молнии, под сводами капеллы. Без животных Версалю недостает жизни. Целый час Медар ласкает и холит старый дворец, своего закадычного спутника, и тот ржет и бьет копытом, радуясь, что его так привечают.

Вот Медар в «спальне», в покоях королевы. Мягко касаясь, он открывает и закрывает балюстраду из золоченого дерева, даже не глядя на монументальное ложе, украшенное шелковым покрывалом, заново сотканным в Лионе «по оригинальным эскизам», чем утешаются ностальгирующие. Это Версаль для туристов. Медар ненавидит этот корабль с невидимыми мачтами, такелажем из чересчур ярких тканей, увенчанным белыми плюмажами, вырванными у несчастных страусов, которые даже не мечтали о столь благородной страусиной миссии. Он наблюдал, как изготавливали балдахин, от которого так и веет новоделом. Смех, да и только. Его больше трогают залы, которые никогда не перекрашивали, никогда не трогали. Вот если бы могли воссоздать вовсе не ткани, а радость охоты, дичь, сваленную у стен дворца, процессии, запах ладана и горы мусора. Медар поворачивает овальную ручку потайной двери, скрытой в стене между колоссальной «кроватью с прикрепленным к потолку балдахином», защищенной пластиком от всевозможных брызг, и «шкатулкой для драгоценностей», махиной из красного дерева, отделанной перламутром и золоченой бронзой.

Экскурсоводы просто обожают эту узкую створку. Медар срывается на фальцет: «Через эту незаметную дверь, обитую шелком, расшитым розами, сиренью, лентами и павлиньими перьями, в октябре тысяча семьсот восемьдесят девятого года, когда парижский народ ворвался во дворец…» Туристы трепещут.

Когда после первого потрясения, к которому особо склонны американки, заходишь в королевские покои, именно эта дверь и бросается в глаза. Возможно, потому, что во всех фильмах про Марию-Антуанетту и в бесконечных документальных сериалах про «тайны Версаля» ее показывали несчетное количество раз. С наружной стороны она обтянута шелком, украшена золоченой резьбой, а с внутренней это простая деревянная панель, как жилище обедневшего дворянина из Пуату, сработанная году в 1780-м.

Отсюда осмотр переходит «за кулисы». Медар попадает в личные апартаменты Марии-Антуанетты. Сначала проходная комната, которая ведет на крошечную лестницу. Тут приходится открыть дверь очень длинным ключом, увенчанным флероном[33] весьма примитивного, почти детского рисунка, так называемой «отмычкой королевы», как начертано пером на старинной прямоугольной этикетке. Это вход в зачарованное царство, которое мечтали увидеть многие придворные. Медар отпирает дверь «кабинета задумчивости», места уединения, оснащенного всеми удобствами, которые так волнуют историков-бытописателей, специалистов по смывным устройствам. В одно из этих мест, сделанных на английский манер, по приказу Людовика XVI была даже проведена проточная вода. Медар смеется, чувствуя, что и у него здесь возникает желание удовлетворить некоторые утренние потребности. Ну ты даешь, старина, уж потерпи. Он смотрит на деревянное очко. Похоже, что механизм до сих пор работает. О таких деталях он знает больше, чем многие хранители, например эта новенькая, малышка Пенелопа Брёй. Может, она и успешно выдержала свой конкурс, но ничегошеньки не смыслит в подлинной жизни Версаля. Эти хранители строят из себя экспертов, вещают с уверенным видом. Медар их терпеть не может. В сущности, все это несправедливо. Он знает гораздо больше их всех, набрался за столько времени.