Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна

Введение

Настоящая работа посвящена выяснению и анализу значений, которые стоят за терминами «религиозное» и «светское». Эти слова поставлены в заглавии в кавычки именно потому, что широко распространенное представление об их общепонятности и очевидности вводит в заблуждение: на протяжении истории (прежде всего европейской) содержание соответствующих понятий8 менялось, и те значения, которые доминируют как в науке, так и в публичном дискурсе, сегодня все чаще подвергаются деконструкции, выявляющей их историческую обусловленность.

Для христианской теологии полисемантичность понятий религиозного и светского – это своеобразный вызов. Поскольку теологическая традиция является долгой, многовековой и охватывает разные исторические эпохи, на протяжении которых представление о том, что такое «религия», менялось, теологическая интерпретация прежде всего «религиозного», но также и «светского» была и остается связанной с интерпретациями, доминирующими в конкретных культурных контекстах. Однако, с другой стороны, само теологическое понимание «религиозного» и «светского» оказывало влияние на содержание этих понятий – в разные эпохи по-разному. В настоящее время в связи с тем, что доминирующие в культуре значения подвергаются критической рефлексии, задача не только религиоведения, но и теологии состоит в том, чтобы предложить такое осмысление как «религиозного», так и «светского/секулярного» (эти два слова употребляются здесь как синонимы), которое будет учитывать и данные теологической традиции, и результаты новейших научных исследований.

Кратко проблематику, которой посвящена настоящая работа, можно обозначить следующим образом.

В эпоху Нового времени (или модерна, иначе – «современности») постепенно сложилось и утвердилось новое понимание религиозного/религии и светского/секулярного – новое по сравнению с предшествующей, домодерной эпохой. Если ранее эти категории были комплементарными, то есть обозначали разные аспекты единого социокультурного целого, а именно так называемого Christianitas (Христианского мира), то при переходе к модерну и в ходе сопутствующего истории модерна процесса секуляризации «религиозное» и «светское» были радикально разведены и стали обозначать две разные культурные субстанции. В то же время это категориальное различение оказалось парадоксальным и асимметричным. Если на логическом уровне «религиозное» и «светское» были, так сказать, очищены друг от друга, так что в конце концов каждое приобрело качество бытия sui generis, то есть бытия автономного и равноправного, то на уровне исторической практики, по существу, произошел захват всего социокультурного поля новым «светским», в результате чего в общественном пространстве «религиозное» оказалось маргинализовано или даже геттоизировано.

Возникает вопрос: был ли указанный захват, смысл которого заложен в термине секуляризация, переходом от «тотальности религиозного» (определяющее значение религиозного в Христианском мире) – к «тотальности нового светского» (светские государство, право, культура, общество и т. д.)? То есть был ли процесс секуляризации9 в ее логической интенции зеркальным по отношению к тому положению дел, которое имело место до начала этого процесса?

Как следствие – другой вопрос: какое понимание религиозного/религии возникает именно на фоне этого процесса? Не произошло ли в данном случае такое расчленение «религии» на ее содержательный и функциональный аспекты, которое позволило новому «светскому» присвоить себе ее функциональный аспект, репрессировав содержательный?

Ответы на эти вопросы могут пролить свет на генеалогию и смысл тех новых представлений о «религиозном» и «светском», которые утвердились в зрелом модерне.

В сжатом виде эти ответы таковы (подробная экспликация представлена в самом тексте).

Безусловно, тотальность модерного светского структурно совершенно иная, нежели тотальность средневекового религиозного, – просто в силу радикального категориального различения одного и другого: религиозное не включено в светское как его элемент. Если в «старом мире» светское именно включено в религиозное как всеопределяющее, то в «новом мире» религиозное размывается светским, которое как всеопределяющее держит его или на расстоянии, или на «коротком поводке». В историко-практической перспективе модерное светское выступает именно как тотальное, поскольку предлагает себя как альтернативу старой религиозной тотальности – и в смысле мировоззрения, и в смысле социокультурного основания.

Соответственно, можно утверждать, что модерное светское в новой социокультурной реальности исполняет религиозную (точнее, квазирелигиозную) функцию. Радикальное расчленение религиозного на содержательный и функциональный аспекты (что было вторым шагом после радикального разведения религиозного и светского) позволило лишить религиозное политической, социальной и даже культурной функции, оставив за ним лишь индивидуально-мировоззренческую. Религия становится частным делом (так называемая приватизация религии), а общество и культура – как публичные «субстанции» – оказываются в сфере ответственности новой секулярной квазирелигиозной формации.

Таким образом, старые и новые смыслы рассматриваемых понятий раскрываются через сравнение двух конфигураций – модерной и домодерной.

В модерной конфигурации религиозное сведено к определенным (религиозным) верованиям и практикам, но исключено из политического пространства в широком смысле – включающего не только властные, но общественные отношения, – то есть из сферы общезначимого: это общеполитическое пространство становится светским. Но поскольку модерн отталкивается от старой конфигурации домодерна (а именно – от старого Христианского мира), это указывает на иной, старый смысл религиозного, когда оно включено в общеполитическое пространство и является его конститутивной частью; и в этом смысле оно – общезначимо, то есть не приватно, а публично. Соответственно, захват публично-политического пространства светским после вытеснения из него религиозного обнаруживает квазирелигиозность нового светского, то есть взятие им на себя старой религиозной функции – политической и мировоззренческой. Иначе говоря, те аспекты старого религиозного, которые секулярный модерн берет на себя, указывают на то, чем было это религиозное в домодерной конфигурации.

Когда мы переходим от функции к содержанию, то зеркальность нового светского и старого религиозного (от которого первое исторически отстраивается) заканчивается. Модерное светское выступает как анти-религиозное – в обоих смыслах анти (ἀντί): и как против, и как вместо. Специфика нового светского состоит в том, что оно, будучи зависимо от религиозного негативно, через его отрицание, является принципиально позитивным проектом миропонимания и мироустройства. То есть новое светское – не только против старого религиозного, но и вместо.

Формула нового, модерного светского: «Мир равен самому себе. В горизонте и за горизонтом человеческого опыта – только другая сторона того же мира». (Если это можно рассматривать как нечто «религиозное», то только функционально – в смысле «всеобъемлющего мировоззрения», которое явно предлагает или скрыто предполагает модерное светское.) Религиозное в содержательном отношении – это нечто противоположное: «У мира есть предел, за которым – другие миры. В горизонте и за горизонтом человеческого опыта – открывается Иное, потустороннее миру».

Контраст между новым светским и старым религиозным – в ситуации, когда новое светское функционально замещает старое религиозное, будучи по своему существу анти-религиозным, – ставит вопрос о содержании и функции светского в домодерной конфигурации. Каково было соотношение старого светского с религиозным? Можно ли говорить о том, что оно обладало автономией? И, наконец, еще один важный вопрос: заключало ли в себе само христианское религиозное некое зерно, из которого выросла и развилась секуляризация эпохи модерна?

Ответ на последний вопрос требует теологического подхода. Как в христианской теологии концептуализируется мир? Как теологически интерпретировать модерный процесс секуляризации? Возможно ли теологическое оправдание того понимания «религии», которое утвердилось в современную эпоху, или необходимо – именно с теологической точки зрения – возвращаться к той концепции «религиозного», которая доминировала в Христианском мире домодерного прошлого?

Хотя понятие «религиозного» и понятие «светского» требуют отдельного рассмотрения, в каждом случае нельзя избежать вопроса об их соотношении, ибо эти понятия – принципиально соотносительные10. Так было в эпоху Христианского мира, но и новая историческая ситуация модерна не отменяет логической связки между ними. Не только потому, что новое светское формируется по отношению к религиозному и стремится заместить собой религиозное, выполняя при этом квазирелигиозную функцию, но и потому, что базовая модерная конфигурация в период позднего модерна (или постмодерна, то есть в наше время) обнаруживает неадекватность секуляристской схемы. Реальные современные религиозные феномены не укладываются в эту схему, и принцип жесткой сепарации религиозного и светского/секулярного все чаще ставится под вопрос – и практически, и теоретически11.

Это ярко демонстрирует современная дискуссия о секуляризации, секулярности и секуляризме. Отсылают ли эти однокоренные слова к феноменам, которые нейтральны по отношению к религии в ее модерном понимании? Или эта нейтральность иллюзорна и на самом деле – если исключить проявления воинствующего секуляризма – даже самые мягкие формы секулярности скрывают в себе предвзятость по отношению к религиозному, которая коренится в принципиальной содержательной и функциональной конкурентности двух рассматриваемых модерных концептов?

В дискуссию о современном светском добавила остроты другая дискуссия – о концепте «религии» в науке (прежде всего, собственно, в науке о религии). Немало исследований посвящены вопросу об «изобретении религии» в Новое время12. Процессу европейской секуляризации сопутствовал другой процесс – формирования определенной парадигмы в религиоведении, задающей параметры «религиозному» и тем самым проводящей границы между тем, что является религией, и тем, что ею не только не является, но и «не может / не должно» быть13.

Соединение двух этих факторов – проблематизации модерного понятия о «светском» и проблематизации современного понятия о «религиозном» – создает широкое дискуссионное поле для разбирательства и с указанными категориями, и с их соотношением.

Ниже я сначала дам обзор позиций некоторых современных исследователей, посвятивших свои работы анализу исторического генезиса и современного (модерного) содержания, с одной стороны, понятия светского/секулярного, а с другой стороны – понятия религиозного/религии.

В обоих случаях я опираюсь на авторов, которые внесли существенный вклад в исследование указанных вопросов или обобщили результаты научной работы в соответствующих предметных областях. В первом случае это Эверт ван дер Звеерде, а также антрополог Талал Асад, философ и теолог Джон Милбанк, философ Чарльз Тейлор, которые уделили специальное внимание категории светского. Во втором случае я использовал прежде всего работу Уильяма Кавано14, который в своем исследовании привлек практически весь корпус релевантных научных текстов и дал обобщающую картину «изобретения религии» в Новое время15.

Вслед за обзором научной дискуссии по указанным вопросам я обсуждаю – в основной части настоящей работы – тему возможной теологической реакции на результаты указанных научных исследований, а далее излагаю свою собственную, авторскую концепцию, призванную интерпретировать дихотомию религиозное/светское таким образом, который позволяет, с одной стороны, описать и понять специфику современной конфигурации, а с другой – вписать это понимание в теологический контекст.

Светское древнее и новое

Прежде всего следует разобраться с модерным пониманием светского/секулярного. В данном случае весьма полезна работа, проделанная Эвертом ван дер Звеерде в статье «Осмысливая „секулярность“»16, где он подробно разбирает мнения и споры, касающиеся этого термина/понятия в связке с двумя другими – «секуляризация» и «секуляризм» (все они восходят к латинскому saeculum – промежуток времени, век). Эта связка совершенно необходима, поскольку в современной (модерной) ситуации мы имеем дело с той светскостью, которая порождается секуляризацией. Звеерде дает такие краткие определения: «Секулярность означает качественную характеристику – „быть секулярным“: если мы говорим, что некое состояние является „секулярным“, мы имеем в виду, что оно характеризуется „секулярностью“. Секуляризация может указывать на объективный процесс становления, который подлежит наблюдению, анализу и т. д.», или же «секуляризация может означать активную политику». Относительно третьего понятия: «Мы можем понять „секуляризм“ либо как позитивную оценку, либо как активное продвижение секулярности и секуляризации (как процесса и как политики)»17.

Автор справедливо указывает на неоднозначность и расплывчатость понятия «секулярное», что и порождает соответствующую дискуссию, причем междисциплинарную или даже парадисциплинарную:

В пяти лишь отчасти пересекающихся дискурсах понятие «секулярное» вместе с его производными, такими как секуляризм, десекуляризация и постсекулярность, играют главную роль: это социология религии, история идей, политическая философия, собственно религиозный дискурс и политика. Примерами, относящимися к каждой из этих категорий, являются, соответственно: тексты Хосе Казановы и Марселя Гоше; исторические исследования Херманна Люббе и Роберта Маркуса; дискуссия между Чарльзом Тейлором и Юргеном Хабермасом; документы, изданные Русской православной церковью и каирским университетом Аль-Азхар; публичные дебаты в Турции, Израиле и Франции18.

Одновременно Звеерде справедливо говорит о необходимости герменевтики дискурса секулярности, что соответствует той задаче, которую я поставил в настоящей работе.

Несомненно, важным является исторический аспект. Он предполагает как минимум два вопроса: каков исторический коррелят современного светского? каково соотношение домодерного светского и модерного светского?

Автор указанной статьи обращает внимание на то, что представление о светском – западного происхождения: «Понятие „секулярного“ возникло в рамках латинской христианской теологии, и его классическим источником является сочинение Августина Иппонского (354–430) De Civitate Dei [О граде Божием]» (следуют ссылки на два места у Августина, которые я привожу в сноске – в русском переводе и далее в оригинале19). В данном случае Звеерде опирается на исследования Роберта Маркуса20 и Матиаса Ридла, согласно которым «понятие „секулярного“ было изобретено на африканских окраинах Римской империи (латинскими) отцами церкви, такими как Тертуллиан Карфагенский (ок. 160 – ок. 220) и Августин, а его первое упоминание мы находим в „Деяниях сцилитанских мучеников“»21.

Ситуацию времен Тертуллиана Маркус описывает так: «Как знал и порой говорил Тертуллиан, у христиан было много общего с их нехристианскими соседями… То, что было приемлемым и что можно было бы разделить с язычниками, относилось к секулярному; а то, что выходило за рамки последнего, подлежало осуждению как безнадежно языческое, или профанное»22. Конкретным проявлением этой установки было то событие, о котором говорит другой автор: «Согласно Ридлу, именно группа христиан из Сциллиума в 180 году признала политическую власть Римского императора, в то же время отказавшись поставить его на место „Господа Бога нашего, который на небесах“ (dominus Deus noster qui est in caelis), и уплачивая свои налоги кесарю»23. Звеерде заключает, что «эта концепция „секулярного“ позволяла христианам жить в мире, не отождествляя себя с ним»24.

Обратим внимание на употребленное применительно к первичному христианскому «секулярному» слово «изобретено», так как далее мы столкнемся с ним совсем в другом контексте. На мой взгляд, это было не столько изобретением понятия светского, сколько ситуативной реакцией без какой-либо концептуализации. Именно об этом свидетельствует тот спор об Августине, о котором – чуть ниже. Сейчас же я хотел бы обозначить чрезвычайно важный момент, который можно назвать античной христианской прото-секуляризацией.

На фоне продолжительных дискуссий о том, была ли модерная секуляризация «заложена» в самом христианстве или нет (даже если учитывать многообразие взглядов как на христианство, так и на секуляризацию), следует признать неоспоримый факт: в раннехристианскую эпоху сами христиане совершили секуляризацию политики, или политической власти, разделив два понимания того, что есть dominus и, соответственно, dominium.

В конкретном рассматриваемом случае речь шла об отношении к римской имперской власти:

Признание Императора в качестве императора имело две стороны: оно означало признание императора, но отказ видеть в нем Императора. Это две стороны лезвия понятия «секулярного», которое, как нож, рассекает не подлежащие пересмотру понятия сакрального и профанного, что для христиан в нехристианской империи всегда означало конфликт25.

Здесь два аспекта: во-первых, соотношение власти и сакрального и, во-вторых, десакрализация власти.