Кромка

Глава 1. Горелая корка

Хлеб, с которым Клим пришёл наниматься, испортили ещё до него. Он стоял на столе в капитанской каюте, тяжёлый, квадратный, с чёрной трещиной через весь верх; рядом лежал нож, каким на берегу обыкновенно разрезали верёвку. Клим узнал свой каравай по подвёрнутому углу. Вчера вечером он продал два таких матросу с «Вербы», а теперь оба, должно быть, успели побывать возле камбузной печки.

— Ваш? — спросил капитан.

— Мой был.

Человек за столом посмотрел на хлеб, затем на Клима. Лицо у него было вытянутое, темнее шеи; на лбу осталась светлая полоска от фуражки. Он сидел в жилете поверх чистой рубахи и не предложил гостю снять картуз.

— То есть?

— Я его другим продал. Низ покажите.

Капитан перевернул каравай. Снизу хлеб был обуглен так, что при движении посыпались чёрные крошки.

— Возле огня держали, — сказал Клим. — Слишком близко.

— Грели.

— Вижу.

— А есть можно?

Клим поставил картуз на свободный край стола и взял нож. Тот оказался ещё хуже, чем выглядел: толстый, с тупым остриём и выщербиной посередине лезвия. Пришлось прижать хлеб к столу локтем. Резать на капитанских бумагах было неудобно, но бумаги капитан убрал только после того, как Клим остановился и посмотрел на него.

Под горелой коркой открылся сероватый, мелкопористый мякиш. Клим отрезал кусок, понюхал, разломил пальцами. В каюте было душно; из приоткрытого кормового окна тянуло речной сыростью и стуком погрузки. За стеной кто-то долго, с наслаждением чихал.

— Середину можно. Корку срежем.

— Сколько пропадёт?

— Смотря как резать.

— Вы как раз режете.

Клим поднял глаза. Он готовил себе другую встречу: капитан спросит, умеет ли он варить щи, солить рыбу, беречь продукты, а он ответит, что у хозяина готовил на восемнадцать рабочих и никто не жаловался. Потом они поговорят о жалованье. У порога Клим даже немного волновался, как бы не продешевить; теперь же он стоял с хлебом под локтем, и разговор всё отодвигался от денег к чёрной пыли на столе.

Он принялся снимать корку тонкими полосами. Нож всё время сползал, задевая мякиш.

— Если на судне нет другого ножа, пропадёт больше.

Капитан открыл ящик и подал ему короткий нож в кожаном чехле. Клим вытер лезвие о принесённое с собой полотенце, дочистил хлеб и сложил срезанное отдельно. Получилась горка, почти с добрый ломоть.

— Вот столько.

Капитан потрогал чёрную полоску пальцем.

— А теперь на тринадцать человек прикиньте.

— За какой срок?

— Такой хлеб каждый день. На три месяца.

Клим начал было считать, но остановился. Капитан смотрел на него без насмешки, словно и вправду не мог сам справиться с умножением.

— Надо перестать его жечь, — сказал Клим.

— Для этого мне и нужен повар.

Он протянул руку через стол.

— Василий Андреевич Лунёв.

Рука была сухая, крепкая. Клим пожал её, всё ещё держа нож в другой ладони, и назвался полным именем: Климент Дмитриевич Рябинин. На берегу его звали Климом даже мальчишки-подручные. Капитан переспросил возраст.

— Двадцать четыре.

— В море ходили?

— До Соловков.

— Пассажиром?

— Да.

— Болели?

Клим помедлил.

— Туда — нет.

— А обратно?

— Обратно было свежо.

Капитан посмотрел в кормовое окно. «Верба» едва двигалась у пристани, но вода за стеклом всё время меняла рисунок, то вдавливаясь в тень, то вспыхивая узкой полосой.

— Спрашиваю потому, что есть придётся и в свежую погоду.

— Не впервой у печи стоять.

— У печи — верю. В море не верю, пока не пробовали. Когда дурно, о котле хуже всего думать. Станете варить через силу?

Клим хотел ответить «стану», но капитан поднял ладонь.

— Не обещайте немедленно. Сначала спуститесь, посмотрите место. Лука Яковлевич!

Дверь приоткрылась; в проёме показался круглолицый человек с усами. Усы его были густые, а волосы на висках, напротив, уже редели.

— Проводите повара на камбуз. До разговора о жалованье.

— Значит, нашёлся? — Помощник окинул Клима быстрым взглядом. — И ладно. А то Саввич кашу делает так, будто крупа у него за провинность.

— Я ещё не нанялся, — сказал Клим.

— Вы сначала камбуз увидите. Потом мы станем особенно любезны.

Помощник пропустил его в тесный проход. У трапа Клим едва не ударился лбом, вовремя заметив, что Лука Яковлевич пригнул голову. Нагретое дерево пахло смолой; с палубы падали пыль и лёгкие хлопья пакли. Там переговаривались грузчики, а человек, чихавший за стеной, теперь ругался на ящик, который не проходил в люк.

— Что везёте? — спросил Клим.

— Учёных. А они — всё, что только можно уронить. Сам Лука Мизин, помощник. Яковлевич — капитан для порядка добавляет, так что не пугайтесь.

Камбуз оказался меньше чулана у Клима на прежней работе. Там стояла железная печь, над ней висели два котла; на узкой полке теснились миски, жестяная банка и перевёрнутая кружка. У печки сидел пожилой бородатый человек и держал на коленях разобранную лампу. На полу перед ним лежала тряпка, тёмная от масла.

— Саввич, вот смена.

— Не моя, — сказал старик. — Я на такую должность не просился.

Он поставил лампу на тряпку и поднялся. Оказался шире помощника в плечах, хотя ростом ему уступал.

— Руки покажи.

Клим показал ладони. Саввич взял его за запястье, посмотрел на старый ожог у большого пальца и отпустил.

— Печник?

— Пекарь.

— А этот говорит — повар.

— Готовить умею.

— Ладно бы. Меня Василий Андреевич третий день хвалит: у вас, говорит, каша густая. Нашёл как обругать, не обругав.

Помощник засмеялся и ушёл, оставив их вдвоём. Клим потрогал полку, открыл топочную дверцу. Печь была ещё горячая. Рядом с нею теснилась корзина с короткими поленьями; уголь стоял в деревянном ящике, прикрытом мешком.

— А хлеб где печёте?

Саввич показал на духовку сбоку от топки.

— Тут прежний пёк. Когда время было. Сухарей берём много.

Клим присел, осматривая низкую дверцу и чугунные направляющие. Противни были, но один настолько выгнуло, что он качался на ровном месте. Стенки духовки казались толстыми; возле задней стенки жар не давал долго держать руку, а у дверцы было почти прохладно. Печь следовало изучать, как чужой нрав. В обычной пекарне он попросил бы день на пробу, а здесь пришлось бы разбираться уже в пути.

— Воду откуда берёте?

— Из бочки. Чайник вон.

— Для мытья тоже из бочки?

Саввич посмотрел внимательнее.

— Речную пока бери. В море другое. Ты что, совсем береговой?

Клим выпрямился.

— Совсем.

Боцман не стал ни смеяться, ни утешать. Подвинул коленом ящик с углём и показал, как крепится один из котлов, чтобы его не сорвало при качке. Скоба поддавалась туго; Клим сначала потянул в неверную сторону, а затем заставил себя повторить движение Саввича. Железо щёлкнуло, котёл сел на место.

— Тут не хватайся, когда кипит. Прихватку держи ближе. А лучше две.

— Зачем вы под лампу масло пролили?

— Не пролил. Течёт.

Клим присел к тряпке. У резервуара темнел узкий шов, от которого капля за каплей сочился керосин. Саввич обмотал его полоской ткани; масло намочило и её.

— Это же возле огня.

— Потому и чиню. Ты пекарь или приёмщик?

— Да я просто.

— Просто её отсюда убери. Поговорили — и годится.

Клим поднял лампу, но Саввич сразу отобрал её: стекло было вставлено криво, и оно могло вывалиться. Они вышли на палубу, неся каждый свою часть — старик резервуар, Клим стекло и жестяной колпачок. Солнечный свет после камбуза показался белым. На Двине ходили мелкие суда; далеко, над ними, медленно перемещался дым парохода. Вода пахла так сильно, что на мгновение перекрыла печную гарь.

Молодой матрос, возившийся возле люка, спросил:

— Это новый кок?

— Пока человек, — ответил Саввич. — Дай ему освоиться.

Клим оставил стекло на свёрнутой парусине и пошёл обратно к капитану. Теперь голова сама пригнулась перед низким брусом.

Лунёв успел нарезать хлеб. Середина каравая лежала ломтями на листе чистой бумаги; чёрные обрезки он сдвинул к углу.

— Ну?

— Печь неравная. Но можно приладиться.

— Место берёте?

— Если о плате сойдёмся.

— Обычное жалованье и корм. Часть на руки перед выходом, остальное по возвращении. Коль придётся задержаться — не за свой счёт будете плавать.

Клим назвал сумму, которую обдумывал со вчерашнего дня. Лунёв не согласился и предложил меньше. Спор вышел короткий: капитан считал недостатком морское неумение, Клим — достоинством то, что умеет печь и не даст муке превратиться в клёклую замазку. На середине между названными суммами они сошлись. Тогда Клим попросил ещё увеличить выдаваемую вперёд часть.

— Зачем? — спросил Лунёв.

— Дело есть.

— Это ваше дело. Однако если вы думаете заплатить деньги за науку, которую вам обещали по возвращении, не советую. Таких учителей на пристани много.

— Не за науку. За печь.

— За какую печь?

Клим объяснил про маленькую пекарню во дворе, которую можно было взять внаём с осени. Хозяин больше не хотел вставать затемно, дочери его жили в Вологде, а человек, державший торговлю сейчас, уже собирался уходить. За местом охотились двое; если внести деньги наперёд, ждать могли бы до осени. У Клима была своя доля, но не вся, и поэтому он пришёл на «Вербу».

Капитан слушал, положив палец на горелую корку.

— Вы заметили, куда мы идём?

— На Новую Землю.

— А не в Вологду. Я намерен вернуться осенью. Намерение не срок по расписанию. Лёд не спросит, заплатили ли вы за печь.

— Мне ждать тоже некогда.

Лунёв снял палец с корки.

— Тогда внесите так, чтобы вас не разорило, если задержимся.

— Вы дадите вперёд сколько прошу?

— Дам. Но откуда и за что платят, узнаете до подписи. Сесть за мой стол не значит наняться.

Он достал лист. Клим прочёл его дважды, стараясь не шевелить губами: привычку над ним высмеивали ещё в школе. Фамилию капитана он успел забыть и теперь заново прочёл — Лунёв. Потом спросил о продуктах, помощнике для чистки котлов и часах выдачи еды. На последний вопрос капитан ответил, что часы надо согласовать с вахтами. Клим не понял, с какими именно; Лунёв позвал Мизина, и они ещё некоторое время сидели втроём.

Выходя, Клим забрал картуз и полотенце. Горелую корку он машинально завернул в него, но капитан остановил:

— Оставьте. Курам на берег отнесут.

Клим вынул обрезки. Полотенце теперь было в чёрных пятнах, и ему хотелось сказать, что он не всегда приходит к людям с такой тряпкой. Он промолчал, сунул свёрток под мышку и поднялся на палубу.

Молодой матрос уже втащил в люк непроходивший ящик и теперь сидел возле него, вытирая лицо рукавом.

— Ну что, берут?

— Берут.

— А пироги будут?

Клим посмотрел на небо, на большую реку, на тяжёлую шхуну у пристани. Он успел почувствовать себя человеком, которому открыли дорогу, и потому ответить хотелось щедро.

— Будут.

Матрос обрадовался так откровенно, что обещание сразу стало тяжелее. Клим пошёл по сходне, придерживаясь за натянутый канат. Под доской плеснула вода; впервые за утро он подумал, что в море этой воды не станет меньше.

Глава 2. Печь на двоих

Пелагея взяла деньги не сразу. Она сперва пересчитала их на краю прилавка, затем посмотрела на Клима, а он, не дожидаясь вопроса, сказал, что получил вперёд, по найму. Шхуну она знала: ходила мимо пристани к тётке и видела дважды, как у судна грузились.

— Значит, всё-таки нанялся.

— Печь наша будет.

— Она пока Ивану Егорычу принадлежит.

— Я про то место, не про кирпичи.

В лавке пахло мылом, сушёными яблоками и селёдочным рассолом. Пелагея сидела за прилавком в тёмном платье, поверх которого повязала серый фартук; волосы у виска выбились из причёски, и она то и дело убирала их пальцем, оставляя возле глаза мучную пыль. Утром здесь перевешивали крупчатку. Клим знал эту пыль — она забиралась в кожу, под ногти, в складку возле уха, а на улице обнаруживалась уже в месте, которого будто бы вовсе не касались.

Он потянулся было стереть след с Пелагеиной щеки, но та отодвинулась, не сердясь.

— Потом. Сейчас человек придёт.

Они оба посмотрели на дверь, хотя колокольчик молчал. За окном прошла женщина с корзиной; её тень скользнула через мелкие коробочки на полке.

— Я говорил с капитаном, — сказал Клим. — Как придём, ещё будет. Хватит и на первый мешок, и на сахар.

— А если не придёте к сроку?

Он сел на свободный табурет возле бочки с огурцами. Было неприятно услышать вопрос, который уже задал капитан: Клим не успел даже порадоваться своим деньгам между двумя разговорами о том, как всё может не получиться.

— Так вернусь позже.

— А мне печь до твоего возвращения держать пустую?

— Кто сказал пустую? Ты начнёшь.

Пелагея собрала деньги в ровную стопку. Делала она это медленно, по одной бумажке, не глядя на него.

— Я торговать умею. И счёт вести. Ты поэтому меня позвал, если помнишь.

— Помню.

— Калачи я для тебя печь не научилась.

Клим и сам не ждал, чтобы она стала ночью у печи. С самого начала они думали иначе: он заведует тестом и выпечкой, она — продажей, закупками и книгой расходов. Две половины небольшого дела складывались так удачно, что будущая пекарня уже существовала для него в подробностях. Он видел широкую лопату у стены, свои полотенца, ряд остывающего хлеба; Пелагея стояла у окна и считала выручку. О том, как она одна станет ждать его у холодной печи, он не подумал.

Колокольчик звякнул. Вошёл старик, попросил четверть чая и стал выбирать так долго, будто покупал землю. Пелагея показала ему три коробки; Клим встал, освободив узкий проход к весам. Старик поинтересовался, почему один чай дешевле другого, отверг объяснение и взял тот, который лежал в третьей коробке. У двери он вернулся за сахаром.

Клим смотрел, как Пелагея отламывает куски от большой сахарной головы, заворачивает покупку, считает сдачу. Она не торопила старика и не слушала его сверх необходимого. На прежней работе Клим за меньшее успевал вспылить; ему казалось, человек, покупающий хлеб, должен знать, какой он хочет. Пелагея умела подождать, пока человек это узнает.

Когда дверь закрылась, она сказала:

— Я возьму место с осени, если Иван Егорыч согласится. А печь до тебя можно отдать в работу другому. За плату. На оговорённое время.

— Кому?

— Кто умеет. Узнаем.

— Он весь двор под себя переделает.

— Тогда не дадим переделывать.

— Ты же понимаешь, это всё иначе пойдёт.

Пелагея положила его деньги в отдельный конверт и написала на нём сумму.

— А сейчас как идёт? Ты вчера работал в пекарне. Сегодня нанялся на море. Я должна про это в твоей голове узнать или ты прежде со мной поговоришь?

Клим хотел напомнить, что говорил о шхуне ещё на прошлой неделе. Но тогда Пелагея спросила, долго ли рейс; он ответил — недолго — и стал рассказывать о жалованье. Теперь этот разговор вспоминался совсем коротким.

— Место могло уйти, — сказал он.

— Могло. Я не прошу тебя обратно увольняться.

— Тогда что?

Пелагея убрала счёты под прилавок, сняла фартук и повесила его на гвоздь. Лавка принадлежала её двоюродному брату; после обеда он обычно приходил сам. Сейчас она оставила на видном месте записку, чтобы знал, кто сколько взял, и заперла кассовый ящик.

— Пойдём посмотрим эту нашу печь. Пока ещё можно днём смотреть.

Иван Егорыч жил в глубине двора, который Клим уже успел назвать Пелагеиным. У забора стояли две телеги, меж ними сушилась сеть; сетевязальщик снимал со шнурка деревянные поплавки и складывал в корзину. Пелагея остановилась, пропуская гружённого человека, а Клим потянулся помочь. Тот отказался так сердито, что Пелагея засмеялась.

— Уже хозяин?

— Человек надорвётся.

— Он нам потом сам скажет.

В пекарне было темно после улицы. Иван Егорыч затворил внутреннюю дверцу и надел пенсне; Клим всякий раз не понимал, зачем пекарю пенсне у печи. Старик увидел Пелагею и немного изменил манеру: перестал обращаться к Климу через плечо, вытер с лавки муку.

Печь занимала почти всю дальнюю стену. Клим подошёл к ней прежде, чем поздоровался как следует. Он провёл ладонью по гладкому краю шестка, заглянул внутрь. Под был выметен, в углу осталась россыпь золы. Когда он вставал у такой печи, всё чужое в комнате отступало: разбитая кружка, хозяйская палка, календарный лист, который забыли оторвать. Имело значение, где огонь гуляет свободно, где задерживается жар, как станет подходить хлеб.

— Протопка когда была? — спросил он.

— Утром. Не остыла ещё.

Клим присел к устью и приблизил ладонь к тёплому воздуху. С этой печью можно было работать долго. Она требовала подмазки, дверца скребла по кирпичу, зато свод был целый, и запах стоял правильный — сухой, хлебный, с лёгкой горечью старой золы.

За его спиной Пелагея разговаривала о деньгах. Она спросила, за что отвечают будущие наниматели, кому чинить крышу и пускать ли посторонних в хлебный амбар. Иван Егорыч отвечал охотно, пока она не упомянула другого пекаря на время отсутствия Клима.

— Мне спокойнее с тем, кого видел, — сказал он.

Клим выпрямился.

— Вот и я так говорю.

Пелагея посмотрела на него. Клим покраснел.

— Однако человек в рейс идёт, — продолжала она. — Если поздно придёт, я аренду с пустого места платить не сумею. Либо начнём, когда он вернётся, либо разрешите временного работника. Вы его прежде увидите.

— А мука чья будет?

— Наша. Только это отдельно посчитаем.

Старик снял пенсне. Без него глаза у него стали маленькие и усталые.

— Вы двое вместе дело-то вести намерены?

— Вместе, — сказал Клим.

Пелагея ответила не сразу. Она оглядела помещение, остановилась взглядом на окне, которое Клим давно отвёл ей, и подёргала тугую раму. Нижний угол отстал; в комнату потянуло теплом со двора.

— Вместе, если друг другу говорить будем.

Клим подошёл и помог поднять раму. Снизу она заела, пришлось повести ровнее; вдвоём справились. Из окна были видны только забор, сетевязальщик и неширокая полоса неба. Продавать здесь было тесно, зато не надо стоять со своим лотком на холодном ветру. Клим заметил, как Пелагея примерилась к высоте подоконника, поставив ладони на край.

Деньги Иван Егорыч взял не все. Они условились, что малой суммой закрепят разговор, а остальное внесут, когда при помощи знакомого писаря запишут условия. Временного работника старик пока не обещал принять, но разрешил привести. Это было меньше, чем Клим хотел услышать утром, и больше, чем имел накануне.

На улице Пелагея выдала ему часть денег обратно.

— На дорогу оставь.

— Меня кормить будут.

— Сапоги тоже капитан купит?

Клим посмотрел на свои сапоги. У правого мыска кожа была свеженавощённая, а возле шва уже пробивалась светлая нитка. Он отдал бы сейчас половину будущего жалованья, только бы не выглядеть при Пелагее человеком, которому приходится указывать на собственные ноги.

— Куплю.

— И рубаху. Не ту, что у Марьи зашитая.

— Ты уже с Марьей говорила?

— Она в лавку ходит. Я же не из твоего кармана каждый раз появляюсь.

Они шли вдоль дворов к большой улице. Клим хотел спросить, будет ли Пелагея ему писать, но не решался: не знал, как отправить письмо туда, куда и адреса-то толком нет. Попросить ждать казалось ещё труднее. Он привык представлять её возле окошка пекарни, и теперь выяснилось, что для такой простой картины нужно отдельно обо всём договариваться.

— Если найдёшь пекаря, — сказал он, — пусть сдобу не ставит сразу. Сначала чёрный хлеб. На нём видно.

— Что видно?

— Всё. Не спрячешь ни плохую муку, ни спешку.

Пелагея повернулась к нему. У щеки всё ещё белел мучной след.

— Хорошо. Скажу, что на чёрном хлебе всё видно.

Он достал чистый угол полотенца. Пелагея не отстранилась; позволила стереть пыль, потом сама забрала полотенце и посмотрела, чем оно испачкано.

— А это что?

— Хлеб.

— Ты на работе спал?

— Нет, — сказал Клим. — Меня так нанимали.

Она выслушала историю про капитана и хохотала, пока он говорил о тупом ноже. А у поворота, где им надо было расходиться, неожиданно стала серьёзной.

— Ты про море спрашивай, когда не знаешь. Там ведь не догадаешься по запаху.

— Ладно.

Она задержалась, ожидая, скажет ли он ещё что-нибудь. Клим видел и её ожидание, и невозможность произнести одним махом всё, что накопилось за утро. Наконец он спросил:

— На пристань придёшь?

— Скажи только, когда выходите.

Он кивнул и пошёл к Марье. Пелагея окликнула вслед:

— Прежде чем выйдете, скажи!

Клим обернулся. Она уже смеялась, но ответ он дал громко, чтобы расслышала через улицу:

— Прежде!

Глава 3. Чужой камбуз

На следующий день Клим пришёл с двумя ножами, тремя полотенцами и собственным маленьким точильным камнем. Всё это он завернул в рубаху, которую Марья нашла слишком хорошей для грязных железок. Саму рубаху сестра всё-таки оставила ему, только приказала потом отстирать. Новые вещи Клим пока не купил: хотелось сперва увидеть, как живёт нанятый человек на «Вербе», и не отдать лишнее за ненужное.

Саввич встретил его с огромной связкой ключей. Боцман держал её, как связку рыбы, за одно железное кольцо.

— Твоего тут два. Остальные не трогай, а то соблазн будет.

Один ключ отпирал провизионный чулан, другой — ящик с чаем и сахаром. Клим сразу спросил, где будут держать запасную муку. Боцман отвёл его вниз, где ещё не окончили укладку: мешки лежали на настиле, между ними торчали бочонки и связки вёсел. Внизу было прохладнее, чем в камбузе, но к древесному запаху примешивалась сырость.

— До края не двигай, — предупредил Саввич, когда Клим потянул крайний мешок. — Оставь воздуху пройти. Это тебе не береговой амбар.

Клим отпустил мешковину и присел возле шва. На белой ткани возле шпагата желтело пятно.

— Мокрый?

— Где мокрый?

Саввич стал рядом на колено. Они пощупали мешок. Верх был сухой, а бок, прилегавший к соседнему, холодный и липковатый. Клим развязал горловину и опустил руку в муку. Та слежалась у стенки; в середине ещё легко текла между пальцев. Он вынул щепоть, растёр на ладони, понюхал.

— Этот отдельно.

— Сперва разберём, сколько намочили.

— Если с другими оставить, доброго не будет.

— Так и не оставим. Ты только не тащи один, я человека позову.

Саввич поднялся. Клим тем временем проверил соседние мешки; два оказались сухими, третий намок внизу. Он рассердился на поставщика, которого ещё ни разу не видел, затем на тех, кто укладывал груз. Легко было сначала принять, а после свалить на повара, что испортилось.

Пришёл коренастый матрос с рыжеватыми бровями и полоской пота на вороте. Он молча выслушал Саввича, затем спросил Клима:

— Весь поднимать?

— Два пока.

— Ты скажи, куда поставить. Мне третий раз его не обнимать.

Клим хотел отправить мешки на палубу, но матрос показал наверх: там стучали тяжёлые сапоги грузчиков, у люка стояла очередь из ящиков. Вытащить сейчас два мешка означало задержать весь остальной груз.