Загадка Версальского дворца

4. Лишняя мебель

Версальский дворец,

Малые апартаменты королевы

Продолжение

Медар смотрит на этот невероятный стол, который выглядит здесь так же неуместно, как космический корабль, рухнувший на поверхность мертвой планеты. Место падения: Версаль, парковка для орбитальной космической станции XVIII века. Этот предмет вытянул свои тонкие антенны между двумя креслами в том же стиле, возле арфы той же работы и комодом работы Ризенера[38], украшенным тремя севрскими вазами с китайскими мотивами – дружественный кивок. Наверное, Медар был бы не менее поражен, если бы этот двухъярусный стол с невысоко закрепленной проножкой[39] приземлился на его глазах где-то на блошином рынке Сент-Уэн среди пластиковой мебели семидесятых. Зимний мираж. Одно из кресел – телеуправляемый робот, который мог бы самостоятельно передвигаться по поверхности Марса, – слегка повернуто к столу. Словно кто-то написал записку и только что встал.

Медар подходит к этому лишнему предмету мебели, появившемуся здесь ночью. Он абсолютно уверен, что накануне, когда он совершал обход сразу после закрытия музея в 18:30, стола здесь не было. Вся здешняя мебель, после того как ее где-то нашли, приобрели, купили на аукционе, пользуясь преимущественным правом музеев, или получили в дар по завещанию, тут же демонстрирует непредвиденное свойство: неподвижность. Летающие столы выглядят подозрительно. Новый экспонат такой ценности, такого качества был бы настоящим событием, ценным приобретением. Медар узнал бы о нем от хранителей: в их тесном семейном версальском кругу все в курсе его интереса. Лучше такое, чем кража или труп. В любом случае.

Медар берет себя в руки. Смотрит на стол. Незваный гость. Но это шедевр.

Он вспоминает лицо девчушки, пробегающей среди группы воинов на картине Рембрандта в Рейксмузеуме в Амстердаме. Она заблудилась среди «Ночного дозора», но не выглядит испуганной. Медар любит к месту и не к месту приводить названия картин или цитировать стихи, что раздражает Фарида и Эдмона. Он им сейчас, во время перерыва, расскажет о явлении стола. Лицо девочки, что оказалась там случайно и бежит среди суматохи, это розовое платье, которое не забыл художник, нелепая деталь, в ней заключена вся тайна. Так же этот хрупкий стол из редкого дерева, такой подлинный и в то же время совершенно призрачный.

На прошлой неделе Медар по-настоящему испугался. Когда он вернулся с работы, его девочки, настоящей, не рембрандтовской, – впрочем, в детстве его Эстер была немного похожа на маленькую фею с картины, – вопреки обыкновению, дома не оказалось, хотя обычно она всегда готовит ему ужин. И оголодавшая кошка бросилась к нему. Медар утешил ее, открыв консервы. Он знал, что тем самым дает себе короткую передышку. Потом он принялся искать дочь. Она куда-то ушла. Он вообразил, что она решила сбежать из дома, бросить его, что не хочет больше с ним жить. Можно запаниковать из-за пустяка, из-за какой-то глупой песчинки, попавшей в механизм. Его дочь никогда не отличалась робостью, он воспитал ее так, чтобы она могла противостоять чему угодно, несмотря на свою неполноценность. Час спустя она вернулась. Медар не стал ее расспрашивать. Не осмелился.

Медар подходит ближе, поглаживает инкрустированную поверхность – цветы, фрукты, деревья, ветви. Поскольку еще никого нет, этот новичок, этот нежданно возникший стол будет принадлежать только ему. На две-три минуты. Медар поворачивает крошечный бронзовый ключик на передней панели, раздается щелчок хорошо смазанного замка, он открывает ящик – пусто. Медар запускает руку внутрь, нежно поглаживает дно. У него нет характерного запаха старых драгоценных пород дерева. Пахнет чем-то другим: какой-то неясный аромат, который был бы тошнотворным, будь он посильнее.

Над ящиком выступают две позолоченные бронзовые детали, указывая на что-то необычное. Медар тянет их на себя, высвобождая панель, которая скользит вперед над открытым ящиком и подгоняется к основной столешнице. Он любит мебель со скрытыми механизмами: бюро с цилиндрическим механизмом для поднятия крышки, шкафы с двойным дном. Таким образом, поверхность стола увеличилась, появилась своего рода трансформируемая конторка, столешница, обтянутая зеленой кожей. Он проводит пальцем по этой потемневшей от времени коже, нащупывает шарнир. Столешница поднимается, как наклонный пюпитр. Медар регулирует угол наклона, ликует. Да, несомненно, это королевская мебель, здесь явно скрыты другие секреты, которые он еще не обнаружил.

Он ложится на пол, чтобы посмотреть на столешницу снизу – есть ли там какая-то печать, подпись краснодеревщика или клеймо, черное на светлом дереве, указывающее, в какую королевскую резиденцию была поставлена эта мебель.

Медар прислушивается. Только что пробили часы. Их тиканье, похоже, звучит вдвое чаще с того момента, как он подошел к столу. Медар задерживает дыхание. Где-то скрыт второй часовой механизм? А вдруг это бомба, как та, которую в 1978 году взорвали в Военной галерее борцы за автономию Бретани? Он застывает на месте. По его лицу стекает и падает на паркет капля, потом вторая – на щеку. Он их вытирает. Смотрит вниз: коричневое пятно на паркете. Поднимается и садится на корточки. Начинает ровно дышать, не шевелясь. Под столом, как раз под выдвинутым ящиком, возникает новая, почти незаметная капелька.

Он наклоняется, подставляет ладонь, принюхивается. Ему знаком этот запах.

Письменный стол XVIII века истекает кровью.

5. Визит китайского императора

Версальский дворец

Понедельник, 22 ноября 1999 года,

около половины десятого утра

– Мадемуазель Брёй, вас срочно вызывают в Малые апартаменты королевы, Медар позвонил по мобильному. Там какая-то катастрофа. Месье Бонларон пошел туда, всех подняли на ноги. Похоже, в парке тоже что-то случилось, но что именно, мне не сказали. Мне и без того хватает, за глаза и за уши…

– Катастрофа? Попозже, Мари-Аньес, минут через двадцать. Мне нужно срочно бежать к архитекторам.

– Не забудьте, у вас встреча в десять тридцать в кабинете директора с месье Делонклем, генеральным директором компании «Наследие плюс»[40]. Вы спрашивали адрес парикмахера, я для вас записала…

Очередной салон, от которого лучше держаться подальше… У Пенелопы нет времени задерживаться. Ее друг Зоран опаздывает – наверное, не решился припарковать свою колымагу в парадном дворе. Она сначала примет «китайца». Современное искусство пропустит вперед Империю знаков[41].

Ей приятно показывать Зорану Метивье Версаль в понедельник – день, когда музей закрыт для посетителей. Они вместе учились в Школе сохранения национального наследия. У него живой ум, черный костюм и черная рубашка, очки в прямоугольной роговой оправе, как у берлинских галеристов. Он был самым блестящим на их курсе, номер один при поступлении, закончил первым. Хорошо ладит с Вандрием. Они часто обедают вместе. Вандрий строит из себя крупного репортера, Зоран отвечает ему на жаргоне музейщиков, а Пенелопа подсчитывает очки. Зоран непрерывно хохочет. В их профессии такие люди встречаются редко. Пенелопе это нравится, поднимает настроение. Правда, некоторых раздражает. Во время каторжной учебы в Школе – суровая расплата за триумфальное поступление, – оказавшись вдвоем с Зораном на стажировке в отделе управления культурой департамента Ду, они три месяца отравляли жизнь местной библиотекарше – старой деве из Безансона, которая отвадила всех читателей. Зоран прозвал ее Пещера Ласко-1[42].

Первым в это утро ей позвонил главный архитектор. Им нужно обязательно встретиться. Хранители Версаля воспринимают архитектора и его подчиненных как неуправляемую силу. Эти одержимые, готовые воссоздавать лестницы там, где их отродясь не бывало, или реконструировать временно существовавшие исторические планировки, даже не задаваясь вопросом, почему при Людовике XV, спустя два года после того или иного переустройства, сочли за благо от него отказаться. На этой неделе им пришла в голову мысль восстановить «летающее кресло», нечто наподобие лифта на ручной тяге между двумя этажами. Есть чем заняться. В запасниках сохранился изъеденный жучком образец, который они собираются скопировать… В каменной кладке обнаружили две или три пусто́ты, по которым двигались «кресла». Благодаря рвению этих энтузиастов Версаль готов превратиться, как в эпоху королей, в нескончаемую стройку.

Лу Маофэн вступил в контакт именно с ними, а не с хранителями или директором, как предписано. У этого человека сомнительная репутация. В Министерстве культуры встречаться с ним отказались. Он бывший хунвейбин. Лу (пишется как Лю) – не настоящая его фамилия. Он слывет одним из самых немыслимых нуворишей на планете. На Западе его пока никто не знает. Он опустошает недра Африки, а это не так на виду. Ничего удивительного, что в конце концов он объявился в Версале, куда до него наведывались и другие авантюристы. У архитектора не было времени подробно рассказать все Пенелопе, он только упомянул о проекте, который мог бы принести целое состояние – разумеется, в бюджет Версаля.

Она выходит из своего кабинета на втором этаже в коридор, заставленный книгами, изящной мебелью красного дерева в стиле Луи-Филиппа: стульями со спинками, украшенными пальметтами, и конторскими креслами, обитыми темно-зеленым сукном, затем через дверь павильона Дюфура попадает во двор, пересекает его по диагонали к северному крылу Министров. Бастион архитекторов занимает донжон напротив. Версаль очень красив в холодную погоду. Пенелопе хорошо. Она дышит полной грудью. Ее жизнь меняется, она это чувствует. Она еще не знает, что уготовил ей этот антураж. Она улыбается.

Со снисходительным уважением она бросает взор на конную статую Людовика XIV. С тех пор как здесь не ездят верхом, мостовые безмолвствуют. Если послушать этих сдвинутых архитекторов, статуя, установленная в центре, где сходятся перспективы времен Луи-Филиппа, должна покинуть двор и уступить свое место воссозданной парадной решетке, соединявшей в XVIII веке павильон Габриэля и павильон Дюфура, только вот архитектор Дюфур работал в начале XIX века, когда решетка Старого режима осталась лишь воспоминанием. Иными словами, в папках дремлет проект никогда не существовавшего фасада Версаля XXI века – решетка должна была опираться на здание, построенное гораздо позже. Новодел, прекрасно приспособленный для нынешнего разделения потоков посетителей на купивших и не купивших билеты, – идея неплохая. И начальство явно захочет, чтобы эту авантюру профинансировали китайцы, – а что еще можно ожидать? Пенелопа не отступит, взбудоражит Бонларона и Шиньон-Бриошь, поднимет на ноги Вокансона и невидимку Поля Даре во время его лечения на водах в Даксе! Столь абсурдный проект не имеет права на жизнь. Хранители дадут отпор архитекторам.

Когда главный архитектор Тьерри Гранже посещает стройку, он стремится выглядеть как крутой профессионал. Поскольку постоянно носить каску и защитную обувь невозможно, он довольствуется рубашкой с коротким рукавом и красным галстуком. Грубые ботинки а-ля сельский священник придают ему абсолютно дурацкий вид – долговязый увалень, попавший под дождь во время паломничества студентов в Шартр[43]. Пенелопа думает о своем собственном денди – Вандрий в костюмах от Пола Смита и кожаных лимитированных кроссовках «Суперга», купленных в Сохо. Вот бы он повеселился!

Звонит телефон. Тьерри Гранже недовольно хмурится. Он протягивает Пенелопе левую руку, снимает трубку, говорит по-английски. Пока Пенелопа поднималась по лестнице на встречу с китайцем, тот все перепутал и заявился в помещение хранителей в павильоне Дюфура. Секретарь директора попросила его подождать, и теперь он, разумеется, пышет гневом. Потенциальный меценат никогда не должен ждать. Пенелопа и Гранже спортивным шагом пересекают двор в противоположном направлении, даже не удостоив взглядом Людовика XIV, чья судьба висит на волоске.

Месье Лу ожидает их в маленькой гостиной с красными креслами, служащей приемной при кабинетах дирекции. Мари-Аньес утратила контроль над происходящим.

На полу, засунув голову в камин, лежит китаец и кричит.

Черная футболка, дешевый готовый костюм, но ремень от «Дольче и Габбана» – верх шика китайских нуворишей, любопытно. При этом молодая женщина, которая стоит возле него, говорит по-французски. Это переводчица, одетая в синюю блузу времен Мао. Она переводит его вопли:

– Месье Лу желает знать, почему этот камин поддельный. В нем нет дымохода. Им нельзя пользоваться. Он всего двадцать пять сантиметров глубиной. В замке месье Лу в Китае все камины будут действующими. А здесь, в Версале, неужели все фальшивые?

Пенелопа не знает, что ответить. Этот камин – позднее украшение интерьера, приставленное к стене. В довершение всего на него водрузили жуткого вида часы и по бокам две чудовищные зелено-золотые вазы.

Китаец уже разворачивает свои чертежи на круглом столе. За́мок, который он собирается построить в окрестностях Шанхая, будет выдержан во французском духе. Фасады демонстрируют унылые стены, крутые скаты крыши, крытые шифером. Ничего общего с Версалем: Лу хочет массивный укрепленный дом, окруженный рвом, большой двор…

Гранже в восторге:

– Потрясающе, экспериментальная стройка, мы сможем связать ее с археологическими раскопками Парадного двора, которые были запланированы много лет назад, но постоянно откладываются из-за нехватки средств. Нынешнее правительство не проявляет особой щедрости к нашему бедному Версалю. Это не входит в их понимание культуры.

– Раскопки?

– Да, Пенелопа, но, к несчастью для тебя, это не имеет отношения к египтологии…

Она мрачнеет. Быстро же этот мелкий царек перешел на «ты».

– Это будут раскопки, которые расскажут нам о первом Версале. У месье Лу возникла блестящая идея: воссоздать первый дворец. Охотничий павильон Людовика Тринадцатого, до того как он оброс пристройками.

В кабинете секретарши слышны раскаты смеха Зорана Метивье. Дверь открыта. Пенелопа обнимает его, но не представляет ни китайцу, ни архитектору, ни переводчице.

– Зоран, иди посмотри! Современное искусство в Версале – это прежде всего архитектура. Посмотри, с какой легкостью можно заново построить дворец. Представь себе, что по желанию можно было бы восстановить боскет[44] Трех фонтанов, Водный театр, или даже лабиринт, разрушенный при Людовике Пятнадцатом, или же мифический фарфоровый Трианон…

– Это очевидно, – перебивает ее Тьерри Гранже. – У нас сохранились планы, акварели, гравюры, нужно только финансирование. Три фонтана были сооружены «по рисункам короля», без статуй, это было бы несложно воспроизвести. Представляете, какой успех у публики!

– И восстановить, как бы сказать… холм времен Генриха Четвертого с прилегающими к нему болотами? И немного ландшафтной архитектуры?

– Зоран, перестань. Я вас не познакомила. Тьерри, это месье Метивье из Центра Помпиду, он был куратором выставки дадаистов.

Уже полминуты из кабинета Мари-Аньес доносятся новые крики. Дверь открывается, секретарша показывает жестом, что она уже на пределе. Пенелопа не знакома с человеком, который заходит, внося с собой дуновение ледяного воздуха с улицы. Главный садовник похож на придворного былых времен, галстук-бабочка ярко-синего цвета в белый горошек – принадлежность к организации «Аксьон франсез»[45], резиновые сапоги марки «Эгль»[46].

– Президент недоступен, директор принимает грязевые ванны, мне нужно срочно связаться с кем-то из хранителей. Это вы новенькая, Пенелопа Брёй? И с вами тоже, месье Гранже, мне нужно срочно поговорить, раз уж Господу было угодно послать вас сюда…

– Хорошо, говорите, что случилось?

– Одна американка обнаружила труп в бассейне фонтана Латоны. Не уверен, что это смерть от гипотермии.

6. Правда о чудесах

Сен-Кантен-ан-Ивелин

То же утро

Завтра вечером, 23 ноября, настанет ее черед. Каждый год в годовщину Ночи озарения, когда был обращен Блез Паскаль[47], собираются друзья отца. Эстер знает, что ей предстоит быть в центре внимания.

Она гладит длинную белую рубашку. В эти дни ожидания квартира в Сен-Кантене пустует. Эстер больше не смотрит из окна их панельной многоэтажки – социальной квартиры, в которой они живут уже десять лет. Их собственную, парижскую на улице Гей-Люссака, пришлось продать. После смерти матери отец захотел жить поближе к Версалю. Мать никогда не говорила, что Эстер «не такая, как все» или «инвалид».

Их кошка Токката начинает мурлыкать. Отец любит кошек. Она тоже. Эстер много читает. Сегодня утром она прочла несколько страниц из «Правды о чудесах», в красивом переплете XVIII века. Потом взяла Библию в переводе Леметра де Саси[48] и карманное издание «Мыслей» Паскаля. Она не все понимает, но потихоньку разберется. Самое большое для нее удовольствие – переворачивать страницы книг из домашней библиотеки. Некоторые принадлежали еще деду ее отца. Она может целыми вечерами разглядывать гравюры. Всматривается в каждую деталь. Она уже участвовала в одном ритуале вместе с кузиной. О месте встречи всегда сообщают в последний момент.

Честь читать выдержки из «Мемориала» выпадет другу отца, с которым она не знакома, – те несколько фраз, которые Паскаль написал, чтобы не потерять воспоминаний о ночи, изменившей его жизнь, а потом хранил до самой смерти, вшив этот листок в свой камзол. Эстер знает эту страницу наизусть с тех пор, как научилась читать. Больше всего ей нравятся слова «слезы радости»[49], «источник воды живой»[50], она чувствует, как они оживают.

Ее отца очень любят в кругу верных янсенистов. Медар все для них организует. Ей придется снять одежду. Они должны будут приготовить шпаги. Эстер знает, что и на этот раз с ней ничего не случится. Она не почувствует боли. Крови не будет. Она искупается в источнике живой воды. Она повторяет про себя эту фразу. Она счастлива, что не придется возвращаться в «специализированное учреждение», где ей пришлось провести целый год. Она улыбается, думая о той ночи, когда она перестанет быть собой.

7. Столы XVIII века бывают вездесущими

Версаль

То же утро

Вандрий доволен новой машиной «MG»[51]. Он несется на огромной скорости. Включил музыку: «Poison» Джей-Джея Йохансона[52]. Сегодня утром он больше часа плавал в бассейне клуба «Racing». Ощущает себя олимпийцем. Вихрем проносится по тоннелю Сен-Клу. Дальше по обеим сторонам дороги тянется лес: вернись сюда друзья Людовика XIV, они удивились бы, увидев, какая брешь образовалась в их мире. Вандрий целую вечность не был в Версале.

Он не думал, что такое может произойти с его отцом, и так неожиданно. Он и раньше виделся с ним нечасто. Это назначение позабавит Пенелопу. Начинается новый период их отношений. К счастью, она теперь живет ближе. Как раз в тот момент, когда он стал интересоваться романским искусством: они проводили выходные в Турню, Конке, Мон-Сен-Мишель. Что ж, тем лучше. Версаль с его позолотой нагоняет на Вандрия тоску. Он любит сам себе противоречить. На прошлой неделе он заявил Пенни:

– Финтифлюшки, побрякушки, завитушки, страусовые перья – не понимаю, как это можно вынести… Через десять минут начинается приступ аллергии – здесь еще почище, чем в императорском люксе отеля «Ритц». Помнишь, какая там безвкусица?

Пенелопа передала китайца и его не слишком любезную переводчицу стажерке, прошедшей выучку на улице Мишле, в Институте искусств Сорбонны – пусть покажет им библиотеку, где хранятся подлинные чертежи и планы первого Версаля. Стажерка – вот нахалка! – спросила у китайца, кем он работает. Месье Лу ответил глуховатым голосом, что он создал сеть ресторанов быстрого питания. Он король куриных ножек в кисло-сладком соусе или «с пятью пряностями» в вакуумной упаковке, уточнил он, поклонившись. Студентка, осмелев, говорит, что Версаль – своего рода китайский дракон. Переводчица отвечает, словно в благодарность за комплимент:

– Да нет же, это скорее набор матрешек – Людовик Тринадцатый в Людовике Четырнадцатом, Людовик Четырнадцатый в Людовике Пятнадцатом… Один дворец в другом.

Месье Лу перебивает ее – правда, не уточнив студентке в красном свитере, что во время культурной революции его жертвами были отнюдь не куры. Он хочет вернуться в настоящий Версаль. Если бы ему в руки попали подлинные документы, он, вероятно, мог бы воссоздать Версаль начала царствования Людовика XIV. Он еще не совсем определился. Ему хотелось бы увидеть как можно больше архитектурных планов. Он ищет самый совершенный план, план идеального Версаля. Он готов отдать за него целое состояние. Пенелопа смотрит, как они исчезают в глубине коридора.

Она также отпустила архитектора, от которого зависит работа фонтанов, и садовника – тот пошел переговорить с полицейскими у фонтана Латоны. Садовник хочет восстановить первоначальную систему водоводов, пускать воду под умеренным напором за счет естественного уклона, как было при Короле-Солнце; архитектор же собирается включить фонтаны на полную мощность насосами, по замкнутому циклу, рискуя отравить воскресную публику вонью и взорвать все через несколько лет. В итоге они без конца спорят.

Пенелопа не испытывает ни малейшего желания идти смотреть на труп. Наверняка самоубийство, такое часто случается в местах, притягивающих туристов. Эйфелева башня даже заключила договор с прессой, чтобы журналисты как можно реже упоминали о самоубийцах.

– Ты бы хотел, Зоран, закончить свою жизнь у фасада Зеркальной галереи, погрузиться в воду вместе с колесницей Аполлона с последними лучами величественного заката?

– А вдруг это убийство?