Я знаю, что ты невиновен

Глава 1. Счёт на защиту

Нина привезла деньги в конверте, хотя по телефону адвокат просил ничего не привозить. Она положила его рядом с чашкой, придвинула к Сергею Завьялову и только после этого расстегнула пальто. В кабинете было жарко. У окна работал маленький обогреватель; на его решётке лежал белый клочок, похожий на бумажную пыль.

— Сто двадцать, — сказала она. — Если нужно больше, я могу сегодня перевести. Только скажите сейчас, чтобы я не возвращалась.

Завьялов посмотрел на конверт, потом на неё.

— Возьмите обратно.

— Я понимаю, нужен договор. Вы подготовьте, я подожду.

— Деньги возьмите. Они возле воды.

На столе действительно стояла чашка с водой. Нина приняла её за чай. Адвокат отодвинул чашку и подождал, пока она уберёт конверт в сумку. От этого простого движения ей стало неловко, словно она попыталась расплатиться в чужом доме за обед.

У Сергея были усталые глаза, короткие светлые волосы и рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей. На спинке стула висел пиджак; возле рукава торчал бумажный уголок из внутреннего кармана. Кабинет она представляла иначе — с тёмным столом, тяжёлыми папками и человеком, которому можно объяснить главное одним словом. Здесь за стеной кто-то спорил о картридже, а возле ножки стола стояла чашка с надписью «Лучший дед», набитая ручками.

— Артём знает, что вы ко мне приехали? — спросил Завьялов.

— Лена дала ваш телефон.

— Я спросил об Артёме.

— Она ему передаст.

Адвокат сел удобнее, отодвинув стул от стола.

— Елена не может сейчас просто зайти к нему и передать. Сегодня я сам с ним поговорю. Если он согласен принять вашу помощь, определим порядок оплаты. Сначала скажите, чего вы хотите.

Нина провела ладонью по колену. На чёрной ткани осталось светлое волокно от шарфа.

— Чтобы его выпустили.

Она убила Григория в понедельник вечером. Во вторник забрали Артёма. Теперь, утром в среду, между двумя этими событиями стоял чужой письменный стол, и Нина пыталась сделать так, чтобы второе можно было отменить отдельно от первого.

Григорий не потерял равновесия, не потянулся к ней, не вынудил защищаться. Когда она подняла ружьё, он успел сказать её имя с досадой, как говорил, если она начинала спорить при работниках. Она помнила эту досаду лучше самого звука выстрела. И нажала сама.

— На каком основании? — спросил Завьялов.

— Он этого не делал.

— Что именно вам известно?

— Я знаю Артёма двенадцать лет.

Адвокат опустил взгляд на чистый лист. Ничего не записал.

— Это я записать могу. Только в суде спросят про понедельник. Что было в понедельник?

Нина сцепила руки под столом. У неё было множество сведений о понедельнике, и почти каждое она должна была обойти.

Она видела, как Григорий отложил телефон, когда услышал, что пришла она. Видела непривычно пустую поверхность его стола: старые образцы он выбросил, большую кружку переставил на подоконник. В тот вечер он как будто уже выехал из их жизни, оставив тело закончить несколько дел. Потом приехал курьер. Григорий вышел к нему, оставив Нину в комнате, и некоторое время говорил о том, что привезли не весь заказ. Вернулся с узкой коробкой, на крышке которой расплылся мокрый отпечаток чужого пальца, и поставил её возле двери.

Теперь она могла спасти Артёма, рассказав это. Могла произнести три короткие фразы, после которых адвокат перестал бы смотреть на часы и разбираться, согласен ли его подзащитный принять сто двадцать тысяч.

— Они поссорились, — сказала Нина. — Гриша рассказывал мне о расчёте. Не всё, я потом выясняла. Артёму обещали одну сумму, а удержали другую. Там были претензии к заказам, к бумаге. Он разозлился.

— Вы присутствовали при ссоре?

— Нет.

— Тогда разделим. Что вы слышали от мужа, что от Артёма, что видели сами.

— Я поэтому к вам и пришла. Вы умеете это разделять.

Завьялов посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Иногда. Если мне дают то, что есть.

За стеной хлопнула дверь. Женский голос сообщил, что полосы появились после заправки и до заправки их не было. Нина невольно представила картридж, вынутый из аппарата, грязные пальцы человека, который сейчас доказывает, что заправил его правильно. В мастерской она бы уже подошла. Здесь пришлось остаться на стуле и слушать, как спорят без неё.

— Лена говорит, вы вчера были у него, — произнесла она.

— Был.

— Он как?

— Устал. Сердится. Плохо слышит вопрос, если считает его несправедливым.

Нина кивнула. Артём так и на работе разговаривал. Сначала отвечал на то, что, по его мнению, человек собирался сказать, и только потом — если собеседник ещё не ушёл — на сами слова. Григорий любил доводить его до этого состояния и поворачиваться к Нине: «Видишь, с ним невозможно обсуждать».

— Он может наговорить, — сказала она. — От злости. А потом сам же переживает.

— Он уже сообщил, что в другой мастерской работал вечером. Это проверяется.

У Нины дрогнули руки. Она расцепила их, чтобы движение не было заметно.

— У Усольцева?

— Стоп. Дальше уже наш с ним разговор.

— Я знаю, что он туда ходил. Это не тайна.

— Вот у него и спросите. Разрешит мне — расскажу.

Нина открыла сумку, достала телефон и положила перед собой. Экран тут же загорелся: «Маша». Она перевернула аппарат.

— Я не прошу ничего личного. Мне нужно понимать, что происходит. Я ведь не посторонняя.

— Ваш муж погиб. Вы можете быть участником дела со своими правами. Я защищаю другого человека. Если вы оплатите мою работу, это останется так.

Он произнёс это ровно, без попытки смягчить или подчеркнуть. Нина почувствовала раздражение — короткое, почти приятное, потому что оно было знакомее страха. Она предлагала деньги, которых у Беловых не было. Приехала сама через день после смерти мужа, ещё не договорившись обо всём на похороны. А этот человек устанавливал между ними границу так тщательно, будто именно её помощь могла испортить дело.

— Хорошо, — сказала она. — Давайте пока о том, что могу сделать я.

Завьялов придвинул лист.

— Вы работаете в «Бумажном дворе»?

— Я директор.

— Кто принимал заказы в понедельник вечером?

— До семи — Тася. Дизайнер. Потом Гриша оставался. Он часто говорил людям, что можно заехать поздно. Его ещё ждали поставки. У нас в тот день были образцы плотной бумаги. Часть для одного клиента, часть в запас.

— Вы делали заказ?

— Да. Утром согласовала состав. Там должны быть письмо и счёт.

— Тогда можете передать сведения о поставщике и заказе. Я уточню у Артёма и обращусь с тем, что потребуется. Но сначала сохраните исходную переписку. Не нужно собирать её в удобный пересказ.

Нина потянулась к телефону. Маша уже перестала звонить и прислала сообщение: «Ты где? Я приехала».

— Я сейчас найду.

Она открыла почту, слишком быстро пролистнула два письма и вернулась. Счёт был от пятницы; изменение состава — в понедельник утром. В 11:16 она попросила добавить ещё двадцать листов. Григорий позже ругался, что она опять заказывает материалы раньше, чем клиент подтвердил весь тираж. Обычный разговор. Она могла бы теперь без запинки пересказать его в любом кабинете.

Подтверждение пришло в 11:42. В нём было сказано, что точное время доставки сообщат получателю.

— Вот, — сказала она. — На его номер должны были звонить.

Завьялов переписал название поставщика и номер заказа. Спросил, кому ещё известна эта поставка.

— Тасе. Она подбирала образцы с клиентом.

— Хорошо. Вы можете прислать само письмо?

Нина переслала и сразу почувствовала облегчение. Она нашла поступок, который можно было совершить открыто. В её письме не было ни комнаты, ни ружья, ни мужа, который ещё успел недовольно спросить, зачем она вернулась. Чужой человек получит номер заказа, позвонит другому чужому человеку, и они восстановят то, что ей нельзя было сообщить самой.

— Если выяснится, что курьер видел его позже, это поможет? — спросила она.

— Поможет установить время. Дальше надо смотреть вместе с другими сведениями.

— Но Артём мог уже быть в другом месте.

— Мог. Давайте сначала получим ответ. Иначе я вам сейчас пообещаю, а вечером придётся звонить и объяснять, что всё оказалось сложнее.

Нина уже представляла конец: дверь открывается, Артём выходит, Елена обнимает его, а она остаётся в стороне. Ей не нужны были слова благодарности. Достаточно, чтобы стало ясно: она не позволила этому случиться.

Телефон снова зазвонил.

— Ответьте, — сказал Завьялов. — Я пока сделаю копию реквизитов.

Нина встала и вышла в коридор. Возле копировального аппарата лежали несколько листов с серыми продольными полосами. Женщина в вязаной жилетке прижимала один из них к груди, как свидетельство личной обиды.

— Мам, ты куда уехала? — спросила Маша.

— По делу. Скоро буду.

— По какому? Бабушка здесь сидит. Я не знаю, что ей говорить. Она спрашивает про рубашку.

— В шкафу, справа. Светлая, новая.

— Я не про то, где рубашка. Она спрашивает, почему эту. Он её не любил.

Нина закрыла глаза. Григорий сам заказал эту рубашку через интернет, выстирал и только потом примерил: рукава оказались коротки. Нина уверяла, что под пиджаком не видно. Он молча вытянул перед ней руки, показывая голые запястья, и она всё-таки засмеялась. Рубашка с тех пор лежала отдельно от тех, которые он носил.

— Возьмите другую, — сказала Нина.

— Какую?

— Маш, которую она хочет.

— Она хочет с коротким рукавом. А холодно.

Дочь замолчала. Нина слышала её дыхание и чей-то кашель в квартире. На мгновение ей показалось, что достаточно сказать Маше, куда позвонить, что купить, какую рубашку достать, — и всё это останется обычной семейной трудностью, которую можно распределить между живыми.

— Ему уже не холодно, — тихо произнесла Маша. — Я сама поняла. Не надо отвечать.

Нина прижала свободную ладонь к стене. Краска была шероховатой и тёплой.

— Я приеду через полчаса.

— Ты в мастерской?

— Нет. У адвоката.

— У какого адвоката?

Из кабинета выглянул Завьялов, увидел, что она ещё разговаривает, и снова закрыл дверь.

— Артёмова. Надо помочь Лене.

Дочь не сразу ответила.

— Сейчас?

— Его держат. У них нет денег.

— Мам. У нас папа лежит там, а ты поехала устраивать адвоката человеку, который ему угрожал?

Нина посмотрела на листы у аппарата. Серые полосы были ровными, через одинаковое расстояние. В иной день ей хватило бы одного взгляда, чтобы решить, с чего начать.

— Он не убивал твоего отца.

— Откуда ты знаешь?

Этот вопрос сегодня прозвучал уже второй раз. У Завьялова он требовал сведений. У дочери — чего-то, что нельзя было переслать письмом.

— Я знаю его давно.

— Папа тоже знал.

— Не будем по телефону.

— А где будем? Ты всё время куда-то уходишь. Скажи хотя бы, когда тебя ждать.

— Через полчаса, Маш. Я обещала.

Она закончила разговор и некоторое время стояла, не убирая телефон. Женщина возле аппарата перевернула свой испорченный лист и посмотрела на него с обратной стороны.

— Бумагу ещё испортили, — сказала она неизвестно кому. — Мне на этих оборотах печатать нельзя, там заявление.

Нина открыла дверь кабинета.

Завьялов положил на край стола лист с реквизитами. О конверте он больше не вспоминал. Сначала ему предстояло поговорить с Артёмом, затем оформить оплату.

— Сегодня постараюсь связаться с поставщиком, — сказал он. — Вам лучше сообщить эти сведения и следователю, если ещё не сообщили.

— Да. Я сообщу.

— И ещё. Я не знаю, что именно сейчас говорят о вашем муже. Если вы вспоминаете что-то относящееся к делу, не выбирайте только то, что кажется полезным Артёму.

Нина взяла лист. Бумага была тонкой; сквозь неё просвечивал номер, напечатанный с другой стороны. Адвокат заметил её взгляд.

— Черновик старого расчёта. Здесь никаких данных клиента нет.

— Я не об этом.

— А о чём?

Она хотела сказать: мы могли бы снабжать вас нормальной бумагой. Это была первая готовая мысль, которая пришла ей в голову, — предложить человеку что-нибудь, чего ему недостаёт, и оставить за собой возможность позвонить ещё раз.

— Ни о чём. Спасибо.

Завьялов проводил её до двери. В коридоре спор о картридже наконец закончился: мужчина убрал его в пакет и обещал вернуться после обеда. Женщина собрала листы, аккуратно совместив углы.

На лестнице Нина остановилась, чтобы застегнуть пальто. Конверт лежал в сумке поверх всего остального. Она достала его, переложила под кошелёк и проверила телефон. От Маши пришла фотография двух рубашек на кровати. Снизу короткое: «Эту бабушка выбрала».

Нина увеличила снимок. Светло-голубая ткань, короткий рукав, потёртый край кармана. Григорий носил эту рубашку летом на даче и однажды прожёг её сигаретой, хотя обещал Маше бросить. Маленькую дырочку возле нижней пуговицы на фотографии было видно очень хорошо.

Она написала: «Да, эту» — и отправила прежде, чем снова попыталась подобрать лучший вариант.

Глава 2. Весь вечер

Артём хотел спросить про сына, но сначала спросил, во сколько его выпустят.

Завьялов положил на стол папку. Из неё выпал короткий карандаш, укатился к краю; адвокат поймал его ладонью и положил поперёк листа.

— Сегодня обещать не могу. Давайте разберём понедельник ещё раз.

— Я уже разбирал.

— Со мной — один раз. И не весь.

— Весь. Я вам от начала до конца рассказал.

Артём сел, чувствуя, как край стула упирается в бедро. Он плохо спал и теперь старался держаться прямо: стоило опустить плечи, глаза начинали закрываться.

Поздно вечером его уже возили в суд. Судья признала задержание законным и обоснованным, а Завьялов попросил время на дополнительные документы против заключения под стражу. Вопрос о мере отложили до четверга; задержание продлили до четырёх часов дня. Вернувшись, Артём лежал и слушал чужое дыхание, скрип, шаги. Не мог поверить, что все согласились ещё ждать, пока он остаётся здесь. Казалось, вопрос его освобождения всё-таки решается где-то неподалёку и нельзя пропустить, когда назовут фамилию.

Назвали утром, но не затем, зачем он ждал.

— Лена как? — спросил он.

— Разговаривал с ней перед тем, как приехать. На работе.

— Егор?

— Дома. Сегодня в школу не пошёл.

Артём провёл ладонями по лицу. Вчера, когда его забирали, Егор вышел в коридор в одном носке. Второй держал в руке. Артём велел ему одеться и не стоять на холодном полу. Сказал это тем же голосом, каким говорил каждое утро, и на мгновение поверил, что всё ещё может этим голосом что-нибудь решить.

— Почему не пошёл?

— Елена считает, что ему лучше побыть дома.

— Наоборот. Если дома останется, они что подумают?

— Кто?

— Все.

Завьялов подождал, пока он отнимет руки от лица.

— Сын вчера видел, как вас увезли. Один день дома ещё ничего не решает. Что ему передать от вас?

— Что я скоро вернусь.

Адвокат не записал.

— Передам. Но дня не назову, Артём. Не заставляйте меня ещё и ребёнку обещать то, чего я не знаю.

Артём посмотрел на его карандаш. Маленький, погрызенный с конца, хотя Завьялов не походил на человека, который станет грызть карандаш. Откуда-то взял. Дома такими чертили отметки на стене, когда ставили Егору полку. Артём тогда промахнулся на полсантиметра и до вечера слушал, что у человека, работающего руками, может быть кривой глаз.

— Передайте, чтобы не сидел в телефоне, — сказал он. — Лучше веломастерскую свою разобрал. Там цепь в пакете, всё в песке. Я обещал ему в выходные.

Завьялов сделал короткую запись.

— И что люблю его.

— Передам.

Артём отвернулся. Он не говорил сыну этого при посторонних. Не потому, что стеснялся или считал ненужным; просто так не получалось. Когда Егор был маленький — говорил, а потом появились другие слова: убери, принеси, давай помогу, не дёргай. Вчера в коридоре тоже можно было сказать, но он выбрал носок.

— Теперь о понедельнике, — произнёс Завьялов. — Во сколько вы пришли к Ракшину?

— После шести. Я же говорил. Минут пять седьмого, может, десять. Посмотрел на часы у входа.

— Что у вас было с собой?

— Телефон, кошелёк. Пакет для вещей. Мне ещё своё забрать надо было.

— Какой пакет?

— Обычный. Магазинный. Вы думаете, ружьё в нём принёс?

— Про ружьё вы сейчас сами спросили. Мне пока нужен пакет: какой и что внутри.

Он сразу понял, что опять делает это: отвечает на ещё не заданное обвинение. Прикусил язык. Во рту было сухо; попросить воды почему-то не хотелось, будто ещё одна просьба отнимет время у главной.

— Синий. С ручками. Там куртка рабочая была, термос. Кружка осталась, я потом хотел заехать. Ящик у Фёдора был с субботы.

— Деньги вам выдали?

— Тридцать четыре тысячи. Должны были восемьдесят шесть.

— Это ваша зарплата по документам или общая договорённость?

— Там зарплата и за два заказа. Я объяснял Латышеву, он всё считал. Гриша взял и вычеркнул пятьдесят две. Якобы за бумагу, брак и то, что я у него клиентов забирал.

— Забирали?

Артём посмотрел на него зло.

— Мне человек позвонил. Один. Ему надо было быстро. Я сказал, что здесь не успеем, можно у Фёдора. Сам вечером помог, получил деньги за работу. Станок их не трогал, бумагу их не брал. Если человек со мной двенадцать лет разговаривает, он что, собственность Гриши?

— Я понял. Удержание будем разбирать отдельно. Сейчас мне важно, что было сказано при расчёте.

— Сказал ему, что он вор.

— Дальше?

— Он мне — что я вор. Обычно у нас быстро получалось договориться.

Завьялов чуть улыбнулся, и Артём на секунду ощутил прежнюю ловкость: можно сказать смешно, другой поймёт, и разговор повернётся туда, куда нужно. Но адвокат не стал развивать шутку.

— Что вы ему угрожали сделать?

— Ничего.

— Артём.

— Я не… — Он остановился. — Я не собирался.

— Это другое. Что сказали?

Он посмотрел на дверь. Закрыта. Разговор был их, адвокат объяснил это ещё вчера. Всё равно требовалось усилие, чтобы произнести здесь слово, которое теперь могло ходить отдельно от него по чужим кабинетам.

— «Ещё раз про сына скажешь — убью». Вот что сказал.

— Что он говорил про сына?

— Что я и Егора научил тащить. Егор приходил летом, помогал коробки таскать. Гриша ему дал обрезки бумаги, он дома блокноты клеил. Сам дал. А теперь вспомнил, будто я ребёнка прислал воровать. Я ему сказал: не трогай мальчишку. Он опять. Ну я и…

Завьялов записал фразу целиком.

— Кто слышал?

— Тася. Наверное. Она за перегородкой сидела, могла в наушниках быть. Я не смотрел.

— До этой фразы вы его били, толкали, подходили вплотную?

— Нет.

— Что было после?

Артём вздохнул.

— Он сказал, что напугаю кого-нибудь другого. И что я ещё посмотрю, сколько стоит такой специалист без его помещения. Я забрал деньги. Ушёл.

Это было хуже всего: забрал деньги. Вчера ночью Артём снова и снова возвращался к этому месту, будто можно было оставить на столе тридцать четыре тысячи и вместе с ними отказаться от всего, что случилось потом. Но он сложил купюры, сунул в карман и даже пересчитал на лестнице. Ему нужны были деньги на жизнь, и теперь это простое обстоятельство казалось признанием, что Григорий вправе был выдать ему сколько захочет.

— Во сколько ушли?

— В телефоне посмотрел уже на улице. Двадцать четыре седьмого.

— Эту минуту вы сразу запомнили или восстановили потом?

— Потом. Лене набирал. В списке звонков было.

— Разговор состоялся?

— Нет. Она не взяла. Потом перезвонила, когда я у Фёдора был.

— Хорошо. Дальше вы поехали к Усольцеву?

— Да. Он меня ждал. К семи договорились, я раньше приехал. Без четверти, наверное.

— И были там до девяти?

— До десяти минут десятого. Или четверти. Я не засекал каждое движение.

— Вы сказали вчера: весь вечер, никуда не уходил.

— Ну да.

— Фёдор подтвердит именно это?

Артём уже открыл рот и вдруг вспомнил тёплый бумажный пакет. Держал его одной рукой, другой искал мелочь. Сыр из булки вытек и прилип к салфетке. Он принёс три булки, одну оставил Фёдору, а тот сказал, что не ест с колбасой.

— За едой выходил, — произнёс он.

Завьялов поднял голову.

— Когда?

— Ну, вскоре. Мы начали, потом оказалось, он с обеда не ел. Я тоже. Я сходил в магазин.

— В какой?

Артём назвал улицу, но номер не вспомнил. Небольшой магазин при пекарне, туда от Фёдора минут десять, если не торопиться. Он ходил и раньше. К двери вёл высокий порог, с которым всегда мучились женщины с колясками.

— Сколько вас не было?

— Полчаса. Может, чуть больше. Там очередь.

— Как оплачивали?

— Наличными.

Адвокат положил карандаш.

— Почему вчера не сказали?

— Я не вспомнил. Это же не… Я в мастерскую Гриши не возвращался. Вообще в другую сторону ходил.

— Нам нужно знать, что вы делали. Весь вечер — это весь вечер. Полчаса снаружи меняют рассказ.

— Но не то, что я сделал!

Он сказал громко, сам услышал и понизил голос.

— Я не убивал его. Я булки покупал. Не знаю, как вам это сказать, чтобы вы перестали смотреть так.

— Хорошо. Проверим магазин. Вы можете сейчас вспомнить, кто там был?

Артём прижал ладони к коленям. От него требовали помнить женщину за прилавком, людей впереди, чек. Он помнил только горячий пакет. И то, что злость на Григория за эти полчаса стала легче: на улице был воздух, никто не заставлял выслушивать до конца, он мог остановиться возле витрины и никуда не торопиться. Теперь именно это свободное время отделилось от остального вечера и встало перед ним как чужой поступок.

— Чек взял. Наверное, в пакете оставил.

— Где пакет?

— У Фёдора. Или выбросили. Там под раковиной ведро. Но я не знаю, не надо писать, что точно там.

Завьялов кивнул и записал несколько слов.

— Когда вернулись, кто был в мастерской?

— Фёдор один. Потом заказчик приехал, Михаил. Фамилию не знаю. За коробками. Мы с ним ещё до девяти возились, он считал, перевязывал. Вся спина мокрая была, куртку снял.

— Вы знакомы до того вечера?

— Нет. Видел первый раз.

— Контакт у Фёдора?

— Должен быть.

— После его приезда вы уходили?

— Нет. Точно нет. Он всё время с нами был. Мы прямо втроём у одного стола.

Артём посмотрел на адвоката, ожидая, что этого наконец хватит. Но тот только отметил имя и спросил, видел ли Михаил, как он вернулся из магазина. Нет, не видел: сам появился позднее. Минут через пять, а может, через десять. Устанавливать время предстояло отдельно.

— Фёдор мне позвонил бы, — сказал Артём. — Если бы я куда-то делся. Он заказ без меня не успевал.

— Усольцев вам так и сказал?

— Нет. Я сам знаю.

Артём опустил голову. Чем точнее становился разговор, тем меньше оставалось от его уверенного «все видели». Сам он видел весь собственный вечер. Остальные — каждый свой кусок, и никто не стоял рядом, чтобы потом засвидетельствовать, как он выбирал булку и искал сдачу.

Завьялов убрал исписанный лист в папку.