- -
- 100%
- +
Глава 1. Гарантийный случай
Утюг принесли в коробке из-под сапог. Герман успел подумать, что сапоги, должно быть, были хорошие: коробка не расползлась, хотя на одном углу темнело мокрое пятно. Женщина поставила её на край приёмного стола, сняла крышку и положила сверху сложенную квитанцию.
— Опять шнур? — спросил он.
— Со шнуром всё прекрасно.
Она произнесла это с таким нажимом, что Герман отодвинул чашку. Кофе он только налил, но при таком начале разговора пить было рано.
— Не греет?
— Греет. Разговаривает.
Герман посмотрел на утюг. Белый корпус, синяя вставка, маленькая царапина возле регулятора. В прошлый четверг он заменил у него шнур, почистил контакты и проверил нагрев. Ничего, способного разговаривать, внутри не было. Он хорошо помнил этот заказ: женщина просила сделать побыстрее, поскольку в субботу ей предстояло идти на юбилей, а второй утюг оставил на светлой блузке след, который никакого участия в юбилее не заслуживал.
— При нагреве?
— При мне.
— Треск, свист?
— Герман Ильич, если бы он свистел, я бы сказала: свистит. Он сказал, что мне не идёт юбка.
За её плечом, на улице, остановилась женщина с самокатом. Наклонилась к рулю, потянула за что-то обеими руками и покатила дальше. Герман невольно проследил за ней до края окна. После этой маленькой понятной неудачи можно было вернуться к большой непонятной.
Он развернул квитанцию.
— Лариса Викторовна?
— Да. Вы ещё записывали мой номер.
— Я помню. Когда вы это услышали?
— Сегодня утром. Без десяти семь. Я гладила юбку, он сказал, что пояс надо отпустить, а блузку носить навыпуск. Я заплатила за замену шнура. Воспитывать меня есть кому.
Герман положил квитанцию на стол, разгладил её пальцем. На нижнем краю лежала синяя полоса от копирки; Лариса Викторовна расписалась прямо по ней. Его собственный почерк сделался незнакомым. Всё, что было написано, он действительно выполнил, и теперь это почему-то выглядело недостаточным.
— Телефон рядом не лежал?
— Лежал.
— Иногда видео само включается. Или сообщение.
— Видео знало, какая на мне юбка?
Он не ответил. Женщина всё ещё стояла, хотя у стола был стул для посетителей. На ней была простая тёмная юбка и светлая блузка, заправленная так аккуратно, что ни один бытовой прибор не нашёл бы работы. Герман старался смотреть выше воротника.
— Можно включить? — спросил он.
— Я для этого его и принесла.
Она вынула из сумки маленькую пластиковую бутылку.
— Здесь вода, если понадобится. Я слила. Вы тогда велели пустой приносить.
Ему стало немного легче. Человек, который помнил про воду в резервуаре, мог объяснить и всё остальное, если не спешить. Герман перенёс утюг на рабочий стол за низкой перегородкой, поставил на пятку, осмотрел вилку и шнур. На этот раз разбирать ничего не следовало. Сначала услышать, что именно женщина принимает за речь.
Лариса Викторовна наконец села. Сумку поставила на колени, бутылку придержала пальцами. Герман включил утюг в отдельную розетку над столом и повернул регулятор. Щёлкнул термостат, загорелся маленький оранжевый огонёк. Больше ничего не произошло.
Он подождал.
Из соседнего помещения донеслось глухое постукивание: хозяин ключевой мастерской каждый понедельник развешивал новые заготовки так, будто от расположения на стене зависела их будущая судьба. За открытой форточкой проехала машина. Кофе в чашке уже не дымился.
— Вот, — тихо сказала Лариса Викторовна. — Теперь, конечно, молчит.
— Пусть нагреется.
— Дома он не ждал.
Герман достал чистый лоскут хлопчатобумажной ткани, положил на обтянутую доску. Доска была короткая, без ножек; для проверки хватало. Он взял утюг, провёл по ткани и вернул на пятку.
— Регулировка работает. Запаха нет.
— Я же сказала, он хорошо работает.
— Угу.
На обычном бланке повторного обращения было место для трёх строчек. Герман взял ручку, задержал её над первой и написал: «Посторонний звук при работе». Подумал, перечеркнул слово «при» и перенёс его чуть правее, чтобы поместилось уточнение. Лариса Викторовна привстала со стула.
— Это не посторонний звук. Это совершенно определённое замечание в мой адрес.
— Пока записываю с ваших слов.
— Записывайте, пожалуйста, точнее.
Он сдержался. За двадцать три года работы люди приносили ему чайники, которые переставали кипеть только по вечерам, пылесосы, пахнущие чужим табаком, и однажды миксер, будто бы вызывавший тоску. У миксера оказалась сломана одна из насадок: тесто взбивалось плохо, женщина никак не могла повторить удачный рецепт, а тосковать имела все основания. Если сначала дать человеку высказаться, почти всегда находилось место, откуда начинать проверку.
Утюг вздохнул.
Герман не сразу убрал ручку. Звук был короткий, сухой; так могла вздохнуть подошва, коснувшись мокрой ткани. Но подошва ничего не касалась.
— Складку оставили, — произнёс утюг.
Герман посмотрел на Ларису Викторовну. Она сидела с открытым ртом, и по её лицу было видно, как торжество опоздало за страхом.
— Слышали?
Он поднял палец. Не для тишины, а потому, что нужно было сделать хоть что-нибудь вместо ответа. Голос прозвучал совсем рядом с его правой рукой — негромкий, ясный, чуть плоский. Герман наклонился к окну. Во дворе никого не было.
— Возле края, — сказал утюг. — Вы одним движением прошли и довольны.
Герман выдернул вилку.
Рука осталась над столом со шнуром в пальцах. Он чувствовал вес пластмассы и неприятный холод у себя под рубашкой. В соседней мастерской звякнул упавший ключ.
— Я тоже сначала так сделала, — сообщила Лариса Викторовна.
— Что?
— Выключила. Потом включила. Думала, мне показалось.
Герман положил вилку, отошёл к приёмному столу и посмотрел на лежавший рядом с чашкой телефон. Экран был тёмный. Он взял аппарат, показал женщине и убрал в ящик.
— Ваш телефон где?
— В сумке.
— Вы можете его выключить?
Она послушно достала телефон. Несколько секунд не попадала пальцем куда надо; Герман заметил, что руки у неё дрожат. Ему захотелось сказать что-нибудь ободряющее, однако всё, что приходило в голову, начиналось с неправды.
— Не торопитесь, — сказал он.
Когда экран погас, он открыл ящик, выключил и свой. В мастерской не было ни радио, ни телевизора. Иногда Герман слушал музыку через телефон, но по понедельникам к открытию приходили люди, и музыка обычно оставалась на потом. Он взглянул на часы над дверью: десять минут десятого. Рабочий день ещё почти не начался.
— Вы давно к нам ходите? — спросил он.
— К вам? Второй раз.
— Кто посоветовал?
Лариса Викторовна нахмурилась.
— Зоя. Из соседнего отдела. Но она не могла. У неё отпуск.
Женщина сама догадалась, о чём он думает, и от этого Герману стало стыдно. Он положил ладони на стол.
— Я пока не понимаю.
— Я тоже. Мне в восемь на работу надо было. Я начальнице сказала, что у меня срочно по дому. Врать пришлось.
— Почему врать? По дому и есть.
— Тогда это первая честная вещь за утро.
Герман вернулся за перегородку и опять включил вилку. На этот раз утюг молчал дольше. Лариса Викторовна встала и подошла к границе приёмной. Герман не возражал. Она смотрела на прибор с таким вниманием, словно ждала от него не речи, а движения.
— Вы меня слышите? — спросил Герман.
Маленький огонёк погас. Термостат щёлкнул, через несколько секунд опять стало тихо.
— Вот она, — сказал утюг. — Возле самого края.
Герман посмотрел на лоскут. Складка действительно осталась: узкая, косая, возле обрезанной кромки. Он провёл по ней ногтем.
— Я не про ткань.
— А зачем её принесли?
Лариса Викторовна прижала бутылку к животу. Горлышко скрипнуло под её ладонью.
— Видите? Со мной точно так же. Я ему объясняю одно, он мне другое.
Герман присел на свой высокий табурет. Теперь между его лицом и ручкой утюга оставалось не больше полуметра. Вблизи корпус был самый обыкновенный: светлые следы возле отверстия для воды, потёртая отметка на регуляторе. Никакой решётки, кроме тех, которые полагались этой модели. Ничего, что объясняло бы голос.
— Вы знаете, где находитесь?
— Здесь тесно.
— Это мастерская. Я вас ремонтировал.
— Хорошо. Тогда доску сделайте подлиннее.
Герман открыл рот, закрыл его и неожиданно почувствовал злость. Из всех невозможных вещей утюг выбрал именно ту, которая была ему известна. Полноценную гладильную доску некуда ставить, складную некуда убирать; он давно присматривал узкую настенную, но всякий раз находилась более нужная покупка.
— Для проверки хватает.
— Вы проверили. Теперь можно нормально погладить.
Герман встал.
— Я сейчас остужу его и посмотрю внутри.
— Вы же уже смотрели, — напомнила Лариса Викторовна.
— В четверг он не разговаривал.
— А вдруг разговаривал, только вы не заметили?
Он хотел возразить, что уж такую вещь непременно заметил бы, но вспомнил наушник в ухе. В четверг ему звонили по поводу доставки компрессора, он проверял нагрев и одновременно слушал, почему «завтра утром» больше не означает завтра утром. Ничего похожего на голос он не помнил. Это было всё, что можно было сказать честно.
Герман повернул регулятор, отключил прибор и оставил остывать на подставке. Потом достал телефон из ящика.
— Нам понадобится запись.
— Вы в интернет собираетесь?
— Нет. Я хочу понять, слышим мы одно и то же или нет.
Лариса Викторовна медленно села обратно.
— Только меня не снимайте. Пожалуйста.
— Звук.
Пока телефон включался, она спросила, можно ли воды. Герман указал на кулер у двери; женщина посмотрела на свою бутылку, покачала головой и взяла бумажный стаканчик. В принесённой воде не было ничего дурного, но пить её после всего, что произошло, она почему-то не хотела. Герман понимал это лучше, чем происходящее с утюгом.
Утренний свет медленно продвигался по приёмному столу. Из окна было видно, как в дальнем конце двора водитель фургона сдаёт назад, а человек в сером жилете показывает ему раскрытую ладонь. Герман следил за ними и ловил себя на желании выйти, помочь поставить машину, сделать что-нибудь, в чём понятно, куда смотреть и чего нельзя задеть.
— Он и про юбилей сказал, — произнесла Лариса Викторовна.
— Что именно?
— Что не надо было мне туда идти. Я подумала, откуда он знает. А потом вспомнила: сама болтала. С сестрой по телефону. Гладила и болтала.
— Сегодня?
— Да. Седьмой час, а она уже спрашивает, кто был и кто сколько подарил. Ей всё интересно.
Герман кивнул. У этого хотя бы был возможный источник.
— А на юбилее что случилось?
— Ничего. Обычный юбилей. Плохо сделали салат, рано включили музыку. Устала. Но я ведь не из-за этого вернулась.
— Конечно.
Он снова включил утюг и запустил диктофон. На экране побежала тонкая линия. Герман произнёс дату, девятое июня, затем своё имя; после небольшой паузы назвал прибор.
— Утюг, — повторил тот.
Линия вздрогнула. Герман почувствовал внезапное облегчение, хотя запись ничем не улучшала положение.
— Скажите ещё что-нибудь.
— Что?
— Любую фразу.
— Зачем?
— Для записи.
— Вы сейчас гладить будете или беседовать?
Герман выключил запись. Лариса Викторовна засмеялась — очень коротко, будто у неё вырвался чих.
— Извините. Просто я с ним ровно так полчаса провела.
Он нажал воспроизведение. Из телефона послышался его собственный глуховатый голос, потом ответ утюга. В записи второй голос стал немного тоньше, но слова были те же. Женщина протянула руку и попросила повторить. Герман повторил. На этот раз оба смотрели на телефон.
— Я его не возьму, — сказала она.
— Сегодня оставьте.
— Я вообще не возьму. У меня маленькая квартира. Мне там спорить не с кем, и я к этому привыкла.
Герман потёр лоб. Достаточно было сказать, что случай не относится к замене шнура; формально это даже казалось разумным. Но утюг стоял у него на столе, разговаривал в телефон, и выпроваживать хозяйку с такой вещью домой было нельзя. Она заплатила за замену шнура, а теперь боялась включать собственный утюг.
— Я оставлю его на проверку. Денег за неё не возьму. Сегодня позвоню, скажу, что удалось понять.
— У меня другой утюг пятна оставляет.
Он отключил бело-синий утюг и оглянулся на полку. Там стоял простой серый прибор, собственный, которым он пользовался в мастерской до появления каждого следующего утюга. На нём не работал пар, зато нагрев был исправен.
— Могу дать этот. Без пара. Дома ткань слегка увлажните, если нужно. На светлом сначала через чистый лоскут попробуйте.
Лариса Викторовна не потянулась за ним.
— Вы его тоже чинили?
— Года три назад.
— И он всё это время молчал?
Герман посмотрел на серый корпус.
— При мне — да.
Женщина подумала и согласилась. Он проверил холодную подошву, упаковал запасной утюг в её коробку, а бело-синий оставил на подставке. В квитанции рядом с прежней неисправностью написал: «Повторное обращение. Речь при подключении к электросети». Ручка на слове «речь» немного подвела, и он обвёл первую букву ещё раз.
— Вот теперь правильно, — сказала Лариса Викторовна.
Она записала на обороте время, когда ей можно звонить, и отдельно попросила не обсуждать подробности с коллегами, если кто-то возьмёт трубку. Потом убрала бутылку в сумку. У двери остановилась.
— Юбка нормальная?
Герман поднял на неё глаза.
— Я в юбках не разбираюсь.
— По крайней мере, признаётесь.
Она вышла со своей коробкой. Герман проводил её взглядом и перевернул табличку на двери: «Технический перерыв». Раньше он пользовался этой стороной, когда надо было уйти в магазин за хлебом или принимать доставку со двора. Теперь название подходило как никогда.
Он вернулся к утюгу. Включать снова не хотелось. Следовало открыть корпус после остывания, проверить, не подложил ли кто-нибудь крошечное устройство. Найти батарейку, провод, хоть что-нибудь. Герман прекрасно понимал, что спрятать устройство, не изменив вес и вид знакомого прибора, было бы непросто. Но сложный розыгрыш всё ещё оставался работой человеческих рук.
Когда подошва остыла, он убрал чашку, освободил середину стола и приготовил маленькую ёмкость под винты. Пальцы уже привычно выбрали отвёртку, однако перед первым движением он задержался. Утюг лежал на мягкой подкладке, белой ручкой к нему. На синем боку виднелась наклейка с номером заказа.
Герман перевернул прибор обратно, поставил на пятку и подключил, оставив регулятор на минимуме.
— Я хочу вас осмотреть, — сказал он. — Отключу, открою корпус. Потом соберу.
Утюг помолчал.
— Доску тоже?
— Нет. Доску пока не буду.
— Тогда зачем разбирать меня?
Герман сел на табурет.
— Потому что вы не должны разговаривать.
Сказав это вслух, он почувствовал, как странно прозвучало «должны». У него не было ни одной инструкции с таким запретом. Там вообще ничего не говорилось о разговоре.
Утюг ответил не сразу:
— Я вам мешаю?
Герман посмотрел на отвёртку. Она лежала поперёк пустой ёмкости, жёлтой ручкой к краю. За стеной перестали стучать. Было слышно, как за окном водитель просит кого-нибудь придержать створку ворот.
— Мешаете понять, что происходит, — сказал он наконец.
— Это вы спрашиваете, я отвечаю.
Телефон зазвонил, прежде чем Герман придумал, что возразить. На экране появилось «Жанна, техника». Он взял аппарат с благодарностью к человеку, о котором утром ещё не успел вспомнить.
— Да, Жанна.
— Ты на месте?
— На месте.
— Не уходи. Я еду к тебе.
— У меня сейчас перерыв.
— У меня тоже. Прервалась уверенность в завтрашнем дне. Помнишь серебристую кофеварку, которую я у тебя забрала в пятницу?
Герман медленно повернулся к бело-синему утюгу.
— Помню.
— Покупатель утверждает, что она его оскорбляет. Я сказала, такого быть не может. Она попросила не перебивать.
Он закрыл глаза и открыл обратно. Мастерская осталась на месте.
— Привози.
— Это ещё не всё. Он хочет деньги назад, а я их уже потратила.
— На что?
— На следующую партию, Герман. Я же не предполагала, что эта начнёт вести переговоры самостоятельно.
Глава 2. Без нареканий
Жанна поставила машину у въезда во двор и несколько секунд сидела, положив руки на руль. Серебристая кофеварка ехала на полу за передним сиденьем, в открытом ящике, обложенная полотенцами. Молчала она всю дорогу. Это было удобно и одновременно обидно: у Жанны наконец появилось время ответить, а собеседница выбрала тишину.
С улицы долетел чей-то смех. Она посмотрела на себя в зеркало, стёрла пальцем светлую крошку у губ и взяла телефон. Виталий успел прислать три сообщения. В первом повторял сумму покупки, во втором прилагал видео, в третьем писал: «Евгения говорит, не торопитесь с возвратом, может, можно отключить звук». Между первым и последним прошло семь минут.
Жанна набрала: «Разбираемся. Сегодня сообщу».
Потом дописала: «Бесплатно».
Она смотрела на последнее слово, понимая, что его никто не просил, и всё-таки отправила. Иначе сообщение выглядело так, будто ей ещё было что продать этому человеку.
Из дверей мастерской вышел Герман. До машины он не дошёл: остановился у чугунной решётки над подвальным окном, посмотрел в одну сторону, в другую, словно проверял, не выставили ли во дворе декорации. Жанна посигналила. Он вздрогнул и только после этого её заметил.
— Внизу, — сказала она, открывая заднюю дверь. — За сиденьем. Воду слили, полотенце на всякий случай.
Герман присел, взял ящик с двух сторон. На его рубашке возле воротника темнело маленькое пятно; обычно он работал в серой куртке, которую никак не удавалось застать чистой. Сегодня куртки не было. Жанна обратила на это внимание и рассердилась на себя: человек несёт её финансовое затруднение, а она смотрит на воротник.
— Ты её слышал по телефону? — спросила она.
— Нет. Слышал тебя.
— У меня видео есть.
— Посмотрим.
Он понёс ящик к мастерской. Жанна взяла сумку, заперла машину и пошла следом. Во дворе возле стены лежали свёрнутые рекламные растяжки; какой-то магазин собирался открыться или закрыться, по обратной стороне винила было не понять. Одна растяжка распрямилась на ветру, показав слово «НОВОЕ». Жанна переступила через её край.
В приёмной стояла пустая чашка и лежал раскрытый бланк. Герман задвинул щеколду, поставил ящик за перегородкой и снова подключил утюг, который отключал перед выходом. Жанна увидела его на подставке и остановилась.
— Этот тоже?
— Да.
— Что делает?
— Разговаривает.
— Это я уже поняла. О чём?
Герман показал на короткую обтянутую доску.
— Недоволен оборудованием.
Жанна засмеялась. Смех получился слишком громким для маленького помещения, и она прикрыла рот ладонью.
— Прости. У меня с утра никто не спросил, чего я хочу. Очень освежает, когда утюг уже определился.
— Он сейчас включён, — предупредил Герман.
Она убрала руку и внимательно посмотрела на белый корпус.
— Здравствуйте.
Утюг молчал.
— Не всегда отвечает, — пояснил Герман.
— На покупателей похож.
Он вынул кофеварку из ящика, достал чистую салфетку и вытер мокрый след, оставшийся под ней. Жанна привыкла к его медлительности: если ей требовалось забрать заказ к пяти, она говорила, что приедет в четыре, и в четверть шестого получала вещь, которой можно было доверять. Сегодня эта неторопливость раздражала меньше обычного. Герман не улыбался с видом человека, которому сейчас расскажут глупость. Он уже находился внутри глупости и освобождал для неё место на столе.
— Ты её продала в субботу? — спросил он.
— В пятницу отвезла. В субботу оплатили. Бюро переводов, Виталий хозяин. Семь человек работают, хотели маленькую, не автомат, чтобы каждый сам себе. Я им сразу сказала: чистить надо, воду наливать надо, молоко она сама из магазина не принесёт. Всё поняли.
— В пятницу молчала?
— В пятницу я там две чашки сделала. Обсуждали только мы. Сначала цену, потом скидку. Потом ещё цену, как будто она могла измениться от усталости.
Жанна открыла присланное видео, увеличила громкость и положила телефон на сухой край стола. В кадре стоял Виталий с белой чашкой. Женщина за камерой сказала: «Попробуйте ещё раз». Он нажал кнопку, дождался тонкой струйки и начал объяснять, что за такие деньги можно было ожидать более приличный результат.
— Вы уже третью пьёте, — произнёс голос.
Виталий резко обернулся. Камера качнулась, показала край шкафа и вернулась к кофеварке.
— Кто это сказал?
— Вы подставьте чашку ровно. Половина мимо.
На этом видео закончилось. Жанна нажала паузу на чёрном экране, хотя останавливать было нечего.
— Он решил, я ему продала колонку с кофеваркой. Потом Евгения говорит: «Но у неё нет колонки». Потом я приехала и велела всё выключить. Они выключили. Я им сказала, что нельзя делать выводы по одному утру. Включили обратно. Она попросила не перебивать и ещё раз сказала про чашку.
Герман посмотрел на серебристый бок.
— Звук отсюда шёл?
— Да. Мне не нравится, что ты так спокойно спрашиваешь.
— Я до тебя испугался.
Он произнёс это, не поднимая глаз, и Жанна вдруг почувствовала к нему близость, для которой не имелось никакого подходящего названия. Они знали друг друга полтора года, спорили о сроках и стоимости деталей, однажды вместе вытаскивали из её машины стиральную машину, которая решительно не хотела выходить тем же путём, каким вошла. Но о страхе Герман с ней ещё не разговаривал.
— Я тоже, — сказала она. — В бюро держалась, а в машине... В общем, не сразу завела.
Он кивнул, словно она сообщила важную техническую подробность.
— Воду можно из кулера взять?
— Можно.
Пока Жанна наполняла съёмный бачок, он проверил шнур и сухие соединения. Кофеварка стояла отключённая. Герман не торопился разбирать корпус; Жанна спросила почему, и он показал на утюг.
— С этим собирался. Пока не стал.
— Боишься испортить?
— Не знаю, что буду искать.
Она поставила бачок на место. Герман включил прибор.
Сначала было слышно только привычное слабое гудение. Загорелась лампочка. Жанна, сама не заметив, взяла его за рукав; он посмотрел на её пальцы и остался стоять. Через несколько секунд из корпуса раздалось:
— Куда меня принесли?
Она отпустила рукав. Всё оказалось настоящим и здесь, среди отвёрток, запасных шнуров и запаха старого дерева. На чужой кухне ещё можно было искать человека, который что-то придумал. В мастерской искать было негде.
— Ты у меня, — сказал Герман. — Я тебя ремонтировал.
— Вода не идёт?
— Идёт.
— Тогда зачем?
Утюг негромко щёлкнул.
— Он всех хочет разобрать.
Герман повернулся к нему.
— Не всех.
— Меня хотел.
— Я сказал — осмотреть.
Жанна села на табурет, который раньше занимал Герман. Ноги вдруг стали ненадёжными. Приборы были знакомые, обычные, с вещевыми следами чужой жизни. Она сама отмывала жирный налёт с серебристого бока, когда купила эту кофеварку в составе партии после закрывшейся небольшой кондитерской. В ящике с ней лежал красный половник, две крышки без кастрюль и початая пачка салфеток. Жанна тогда обрадовалась, что салфетки чистые: пригодятся для упаковки. Теперь половник вдруг казался частью мира, который закончился на прошлой неделе без объявления.