Дочь уже дома

Глава 1. До того как открылась дверь

У Леры в холодильнике опять испортилась резинка. Павел заметил это ещё в воскресенье, когда привозил ей суп: дверца закрывалась, но светлая полоска по нижнему краю оставалась. Он заказал уплотнитель, забрал его после работы и теперь сидел на кухне с длинной коробкой на коленях. Дочь обещала быть в девять. В девять он написал, что уже дома и может приехать сам. Ответа не было.

На плите стояла сковорода с картошкой. Павел выключил газ, чтобы не подгорела, и накрыл крышкой. Лера не любила разогретую, но сам он второй раз жарить не собирался. Сказала бы сразу, что не приедет.

Он мог поставить резинку на холодильник утром. Важнее было, чтобы она наконец привезла бумаги на фургон: страховка заканчивалась, а дочь неделю отвечала, что всё сделала. Павел не считал это ответом. Сделала — покажи. Три минуты, и не надо больше возвращаться к разговору.

Телефон завибрировал на столе. Номер был незнакомый.

— Слушаю.

— Павел Николаевич?

Голос негромкий, мужской. Не из тех торопливых молодых голосов, которые ежедневно сообщали об окончании договора.

— Да.

— Вы один?

— А вы кто?

В трубке что-то щёлкнуло. Павел отнял телефон от уха, посмотрел на экран и снова поднёс.

— Ваша дочь у нас. Валерия Павловна. На звонки вам сейчас не ответит.

Павел замер, не успев поставить коробку на пол. Тонкий картон прогнулся под пальцами.

— Сколько можно, — сказал он. — Вы хоть фамилии меняйте.

— Вешнякова. Двадцать восемь лет. Серо-синий фургон, белые буквы на боку. Сегодня поехала за вещами. Доехала.

Он медленно опустил коробку. Один конец задел ножку стола и с глухим шорохом сполз на линолеум.

— Дайте ей трубку.

— Сначала вы меня выслушаете.

— Я сказал, дайте дочь.

— За четыре миллиона она вернётся домой. Завтра, до пяти вечера. Сейчас вам придёт фотография. После этого вы перестанете тратить наше время.

Павел встал. Кухня была маленькая, и стул упёрся спинкой в батарею. Он хотел пройти в комнату, где лучше ловила связь, хотя связь была хорошая. Мужчина дышал ровно и близко.

— У меня нет четырёх миллионов.

— До завтра найдёте.

— Мне нужно услышать её голос.

— Фотография пришла?

Телефон коротко дрогнул у щеки. Павел включил громкую связь, положил его на стол и открыл сообщение.

На снимке женщина сидела на полу у светлой стены. Колени подтянуты, голова повёрнута к плечу. Красная куртка, которую он покупал Лере прошлой осенью, была расстёгнута; под ней виднелась серая кофта. Волосы упали на лицо. Руки уходили за спину, и Павел не мог понять, связаны они или она просто на них опирается. На скуле темнело пятно.

Он приблизил фотографию двумя пальцами. Изображение распалось на мутные квадраты.

— Что вы с ней сделали?

— Ничего непоправимого. Пока вы разговариваете нормально.

— Поднимите ей голову. Пусть посмотрит в камеру.

— Ты условия сейчас ставишь?

От внезапного «ты» Павел согнулся, будто его толкнули под рёбра. Он опёрся ладонью о стол. Сквозь стекло кухонной двери был виден тёмный коридор, полоса света под входной дверью, носки Лериных старых тапочек. Она давно жила отдельно, а тапочки он не убирал: приезжала иногда в мокрых кроссовках.

— Я должен знать, что она жива.

— Жива. И останется, если не будешь умничать. Полиция — плохая мысль. Друзья из полиции — тоже. У тебя есть ночь.

— Вы же понимаете, я не могу просто снять…

В замке повернулся ключ.

Павел услышал его отчётливо. Сначала короткое касание металла, потом поворот ключа и два стука ручки: Лера всегда торопилась нажать её, ещё не отперев замок. Звук был настолько обычный, что не сразу соединился со снимком на столе.

— Пап, я без машины, — сказала дочь из коридора. — Ты ещё не лёг?

Он смотрел на дверь кухни. Лера толкнула её плечом и вошла с бумажным пакетом в руках. На ней было чёрное пальто, подол джинсов потемнел от воды. Одна прядь прилипла к щеке. Она держала пакет осторожно, снизу, как держат горячую выпечку.

— Я на остановке пирожки взяла. Там последние были, с капустой и…

Павел схватил телефон и выключил громкую связь.

— Ах вы…

— Не перебивай, — сказал мужчина. — Я один раз объясняю.

Лера поставила пакет и посмотрела на отца. Он хотел обнять её. Уже протянул свободную руку, но она увидела экран. Взяла его за запястье, развернула телефон к себе и наклонилась так близко, что концы мокрых волос коснулись стола.

Павел почувствовал, как пальцы дочери сжались. Она накрыла ладонью нижний край телефона, закрывая микрофон.

— Папа, — прошептала она. — Не говори им, что я дома.

Он не понял. Не слова — слова были простые. Не понял, почему она не отступила от фотографии, не засмеялась, не сказала, что это мошенники и сейчас они вместе закончат разговор.

Лера убрала ладонь. Из трубки донёсся голос мужчины:

— Павел Николаевич. Ты меня слышишь?

Лера смотрела на отца. Губы у неё были приоткрыты, но она больше ничего не сказала. Только покачала головой.

— Слышу.

— Вот и хорошо. Сейчас ты остаёшься дома. Через полчаса я позвоню. Приготовься объяснить, откуда возьмёшь деньги. И не отключай телефон.

— Подождите. Она…

— Через полчаса.

Звонок оборвался.

Несколько секунд Павел всё ещё держал телефон перед дочерью. На экране оставалась женщина у стены. Теперь он видел, что волосы у неё светлее Лериных. Впрочем, освещение могло быть каким угодно. И лицо, если присмотреться, другое. Как он вообще мог принять её за дочь?

— Кто это?

Лера отпустила его запястье.

— Ника.

— Какая Ника?

— Она со мной работает. Ты её видел. Летом, когда мы стеллаж забирали.

Он вспомнил не лицо, а длинные доски в подъезде и женщину, которая велела ему придержать нижний конец, потому что сверху она уже держала сама. Он тогда обиделся на её тон, но к тому времени, как спустились, забыл.

— Почему она в твоей куртке?

— Куртка в машине лежала.

— А машина где?

— У неё.

Павел поднял глаза. Дочь стояла, не снимая пальто. На воротнике блестели капли; одну он машинально снял большим пальцем, будто она мешала разглядеть Леру.

— Ты понимаешь, что они мне сказали?

— Что меня забрали.

— Они четыре миллиона требуют. За тебя.

Она выдохнула через рот и оглянулась на дверь.

— Четыре?

— Да. Кто это?

— Не знаю.

— Лера.

— Я не знаю, кто звонил.

Он положил телефон на стол так резко, что край стукнулся о солонку. Лера вздрогнула.

— Тогда рассказывай, что знаешь.

Дочь расстегнула пальто, но снимать не стала. Достала из кармана свой телефон, два раза промахнулась по экрану и приложила его к уху. Павел услышал гудки. Первый, второй, третий. Он хотел сказать, чтобы она не звонила, ведь те люди могли сидеть рядом с Никой, но уже не был уверен, что понимает хоть что-нибудь из происходящего.

— Не отвечает, — произнесла Лера.

— А ты думала, ответит?

— Телефон мог в машине остаться. Она его в сумке носит.

— Ты это откуда знаешь?

— Пап, я с ней работаю.

Слово «работаю» прозвучало почти сердито. Так она обычно говорила, когда он спрашивал, умеет ли нанятый водитель ездить зимой или знает ли грузчик, сколько весит сейф. Сейчас этот тон принёс Павлу облегчение. Несколько минут назад он видел дочь на холодном полу, теперь она стояла у него на кухне и сердилась на глупый вопрос. Он ухватился за это настолько крепко, что следующий вопрос задал уже мягче:

— Откуда ты приехала?

— С другого заказа. Из квартиры. Там завтра квартиру сдают, надо было упаковать кухню.

— А Ника?

— Поехала забрать коробки и кое-какие вещи. Я не успевала в два места.

— На твоей машине. В твоей куртке.

— Она мокла. Я сказала, куртка за сиденьем.

Павел помолчал. Он не знал, какое отношение к преступлению могли иметь пустые коробки, и от этого обычные подробности раздражали его всё сильнее.

— Сейчас позвоним в полицию.

— Они сказали не звонить?

— Конечно, сказали. Ещё сказали, что у них моя дочь.

Лера опустила глаза на фотографию.

— А если они узнают, что это не я?

— Они и так узнают. Паспорт у неё есть? Телефон? Она им скажет.

— Да.

— Тогда чего ты ждёшь?

Лера сняла пальто. Повесить его было некуда — крючки оставались в коридоре, — и она положила его на спинку стула. Под пальто оказался тонкий свитер, заправленный в джинсы только спереди. На животе темнела широкая мокрая полоса. Павел почему-то подумал, что пирожки в пакете тоже промокли.

— Если она им не нужна, — сказала дочь, — они её не отпустят просто так.

— Почему?

— Потому что она их видела.

Он хотел ответить, что людей отпускают. Что берут не того человека, понимают ошибку и отпускают. Случается же. Но на фотографии женщина сидела, спрятав руки за спину, и он уже успел спросить, что с ней сделали, хотя не знал даже её фамилии.

— Зорина, — сказала Лера, когда он спросил. — Вероника Зорина. Ей тридцать три.

— Родные есть?

— Сестра. И сын.

Он отошёл к окну. На стоянке у дома медленно разворачивалась белая машина, освещая фарами нижние этажи. Водитель остановился, выпустил женщину с сумками и поехал дальше. Павел следил за ним, пока свет не исчез за углом.

— Адрес, куда она поехала, знаешь?

— Да.

— Запиши.

Лера потянулась к телефону.

— На бумаге, — сказал он. — Вдруг снова позвонят.

Она достала из ящика блокнот, в котором он записывал размеры и номера деталей. Открыла на чистой странице. Он хотел остановить её: нужные размеры были и на обороте. Не остановил.

— Пап, только не езжай туда сам.

— Я сейчас никуда не еду.

— Ты всегда так говоришь. А потом уже внизу заводишь машину.

— Лера, пиши.

Она написала адрес. Ниже добавила номер квартиры и свой комментарий: «ключ у хозяйки». Почерк получился крупный, с неестественно ровными буквами, словно она заполняла бланк, который не должны вернуть на исправление.

Павел взял её телефон.

— Разблокируй.

Дочь не спросила зачем. Нажала боковую кнопку, приложила палец и отдала. Он набрал сто двенадцать, отошёл в коридор и прикрыл кухонную дверь. За ней Лера осталась стоять у стола. Пакет с пирожками так никто и не открыл.

Когда ему ответили, Павел назвал адрес своей квартиры, фамилию и сказал, что ему требуют выкуп за похищенную женщину.

— За вашу родственницу? — спросили в трубке.

Он посмотрел на кухонную дверь. Сквозь стекло была видна дочь, знакомый поворот головы, плечо в светлом свитере.

— Нет, — сказал Павел. — Моя дочь дома. Забрали другую.

Глава 2. Не та женщина

Когда её фотографировали, Ника отвернулась. Это произошло само собой: молодой мужчина поднял телефон, она увидела направленную на неё камеру и спрятала лицо в воротнике. Он велел сидеть ровно. Ника не послушалась, и тогда он присел, взял её за подбородок и повернул к себе.

Пальцы были тёплые. Почему-то это оказалось хуже, чем если бы он ударил.

— Посмотри сюда, — сказал мужчина.

— Я не Лера.

— Я слышал.

— Тогда отпустите меня.

Он отпустил подбородок. Сделал снимок и отошёл к двери. Ника услышала, как он кому-то сказал: «Сейчас скину». Больше ничего. Когда он вернулся, телефона в руке уже не было.

Левое запястье горело. Руки ей стянули за спиной ещё в машине, чем-то широким и липким; она не видела, чем именно. Когда переставала двигаться, боль ненадолго отступала. Но сидеть, не шевелясь, получалось только до следующего вопроса: сколько она здесь, где Марк, почему Лера не предупредила, кого нужно ждать во дворе?

Ника зажмурилась и стала вспоминать последние обычные минуты. Она подъехала к девятиэтажке, нашла место возле торца и позвонила Лере. Та не ответила сразу, перезвонила спустя несколько минут: говорила, тяжело дыша, будто несла коробку.

«Ключ у хозяйки, квартира сорок шестая. Скажешь, от меня. Там два пакета и складные коробки. Если мокро, куртка за твоим сиденьем».

Ника хотела отказаться ещё днём. Она закончила свой заказ, на завтра оставалось три часа упаковки в другой квартире, а Марк просил забрать его у Риты пораньше. Но Лера сказала, что отдаст шестнадцать тысяч, которые задолжала за прошлую неделю, и ещё шесть за этот выезд. Деньги должны были прийти от хозяйки сразу после того, как Ника вынесет вещи и отправит фотографию пустой кладовки.

Ника слышала про мужчин, которые на прошлой неделе приходили к складу и требовали позвать Леру. Спросила в переписке: «А те, которые тебя искали, там не будут?» Лера ответила: «Нет. Я всё решила. Там только хозяйка». Ника переслала этот кусок Рите, собираясь потом позвонить и посоветоваться, но сестра была на работе, а Лера торопила: нужно было дать ответ хозяйке.

Она согласилась. Марку написала, что будет к десяти. Он прислал сердитый смайлик, а через минуту — фотографию огромного бутерброда с подписью: «Рита разрешила». Ника увеличила снимок, чтобы посмотреть, не положил ли он сверху конфету. Он иногда так делал. Конфеты не было.

Сумку она оставила в кабине. Поставила на пассажирское сиденье и задвинула под сложенный плед, потому что в прошлый раз Лера ругалась: нельзя бросать на виду, стекло дороже всего, что лежит внутри. Телефон положила в наружный карман сумки, застегнула его, взяла только ключи от машины.

На улице моросило. Собственная куртка промокла ещё на первом заказе, и Ника надела красную Лерину поверх серой кофты. Рукава оказались длиннее, чем надо, зато ткань не пропускала воду. Она закрыла водительскую дверь и обошла фургон сзади.

Молодой мужчина стоял у торца дома. Ника не помнила, откуда он появился. Он спросил:

«За вещами?»

Она сказала да. Решила, что хозяйка прислала кого-то помочь, и успела обрадоваться: не придётся одной носить по лестнице. Мужчина показал на машину у проезда.

«Они уже там. Подойдите».

Ника не пошла сразу. Спросила, кто разрешил выносить вещи без неё. Тогда из машины вышел второй, в тёмной куртке, и произнёс:

«Лера, ну зачем ты опять начинаешь? Сядь, поговорим».

Она ответила, что не Лера. Второй приблизился, взял её за локоть. Ника отдёрнула руку и сказала громче. Молодой оказался за спиной. Она успела крикнуть, но он прижал ладонь к её рту; старший втащил её в открытую заднюю дверь. Ника ударилась щекой о край сиденья или о дверную стойку — не смогла понять. На лицо натянули капюшон, прижали голову вниз. Кто-то сказал: «Держи нормально», — и машина тронулась.

Ключи от фургона выпали, когда она пыталась оттолкнуть руку старшего. Остались во дворе или на полу чужой машины. Ника помнила глухой короткий стук, но уже не знала, действительно ли слышала его тогда или додумала позже.

Теперь молодой сидел возле двери на стуле. Держал колено обеими руками, не смотрел на неё. На правой щеке у него была тонкая красная царапина. Ника могла поцарапать его, когда он закрывал ей рот. Ей хотелось, чтобы царапина болела.

— У меня документы в машине, — сказала она. — В сумке. Зорина Вероника Андреевна. Можете посмотреть.

— Тебе уже сказали: разберёмся.

— Когда?

— Когда приедет человек.

— Тот, который меня сюда привёз?

Молодой не ответил.

— Спросите хозяйку квартиры. Я ей позвонила по домофону. Сказала: Ника, от Леры. Она меня ждала.

— Ты же ещё не поднималась.

— Я по домофону позвонила.

Он посмотрел на неё внимательнее. Ника поняла, что ошиблась. Она не звонила в домофон. Только собиралась; женщина, которая открывала дверь подъезда, пропустила её бы, но молодой окликнул раньше. От страха в памяти уже появилась другая, удобная последовательность, где кто-то слышал её имя и мог всё исправить.

— Нет, — сказала Ника. — Не позвонила. Но она знала, что приеду я.

— Ну вот.

— Что — вот? Я не та, кто вам нужен!

Молодой поднялся. Ника прижалась затылком к стене. Он подошёл, нагнулся и взял её за плечи.

— Тише. Здесь орать не надо.

— А где надо?

Он усилил хватку. Ника вскрикнула уже от боли. Молодой отпустил одно плечо и посмотрел на свои пальцы, будто не знал, чем закончилось движение.

— Успокойся, — сказал он. — Веди себя нормально, нормально всё и будет.

— Развяжи руки.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что не могу.

Он вернулся на стул. Ника отвернулась от него и попыталась подтянуть ступни ближе. Пятки скользили по гладкому полу. Когда ноги наконец оказались под коленями, она упёрлась ими, оторвала таз от пола и почти встала, прижимаясь спиной к стене. Молодой сразу вскочил.

— Сядь.

— Мне больно.

— Сядь, я сказал.

Она села. Ударилась локтем о стену и заплакала — без желания плакать, от обиды, что не сумела даже подняться. Слёзы стекали в воротник. Молодой смотрел в сторону двери, будто там было что-то важное, не связанное с ней.

В комнате стоял стол с металлическими ножками, два стула и узкий диван, с которого сняли подушки. На нём лежали свёрнутое одеяло и пакет из супермаркета. Высокое окно было закрыто полосатой шторой. Под потолком горела длинная лампа; один её конец потемнел, но свет не мигал. Пахло пылью и чужой едой. Ника не могла решить, была это кухня при мастерской или комната, где раньше ночевали рабочие.

Она прислушалась. За стеной что-то глухо ударило дважды. Молодой повернул голову к звуку, потом достал телефон из кармана и прочитал сообщение.

— В туалет можно? — спросила Ника.

Он посмотрел на неё с таким раздражением, словно она нарочно придумала ещё одну неприятность.

— Подожди.

— Я не могу ждать.

Он набрал номер. Говорил негромко, отвернувшись:

— Она просится… Ну куда… Да. А руки?

После ответа убрал телефон и подошёл к ней. Ника отодвинулась, насколько позволяла стена.

— Не дёргайся, — сказал он.

Он помог ей наклониться вперёд и разрезал то, что стягивало запястья. Ника услышала шорох ленты. Руки разошлись, но выпрямить их сразу не удалось: в плечах потянуло так сильно, что пришлось задержать дыхание. Молодой держал её за локоть, пока она вставала.

— Сможешь идти?

Она кивнула. Не хотела, чтобы он касался её ещё раз.

За дверью был короткий коридор. Напротив — другая комната, светлая, с обогревателем у стены и телевизором на тумбе. Дальше металлическая дверь без окна. Молодой провёл Нику к узкому закутку с раковиной и унитазом, остановился снаружи.

— Дверь не закрывать.

Она посмотрела на него.

— Отвернись.

— Я и не смотрю.

Он действительно отвернулся, но стоял слишком близко. Ника подтянула дверь к себе, оставив щель. Когда он не запретил, закрыла ещё немного.

На полке у раковины лежали хозяйственное мыло, зубная щётка в упаковке и синяя пластиковая чашка. В зеркале отразилось её лицо. Левая скула распухла, возле губ засохла кровь. Ника потрогала это место и только тогда поняла, что прикусила щёку изнутри.

Она открыла кран. Вода пошла не сразу; в трубе коротко загудело. Ника намочила пальцы, осторожно смыла кровь. Из рукава кофты выкатился скомканный чек: она засунула его туда днём, когда покупала скотч и нож для коробок, оставшиеся теперь в сумке. Чек упал в раковину и сразу намок. Она хотела поднять его, но вода уже унесла бумагу к решётке сливного отверстия.

— Ты там чего? — спросил молодой.

Ника выключила воду.

— Умываюсь.

Она расстегнула джинсы и повернулась к унитазу. В эту минуту молодой потянул дверь. Ника резко отступила; задом задела бачок.

— Я ещё не закончила.

Молодой замер, увидел её расстёгнутые джинсы и отступил. Дверь осталась в прежнем положении. Ника смотрела на узкую щель и не могла вспомнить, зачем с неё начался этот выход. Потом всё-таки села, закрыла лицо ладонями и заставила себя дышать тише.

Когда они вернулись, она попросила сесть на диван. Молодой разрешил. Запястья снова связывать не стал; сел ближе к двери и положил телефон экраном вниз на колено. Ника осторожно сняла красную куртку. Внутренняя сторона одного рукава была испачкана её кровью.

— Она мне чужая, — сказала Ника.

Молодой поднял глаза.

— Куртка. Лерина. Я её надела, потому что дождь.

— Я понял.

— И машина Лерина. Посмотри на меня. Ты Леру видел вообще?

Он молчал.

— На фотографии? — спросила Ника. — Или она сама сказала, что буду я?

— Никто мне ничего не говорил.

— Тогда почему вы меня Лерой зовёте?

Молодой вскочил, прошёл к окну и одёрнул край шторы, хотя он ничего не открывал. Ника замолчала. Ей показалось, что он уже понял ошибку, но не знает, кому можно в ней признаться.

— Позвони ей, — сказала она. — Просто позвони. Она ответит.

— У тебя есть номер на память?

Ника открыла рот и закрыла. Номер Леры она набирала из контактов. Десять раз в день, иногда больше. Помнила первые три цифры, потому что у самой были такие же, и последние две — на них оканчивался номер машины. Между ними не было ничего.

— В моём телефоне есть.

— Вот и сиди.

Она посмотрела на его руки. Он снова держал колено обеими ладонями, прижимая к нему телефон. Ника захотела ударить по этим рукам, выбить телефон, схватить, набрать хоть чей-нибудь номер. Ритин она знала. Свой тоже. Этого было достаточно, если бы он просто вышел на минуту и забыл аппарат на столе.

Молодой не вышел.

Ника легла на бок, не снимая кроссовок. Диван был короткий, пришлось согнуть колени. Под щекой оказалась жёсткая ткань подлокотника; она повернула голову так, чтобы не давить на ушиб. Молодой взял одеяло, расправил и положил возле её ног.

— Укройся.

Она не стала отказываться. Дотянула край до плеча, спрятала руки. В комнате было прохладно, а её трясло всё сильнее, будто тело только теперь поняло, куда попало.

Из коридора донёсся лязг. Молодой поднялся и открыл дверь. Кто-то вошёл; сначала Ника увидела только тёмный рукав и руку с бутылкой воды. Потом мужчина повернулся, и она узнала второго, который называл её Лерой во дворе.

Он посмотрел на молодого.

— Развязал?

— Ты сказал, в туалет…

— И обратно сказал.

Молодой опустил голову.

Старший поставил воду на стол и приблизился. Ника села, удерживая одеяло у груди.

— Сумка у меня в машине, — сказала она раньше, чем он успел заговорить. — Там паспорт. Вероника Зорина. Вы можете проверить. Я работаю у Леры. Она меня послала за коробками.

Старший взял второй стул и сел прямо перед ней. Теперь его лицо было хорошо видно: обычное, широкое, с короткой складкой между бровями. На правом виске выступала седина. Он не выглядел так, как Ника представляла себе человека, который может увезти женщину из двора. Может быть, поэтому она снова заговорила, торопясь, пока он не передумал слушать:

— У меня сын. Он сейчас у сестры. Я должна была забрать его в десять. Позвоните Лере, она всё объяснит. Она у отца должна быть.

Мужчина перестал двигать стул.

— Почему у отца?

— Потому что к нему собиралась. За резинкой какой-то для холодильника. Она днём говорила.

Старший повернул голову к молодому. Тот смотрел на Нику. У него на лице появилась растерянность, которую он уже не пытался скрыть.

— Она так и сказала? — спросил старший.