Глубина. Роман

за 5 с половиной часов до

Телефон зазвонил в третий раз, когда он шарил в одной из заброшенных квартир на третьем этаже нежилого многоквартирного дома. Звонила мачеха. Видимо, с ней связалась администрация школы, чтобы сообщить о том, что он просто ушёл. Не впервой.

Данил сбросил звонок и убрал телефон в карман куртки. И продолжил обследовать квартиру, в которую попал без всякого ключа: входная дверь была открыта.

Ещё летом в этой квартире жила семья из пяти человек, а к сентябрю опустела. Мальчик, который жил здесь прежде, учился в классе Данила. В школьной столовой они обедали вместе и иногда разговаривали о пиратах. Этот мальчик считал, что было бы круто отпилить себе ногу и сделать протез в виде деревянной ноги. Данил не разделял его мнения и про себя называл его «тот самый одноногий горе-пират». Что его самого занимало в пиратах, так это сокровища: если они и правда зарывали золото по всему миру, то сколько его ещё не найдено?

Он ходил по пустым меблированным комнатам, переходя из одной в другую, заглядывая в шкафы, тумбы и серванты. Кровати с диванами, как и столы со стульями, остались на своих местах, но успели покрыться пылью. Исчезла вся техника, бывшие жильцы забрали её с собой, как и одежду. В спальне он нашёл пачку сигарет, там было две штуки, забрал с собой. Он не курил, как и его отец, но эту находку всегда можно было обменять на что-то интересное у старшеклассников. Например, на подшипники, которыми он стрелял по мишеням в форме безликих людей, которые стояли в ряд на заброшенном стрельбище за Козьим мостом. Сейчас ходить за тот мост было опасно. Это была окраина посёлка, и там начинался густой лес: хвойные деревья смешивались с лиственными породами, стоя друг к другу плотными рядами, вытесняя друг друга и борясь за солнечный свет. Туда же, в лес, ушли многие брошенные собаки. Те, кого оставили прежние хозяева, в спешке покидая Сухое Дно.

Данил посидел в спальне на кровати без матраса, который, видимо, тоже забрали с собой жильцы. Как и лампочки в люстрах, хотя сами люстры остались висеть под растрескавшимся потолком, покрытые паутиной. Он думал о том, что скажет мачехе. В голову ничего не шло. Объясняться перед ней, оправдываться… Это было выше его сил. Решил, что пока не придумает, то и отвечать ей не станет.

Он прошёл в гостиную, где из примечательного был только камин в стене. Квартиры на последнем этаже этого дома могли похвастаться каминами. Он подумал о том, как было бы здорово посидеть у зажжённого камина, слушая треск поленьев в огне: пока ешь мороженое и смотришь телевизор с отцом.

Мысли об отце вызвали у него слёзы. Данил смахнул их и заглянул на балкон. Там он увидел велосипед, пощёлкал переключателем скоростей: тот работал. Провёл пальцем по цепи, вымазался в засохшей смазке и растёр её по руке. Спущенные шины, седло отсутствовало. В остальном велосипед был как новый. Удача, подумал Данил, улыбаясь.

Вытащив велосипед в гостиную, он покатал его вдоль дивана, слушая мерное пощёлкивание звёздочки на колесе. Проблема была в том, что он презирал велосипеды. Это было первое, что связало его с Марком Араслановым. Общая неприязнь к двухколёсному транспорту. Из всего класса (а когда он пошёл в школу, в их классе насчитывалось больше тридцати человек) они двое, хоть и умели ездить на велосипедах, но терпеть это не могли. Между собой они сошлись во мнении, что велосипеды либо для спортсменов, либо для детей. И хотя оба были детьми, признавать этого не собирались. Как если бы это было какой-то слабостью, а не свободой.

Раньше он мог бы сдать велосипед на металлолом. До этой осени в Сухом Дне был человек, который принимал такие штуки.

У Козьего моста жил Цирроз: мелкий предприниматель и бывший заключённый, прозванный так из-за желтоватого цвета лица. Он принимал всё, от велосипедов до битых машин, и давал неплохие деньги. Прошлым летом, когда умер отец, Данил с Марком не раз сдавали ему рельсы, штанги и сгнившие части автомобилей, которые находили то в чужих, брошенных сараях, то вылавливали из карьера за Козьим мостом. Марку это доставляло удовольствие. Данил же смог купить себе первый телефон и немного новой одежды, в том числе ту, которая сейчас была на нём. Отец любил выпить не меньше мачехи, и лишних денег в семье не было.

Но в этом году Цирроз умер: замёрз пьяный в сугробе на новогодних каникулах. Его опустевший дом стал самым лакомым куском для Данила. Он надеялся отыскать там всё, что угодно, настоящие сокровища, но нашёл лишь женский манекен, который теперь стоял в сарае.

И сдавать металлолом больше было некому.

Телефон зазвонил в четвёртый раз, и он снова не ответил. Следом пришло сообщение. Его он прочитал.

Мачеха написала ему:

Если ты, паршивец, не вернёшься в школу сейчас же, я запру тебя в комнате на все выходные. Меня из-за тебя снова вызвали к директору! И это пока я въёбываю на работе. Быстро в школу! И не вздумай снова сбрасывать и пропускать мои звонки.

Эта угроза не подействовала на Данила. Он покачал головой, как будто мачеха его видела.

— Пошла ты, стерва! Ненавижу! — сказал он.

Данил убрал телефон в рюкзак, чтобы наверняка не слышать ни звонков, ни уведомлений о сообщениях от мачехи: бросил его к рогатке, тетрадям и учебникам, ручкам, печенью в пакете и найденной здесь же, в квартире, пачке сигарет.

Потом вернул рюкзак на плечо и стал думать, как ему поступить.

Если провести вне дома весь день и вернуться лишь вечером, то мачеха уже будет в баре. Сегодня пятница, и каждую пятницу она уходила в единственный оставшийся в Сухом Дне бар под названием «Престиж», откуда возвращалась либо ранним утром в субботу, либо и вовсе в воскресенье. Пока отец был жив, они вместе ходили в бар, но отцу там не нравилось. Данил не знал, почему. Возможно, отцу надоедало оттаскивать жену от других мужчин, к которым она липла, как муха к говну. Данил не знал, так ли это, но Марк говорил, что, скорее всего, дело в этом. Теперь же, когда муж умер, мачеха позволяла себе не появляться дома все выходные. Оно и к лучшему.

Но даже если бы она вернулась в субботу утром, то проспала бы до вечера. А проснувшись, не смогла бы ничего ему сделать, так как умирала бы от похмелья. В такие дни она, как правило, вставала с кровати лишь чтобы сходить в туалет. Данил приносил ей воду в графине в спальню и овощной суп, который варил сам на плите. Если бы она сегодня напилась, ему, признаться, это было бы на руку. Тогда она не стала бы донимать его расспросами о том, что произошло в школе. Почему он ушёл и за что её вызвали к директору? Данил прикинул в уме, подсчитал. Выходило, что мачеху вызвали в третий раз за этот учебный год. В первый раз он не появлялся в школе три дня, хотя она думала, что он там. В другой раз он ударил мальчишку-восьмиклассника за то, что тот оскорбил его отца. Назвал того «жалкой пьянью, который пошёл на корм рыбам». Такого Данил не смог выдержать. Сбил того с ног в школьной столовой и бил, пока его не оттащили учителя.

После этого Данила отправили к школьному психологу, который выявил у него тоннельное мышление. Данил понял это так: навык концентрироваться, зацикливаться на чём-то одном, не беря в учёт всего остального вокруг, даже самого, казалось бы, очевидного. Очевидным, по мнению психолога, было промолчать, не отвечать силой на оскорбление. Сам же Данил не считал своё мышление плохим. Как и не думал о себе, как о злодее, избивающем людей налево и направо.

И вот теперь они снова хотят поговорить. В кабинете директора.

Даже соберись все они вместе в одном кабинете, директор, мачеха и учителя, Данил при желании не смог бы всем им объяснить, какую вынашивает у себя в груди пустоту. Имя ей было: тоска, и размеры её превосходили размеры вселенной.

Думая об этом, Данил забыл, что стоит посреди чужой гостиной с велосипедом, держа его за руль. Он бросил его на пол, тот рухнул с грохотом.

Данил пнул велосипед, колесо прокрутилось и замерло. Он пошарил в кармане куртки, нашёл спички. Подумал, а не сжечь ли эту квартиру? Растопить камин книгами, оставшимися на полке в комнате, а потом просто уйти.

Это была лишь мысль, и он на ней не задержался.

Вытерев слёзы, Данил убрался из квартиры, полной призраков бывших жильцов.

за 4 часа до

В обед, проголодавшись, Данил достал печенье из рюкзака и принялся грызть. Зубы зудели, пока он пытался прокусить горелую поверхность.

Он вернулся на стадион и теперь сидел под деревом у повалившегося забора. Старика, как и Грома, нигде не было. Здорово было бы побегать с собакой под дождём. Почему он раньше об этом не подумал?

Дождь лил, стуча по асфальту, пригибая жёлтую траву, росшую повсюду, к земле и превращая коричневый песок под поломанным турником в кашу.

Наконец, он разжевал жёсткое печенье, хрустя им на зубах.

В пакете осталось три штуки. Снова доставать рюкзак, снимать его и расстёгивать, было лень. Завернув печенье в пакет, Данил убрал его в карман куртки. Туда же, где лежал коробок со спичками.

В желудке заурчало. Данил мог бы вернуться домой, чтобы поесть нормальной еды, которую, правда, ему пришлось бы готовить самому (лучше всего у него получались овощные супы и яичница). Но это сулило бы ему встречу с мачехой, которая всегда приходила на обед домой. Даже если нечего было есть, если холодильник уже неделю был пуст, мачеха приходила, чтобы выпить двестиписят, как это называл его отец.

Нечего там делать. До вечера так точно.

Нет, домой он не пойдёт. У него ещё оставалось одно не обследованное место. Дом на окраине посёлка. Тот, что за Козьим мостом.

Жительница конкретно этого дома, в отличие от других, покинула Сухое Дно, отправившись в мир иной. Раньше она работала библиотекарем в школе, и все в школе знали, что она скончалась этим летом от аневризмы мозга.

Из разговоров в школе, он почерпнул для себя, что родственников у женщины либо не было, либо не осталось в живых. Вот где могли таиться настоящие сокровища.

Подул порыв ветра, с веток дерева, под которым сидел Данил, закапало. Откуда-то сверху раздался птичий крик. Данил поднял голову. Птица, встряхнув крыльями, сбросила с себя капли. Ворона угольного цвета с большими тёмными глазами. Вцепившись лапами в забор, она передвигалась влево-вправо: топталась на месте.

Ворона следила за ним.

— Кыш! Пошла отсюда, — скомандовал Данил, но птица лишь закричала громче.

Отряхнув крошки, нападавшие на куртку, Данил рыгнул, мучаясь изжогой: это была обычная реакция на печенье мачехи. Пошарил глазами по земле, но не нашёл ни камня, ни палки, которыми можно было бы спугнуть птицу.

Тогда, подруга, тебя ждёт выстрел.

Стараясь не шевелиться, выудил из рюкзака рогатку и нащупал подшипник в кармане куртки. Затаив дыхание, он натянул резинку и, прицелившись, выстрелил в ворону.

Промахнулся. Подшипник попал в сетку-рабицу, проскочил и упал в траву по ту сторону забора.

Ворона расправила крылья и улетела прочь, недовольно крича напоследок.

Мазила.

— Да уж, — ответил Данил самому себе.

Он вернул рогатку в рюкзак. Проверил, остались ли у него подшипники. Порывшись в карманах куртки, не нашёл. Но обследовав рюкзак, обнаружил, что там имелась парочка.

Этот выстрел, пускай и неудачный, поднял ему настроение.

Преисполненный энергии и сил, Данил побежал по лужам, огибая вкопанные в землю автомобильные покрышки. Хохоча и кружась под дождём: один на стадионе, словно последний человек в мире.

за 2 часа до

Всё Сухое Дно можно было обойти за два часа. Стадион располагался в центре посёлка недалеко от парка, в котором не осталось ни лавочек, ни прежде расцветавших каждую весну клумб. До Козьего моста дорога занимала всего час, но у Данила ушли все два. По дороге он встретил друга отца, Щепку. Тот работал водителем и сейчас, управляя бульдозером, крушил здание старого универмага.

Его настоящего имени Данил не знал. По выходным Щепка, тощий и бледный, бывало, приходил к отцу с мачехой, чтобы выпить с ними, и засиживался до утра. Иногда отец и Щепка ездили на рыбалку и пропадали на три-четыре дня. Возвращаясь без рыбы, грязный и пьяный, отец получал от мачехи, которая материла его и хлестала всем, что под руку попадалось. В такие дни Данил предпочитал гулять целыми днями, исследуя заброшенные квартиры и дома. А домой приходил только чтобы поспать.

Щепка был с отцом, когда тот утонул.

— Зачем вы это делаете? — спросил Данил, перекрикивая шум, который издавал двигатель бульдозера. Щепка, сидевший в кабине, выглянул наружу, плюнул на землю и помахал Данилу.

— Ах, пацан, это ты, — сказал он. — Ты чего не в школе?

— Уроки отменили, — ответил Данил. — Учительница заболела.

— Вот как? Все сразу, что ли?

— Что? — Данил не услышал его из-за рёва двигателя.

— Все учителя слегли от болезни, что ли?

— Кхе. Хм. Да. Вроде того. У нас их всего пятеро осталось.

— Учителей-то? Ну и дела. Скоро и этих не будет. Не удивлюсь, если в следующем году мне скажут сносить к хренам вашу школу.

— Кто скажет?

— Ну, как… муниципалитет. Кто же ещё? Я ведь не сам так решил.

— Точно. Понял.

— Кофе будешь?

Щепка достал из-под порванного сиденья поцарапанный пластиковый термос. Открутил крышку, налил в неё кофе. Передал импровизированный стакан Данилу. Кабина располагалась высоко, и чтобы дотянуться, Данилу пришлось подпрыгнуть. Щепка потянулся к нему в ответ, насколько хватило руки, и едва не выпал из кабины.

Данил схватил крышку-стакан в прыжке, пролив большую часть на землю.

— Ты вообще не растёшь, я погляжу. Ну и беда, пацан.

— Расту, просто не так быстро, как другие.

— Ну, как скажешь. Пей и шагай, мне работать надо.

— Я хочу посмотреть, — ответил Данил, потягивая тёплый кофе, морщась от горького вкуса.

— На что это?

— Как вы ломаете. Можно? Я не помешаю.

— Ну смотри, если так хочется. Только отойди подальше. Не мешайся под колёсами. А то задавлю. Закричишь, а я и не услышу даже.

— Ага. Спасибо!

Данил отошёл к дороге, машины по которой ездили лишь когда люди добирались до работы и обратно. Сейчас она была пуста.

Щепка поправил кепку на голове, опустил козырёк пониже. Закрыл дверь кабины и принялся за работу.

Гигантский ржавый ковш поднялся выше кабины. Бульдозер с рёвом направился на то, что осталось от универмага.

Въехав в поломанную стену, так что посыпались кирпичи, арматура вылезла наружу, как поломанные кости, а каменная пыль поднялась и осела в радиусе трёх метров, Щепка поводил ковшом туда-сюда, расшатывая конструкцию. Потом бульдозер отъехал назад, запищал, оглушая Данила предупредительным сигналом, и снова двинулся вперёд.

Данил допил кофе, вылил мутный чёрный осадок на землю. Смотреть дальше было не на что.

Половина двухэтажного и просторного здания универмага превратилась в руины. Опорные балки покосились, каркас болтался на них, как пакет на ветке в ветреную погоду. Крыша рухнула, сравнявшись с землёй. Повсюду валялись осколки грязного стекла и битого шифера. Каменная пыль кружила в воздухе и резала глаза, Данил отвернулся и побрёл дальше. Только дойдя до перекрёстка, обратил внимание на то, что всё ещё сжимает в руке крышку от термоса. Выругавшись про себя, он вернулся назад.

Щепка, выбравшись из кабины, сидел на кирпичах и курил, подставив лицо дождю.

— Ах, вот ты где. Чуть не уволок, да?

— Да. Простите.

Данил протянул ему крышку, Щепка забрал её и стал разглядывать, крутя в руках, как будто впервые видел. Сигарета тлела, прилипла к его потрескавшимся губам, кочуя от одного уголка рта к другому.

Вместе со словами изо рта Щепки вылетал зловонный запах перегара. От этого Данила покоробило, и он отвернулся, чтобы его не стошнило.

— Присядешь? Это всё байки, что на камнях сидеть нельзя. Типа геморрой будет и прочее. Брехня! Я всю жизнь так сижу, хоть на земле голой, хоть на камнях. И ничего. А дома и вовсе сплю на полу, как тебе такое, а?

— Впечатляет. Но нет, я постою.

— То-то и оно. Как там твоя мать? Давно её не видел.

— Мачеха. Нормально вроде.

— Да, точно. Не ругаетесь?

— Бывает.

— А что так?

— В школу вызывали. Сегодня в третий раз.

Щепка поднял козырёк слежавшейся кепки, почесал лоб, оставляя на нём грязные разводы от пальцев. Он ухмыльнулся, обнажая кривые маленькие зубы нездорового цвета.

— Набедокурил, значит? Твой отец тоже не отличался послушанием. Мы с ним учились вместе в школе, с твоим стариком. Он рассказывал?

— Да. Что-то припоминаю. Ладно. Мне пора.

— Ну, пора, так пора. Бывай, пацан. Матери привет передавай. Скажи, что я загляну на выходных.

— Этих?

— А что, нельзя?

Щепка плюнул себе под ноги. Данил пожал плечами.

— Можно, наверное.

— Ну, тогда так и передай.

— Ладно. Пока!

Дождь усиливался, и Данил поспешил убраться с дороги. Добравшись до тротуара, выложенного из почерневших и вздувшихся досок и усыпанного сгнившими жёлтыми листьями, он пошёл под голыми деревьями, сильнее кутаясь в куртку. Обернувшись и не увидев никого, кто бы за ним наблюдал, нацепил рюкзак на спину, просунув руки в обе лямки. Плевать, если кто-то увидит, что он носит рюкзак, как малыш. Придерживать его за одну лямку он больше не мог: пальцы окоченели. Когда он шёл, внимательно следя за тем, куда ступает, чтобы не провалиться в доски на тротуаре, изо рта у него вырывался пар, а воздух был колючим, как и положено в преддверии зимы.

за 1,5 часа до

Дом, в котором жила умершая женщина, стоял обособленно от других, за Козьим мостом. Ориентиром служили три сосны, возвышающиеся над рекой. Они росли на другом берегу. Сам мост был узким, пропускающим за раз всего одну грузовую машину. Мост простирался через реку, которая весной разливалась так, что неоднократно топила под собой всю эту шаткую бревенчатую конструкцию.

Что странно, Козий мост ни разу не смывало за все годы паводков. Но что ещё интереснее: Данил ни разу не видел в Сухом Дне ни одной козы, и понятия не имел, почему мост так называют.

Он передвигался по мосту с осторожностью, глядя под ноги и перескакивая через дыры между досками. По центру моста, чтобы скрыть брешь, через которую было видно журчащую воду мутной реки, красовалась входная дверь из фанеры. Покрашенная, с облупившейся белой краской и мокрая от дождя. Она лежала слегка повёрнутая, прикрывая брешь в мосту.

Данил поскользнулся на двери-заплатке, когда перешагивал через очередную пробоину, и едва не растянулся во весь рост. Он вовремя схватился за перила, обветшалые и расшатанные, сделанные из не струганых досок.

Поймал ладонью занозу.

Перила покачнулись, но выдержали, когда он наклонился над рекой. Он отступил на два шага, переводя дыхание.

— Вот же чёрт! — выругался Данил, остановившись, чтобы рассмотреть занозу.

Подцепил её ногтем большого пальца, достал полностью и сдул с ладони. Под кожей остался след.

Оставшуюся часть моста он преодолел за считаные секунды, перескакивая дыры, ступая на ржавые скобы, которые скрепляли первоначальную конструкцию вместе.

Оказавшись на другом берегу, стоя на расколотых бетонных плитах, уложенных в два ряда, которые вели в густой лес, сколько хватало глаз, он выдохнул. Данил осмотрел берег, поросший высокой травой. Людей не было. Ни лесников, ни зевак, ни рыбаков на обрывистом берегу. Дорога была пустой и безжизненной. Раньше по ней ездили лесовозы, так говорил отец.

Разгулявшийся ветер сотрясал тёмные и скрюченные верхушки деревьев, пронизывал Данила до костей.

Может, повернуть назад? Плевать на этот дом. Можно и потом его осмотреть. Едва ли там вообще будет хоть что-нибудь стоящее.

Нет, он прошёл через полпосёлка, преодолел Козий мост, получил занозу, и оставшийся от неё след на ладони был как шрам, подтверждающий серьёзность намерений. А теперь развернётся лишь потому, что замёрз?

Пролетела ворона, мерно работая крыльями. Села на дорогу и стала клевать бетон. Нельзя было сказать, была ли эта птица той же, которую он видел на стадионе. Ворона не смотрела на Данила. Шагала из стороны в сторону, царапая серый и мокрый бетон когтями, стуча клювом, словно выискивая зацементированных червяков.

— Это бетон, дура. Зря стараешься, — сказал Данил, но доставать рогатку и стрелять по птице в этот раз не стал.

Собравшись с силами, Данил двинулся в сторону заброшенного дома, одна сторона которого виднелась с того места, где он стоял. Их разделяло некошеное поле жёлто-коричневой травы. Оно заканчивалось теми самыми тремя соснами.

Поправив рюкзак, Данил вытер выступившие над губой сопли и направился к соснам, пересекая поле, трава на котором доходила ему до груди.

Чтобы оттуда добраться до дома, а точнее, до погреба, который его поглотит.

за 1 час до

Когда он, наконец, добрался до дома женщины-библиотекаря, его ноги промокли насквозь. Лицо чесалось от веток, которые хлестали по нему, пока он шёл от трёх сосен, прокладывая себе путь через кустарники. Рассекая кустарники длинной палкой, которую он подобрал в поле, он представлял себя исследователем, затерявшимся на необитаемом острове, который орудует мачете.

Данил шагал вперёд, почва под ногами чавкала. Тропинки как таковой не было, либо она заросла. Но эта местность была не заболочена, что не могло не радовать. Имелись разумные сомнения в верности того пути, что он выбрал.