- -
- 100%
- +
— Здесь к люку подвинем, — решил Саввич. — После обеда наверх.
— Мне нужен сухой мешок, — сказал Клим. — И лист, куда записать, какие приняли плохими.
Матрос посмотрел на него с некоторым одобрением.
— Это правильно. А то я с парохода как-то в чужом долгу за бочку пришёл. Осип я, Батурин. Подхватывай снизу.
Они переставили мешок. Пока Клим искал, где удобнее взяться, Осип ждал и не спешил принять тяжесть на себя. Боцман придерживал второй мешок, чтобы тот не свалился в освободившееся место. Втроём работа заняла меньше минуты; Клим успел содрать кожу на пальце о щепку, торчавшую из настила.
На палубе он нашёл Мизина и рассказал про муку. Помощник выслушал, достал записную книжку, выяснил, какие мешки намокли.
— Я с поставщиком разберусь.
— Чтобы не записали на меня.
— Не запишут. Вы вчера ещё не служили.
— Я про потом.
— А потом вы мне скажете. Мы так далеко друг от друга жить не будем.
Помощник убрал книжку и пошёл к люку. Клим остался стоять: ему хотелось ещё показать, где именно мокро, чтобы Мизин понял не со слов. Но тот уже отвечал плотнику, а со стороны пристани появился человек с пакетом в руке, требуя капитана.
На камбузе его ждал вчерашний молодой матрос.
— Меня вам дали, — объявил он. — Пока до обеда. Ваня.
— А дальше?
— Дальше смотря как пойдёт. Саввич сказал, много не балуй.
Клим осмотрел Ванины руки: чёрные от смолы возле ногтей, с красной ссадиной на костяшке. У самого Клима руки были такие же рабочие. Они вымылись по очереди над ведром. Ваня плеснул так щедро, что вода перелилась через край, и Клим остановил его.
— Для котла оставь.
— Так у берега ещё. Могу принести.
— Принеси. И картошку чистить будешь.
— Пироги сегодня?
— Сначала посмотрим, какая печь.
Ваня вздохнул, но пошёл за водой с охотой. Он был того возраста, когда поручение на новом месте ещё кажется началом большой дружбы. Клим вспомнил, как сам в шестнадцать лет любил подносить старшему мастеру опару: мастер позволял сначала вдохнуть её запах и только потом брал посуду.
Первый обед на «Вербе» Клим сделал простой. Из свежей говядины варился суп с кореньями, к нему полагались вчерашний хлеб и лук. До долгого рейса запас берегли, но на пристани ещё можно было купить свежего мяса. Клим попробовал бульон, снял пену и отправил Ваню за маленьким деревянным столиком, на котором удобнее было бы резать.
Столик не прошёл в камбузную дверь. Ваня повернул его набок, стукнул ножкой о косяк и замер в ожидании выговора.
— Где взял?
— Ефим дал. Сказал, подрежет, если не влезет.
Плотник появился следом, словно только для того и дал столик. Он посмотрел на дверь, на печь, на Клима, потом попросил того выйти.
— Дверь снимать? — спросил Ваня.
— Стол.
Ефим отвернул две ножки. Без них столешница прошла легко; внутри он снова собрал её и поставил к переборке. Стоять стало теснее. Если Клим открывал топку, Ваня должен был прижиматься к стене, а из камбуза теперь нельзя было выйти, не обогнув столик.
— И куда мне его? — спросил Клим.
— Ты просил.
— Я не думал, что так встанет.
Ефим, не отвечая, вынул из кармана карандаш и приложил его к стене. Он придумал откидную полку; столик вернул обратно, а на стене остались две короткие чёрточки. Клим хотел узнать, когда полка будет готова, но услышал, как наверху зовут плотника, и промолчал.
Тем временем суп чуть не убежал. Ваня потянулся снять крышку голой рукой, Клим перехватил его запястье и подал полотенце. Молодой матрос поблагодарил так серьёзно, будто его только что вытащили из воды. Когда же Клим спросил, куда он дел черпак, Ваня указал на полку — черпак стоял ручкой к самой горячей трубе.
Они оба посмотрели на него. Потом Ваня засмеялся первым, а Клим, хотя и сердился, не удержался.
К обеду явились почти все. Ели на палубе и внизу, кто где успел устроиться; Мизин ещё не наладил порядок, потому что люди то уходили на пристань, то возвращались. Никита, худой матрос с примятыми светлыми волосами, попросил положить ему поменьше мяса.
— Совестливый? — спросил Саввич.
— Жарко. Мне бы жидкого.
Клим дал жидкого. Никита постоял, поглядел на котёл.
— А мясо потом можно будет?
— Вот хитёр, — сказал Осип. — Сначала напьётся, потом наестся.
Никита не стал отпираться. Он уселся возле люка с кружкой и ел, закинув голову, чтобы не зацепить ложкой густые усы. Все успели пройти через камбуз, кроме капитана и учёных; им Клим отложил еды в небольшую кастрюлю, поставив её на холодный край печки.
Гриша Глушаков появился как раз тогда, когда Клим собрался есть сам. В одной руке юноша нёс стеклянную банку, в другой сжимал ложку.
— Мне Николаю Эдуардовичу.
— А банку зачем?
— Пока сюда нальёте. У нас посуда в ящике.
Клим взял банку, поднёс к носу и отодвинул. Внутри пахло чем-то резким и чужим супу.
— Нельзя в неё.
— Она вымыта.
— Вымыли — и хорошо. Из неё есть нельзя. Что было?
Гриша не знал. Он покраснел и стал объяснять, что выбирал самую чистую. Ложка в его пальцах дрожала, ударяя по стеклу. Клим вспомнил собственный первый день у пекаря и передал ему две миски из своего запаса.
— В этих отнеси. И себе возьми. Потом верни.
— Мне тоже?
— Ты нанялся не есть?
Гриша улыбнулся и исчез, осторожно неся обе миски перед собой. По трапу он двигался, как человек с полными руками, которому никто не показал, как ставить ноги.
Естественник пришёл сам спустя четверть часа. Его длинное светлое лицо было покрыто мелкими каплями пота; на рукаве темнело пятно от чернил.
— Это вы Климент? Николай Эдуардович Берг. Благодарю вас. Очень хороший суп. Только просьба: от нашей тары ничего никуда не выливайте. Даже если покажется пустой.
— Я и не собирался.
— Прекрасно. Григорий мне рассказал про банку. Вы правы, есть из неё не следовало. У нас часть посуды для совсем другого употребления.
Клим ждал извинения за то, что ему пришлось давать собственные миски. Берг тем временем рассматривал печную заслонку.
— А в такой печи вы можете держать ровный жар?
— Пока не знаю.
— Было бы замечательно кое-что сушить, если у вас найдётся возможность. Не сегодня. Мы ещё поговорим.
Он предложил руку, поблагодарил снова и ушёл. Клим посмотрел ему вслед, ощущая, что суп, едва приготовленный, уже стал для одного человека поводом похвалить, а для другого — приспособить его печь под собственные надобности.
Вечером Ефим принёс полку. Пока плотник крепил её, Клим месил маленькую пробу теста прямо в миске. Сухая мука была хорошая. Дрожжи он взял у знакомого на берегу, в аккуратно завёрнутом узелке; позже пришлось бы беречь закваску и справляться без такого удобства. Ефим постучал по новому креплению.
— Снизу подними. Упор сам отойдёт.
Клим попробовал. Полка сложилась, освобождая проход. Ему стало так приятно, что он позвал Ваню посмотреть, хотя тот уже ушёл с камбуза и тёр палубу вместе с другими.
Ваня выглянул сверху.
— Пироги?
— Полка.
— А. Хорошая.
Ефим собрал стружку в картуз и вышел. Клим остался с тестом. Первый маленький хлебец он вынул рано: снаружи тот подрумянился, внутри ещё лип к пальцу. Второй поставил дальше от задней стенки, прикрыл сверху обрезком жести и стал ждать. На пристани погас один огонёк, затем другой. В каюте капитана ещё светилось окно; из соседнего помещения доносился тихий спор двух голосов, и чья-то трубка пахла сладким табаком.
Второй хлебец удался. Клим разломил его, дав выйти пару, отнёс половину Саввичу и одну горбушку оставил возле своей миски. Остальное поднял на палубу. Там сидели Осип и Никита; Ваня, примостившись рядом, уже дремал с опущенным на грудь подбородком.
— Ну, — сказал Никита, принимая тёплый кусок, — у нас и на берег теперь причины нет сходить.
Ваня проснулся от запаха. Он взял свою долю обеими руками, как маленькую птицу, откусил и некоторое время жевал совершенно молча.
Клим сел на моток каната. Спина болела, палец саднило от щепки, рубаха под мышками высохла жёсткими складками. О море, до которого они ещё не дошли, он не знал ничего; зато в непривычной печи у него испёкся хлеб, и люди возле люка ели его с тем лицом, которое он любил больше всякой похвалы.
Чуть позже пришёл Мизин. Он сказал, что оба мокрых мешка поставщик заменит утром, затем попросил отломить и ему.
Клим протянул последнюю горбушку. Свою он ещё не съел; она ждала внизу, возле миски с остывшим супом.
Глава 4. Речная вода
В день выхода Марья стирала с рассвета. Во дворе под навесом шёл пар, на верёвке уже висела первая простыня, а рядом мокла в корыте ещё целая гора белья. Клим проснулся от стука: сестра колотила деревянной мешалкой по краю котла, пытаясь снять прилипшую к ней полосу ткани.
Он вышел, придерживая одной рукой не до конца застёгнутую рубаху.
— Ты бы меня разбудила.
— Вот и разбудила. Вон ту бадью подтащи поближе. Не за обод, за ручки.
Клим взялся. Полная бадья едва оторвалась от земли; вода плеснула ему на новые сапоги. Марья перестала бить мешалкой и смотрела, пока он не поставил бадью возле корыта.
— Сегодня вернутся за бельём, — сказала она. — Я думала, завтра. А приказчик с вечера прибежал, что непременно сегодня.
— Отказала бы.
— Тогда другой отдадут.
Бельё было из дома, где Марья мыла полы дважды в неделю. Эту стирку ей отдавали отдельно, и она ждала её с таким же волнением, с каким Клим думал о будущих покупателях. Он глядел на мокрые руки сестры и только теперь понял, почему она вчера не расспрашивала его о дороге. Для расспросов надо было сначала разделаться со своим утром.
Он принёс ещё два ведра. Потом Марья велела идти одеваться: если станет помогать дальше, непременно опоздает. В комнате на столе лежал его швейный свёрток, который он собирал накануне. Сестра добавила к ниткам и лоскутам маленькие ножницы с потемневшими кольцами. Они принадлежали ещё их матери.
— Эти возьму? — спросил он из дверей.
— Возьми. Только сухими держи. У меня другие есть.
Клим завернул ножницы и положил в мешок. Хлеб ел стоя, запивая вчерашним чаем из кружки: за новый самовар сегодня никто не брался. Во второй комнате зашевелился младший Марьин сын. Клим заглянул к нему, поправил сползшее одеяльце, и мальчик, не просыпаясь, тут же вытолкнул его пяткой обратно.
Марья вошла за очередной охапкой белья, увидела готового к выходу брата и остановилась посреди комнаты. Рукава у неё были закатаны, на подбородке блестела вода.
— Мне с тобой до пристани не дойти, — сказала она.
— Ты уже сказала.
— Я не про бельё. Не дойти мне. Всякий раз думаю: сейчас к воротам придём, там что-нибудь ещё спросишь. А там всё.
Он поставил мешок. Сестра прижалась лбом к его плечу, стараясь не задеть рубаху мокрыми руками. Клим обнял её, и некоторое время они слышали только, как на дворе капает с простыни в пустое ведро.
— Весточку дай, как доберёшься к людям, — сказала Марья, отстраняясь. — Сначала что жив, потом всё остальное.
— Дам.
У ворот он обернулся. Сестра уже несла бельё к навесу, придерживая охапку подбородком; в комнате проснулся ребёнок и требовательно позвал её. Марья отозвалась, подняла локоть на прощание и пошла в дом, не выпуская мокрой тяжести.
У пристани было людно. Люди с «Вербы» проходили по сходне с последними узлами, двое береговых рабочих сворачивали оставленную на досках верёвку. Мизин держал список и поочерёдно спрашивал подошедших, не забыли ли чего. Все отвечали, что не забыли, кроме Семёна Вербова: тот задумался, поставил мешок и неожиданно ушёл обратно вдоль пристани.
— Долго? — крикнул помощник.
— Недолго.
— Что забыли?
— Сейчас.
Мизин посмотрел ему вслед с выражением человека, который получил исчерпывающее объяснение.
На палубе уже закрепили обе шлюпки. Большую поставили прочнее, подложив деревянные колодки; меньшая занимала место ближе к корме. Вёсла хранились отдельно, связанные по порядку. Клим последние дни запоминал всё, что мог: где не ступать, за какой канат не браться, какие вещи только выглядят брошенными. Чем больше он узнавал, тем теснее становилась палуба.
Ефим передал ему обрезок доски.
— На полку. Под горячее.
— У меня есть.
— Это сухое. Возьми.
Клим забрал дощечку, отнёс её вниз и уложил мешок с вещами возле своей койки. Койка была узкая; выпрямить ноги можно, раскинуть руки уже нет. Рядом на соседнем месте лежал Осипов узел, из которого торчала маленькая вязаная рукавица. Клим не стал трогать: она могла оказаться детской, а могла просто быть недовязанной.
Когда он поднялся, Семён уже возвращался. В руке нёс медный чайник, завёрнутый тряпицей.
— Свой? — спросил Мизин.
— На починке был.
— Наш ведь годен.
— Так этот мой.
Больше помощник спрашивать не стал. Семён поднялся на борт, бережно держа чайник за ручку, и исчез внизу. Его лицо Клим ещё не запомнил; запомнил только широкую переносицу и две глубокие складки, из-за которых человек казался постоянно невыспавшимся.
Пелагея пришла одна. Она стояла на пристани возле столба, пропуская рабочих; платье надела другое, синее, без лавочного фартука. Клим увидел её с палубы и машинально вытер руки о штаны. Руки были чистые, и он только после этого заметил, что делает.
— Можно вниз? — спросил он у Мизина.
— Только обратно без свадьбы. Нам ветер ждать некогда.
Клим спустился по сходне. Пелагея протянула ему маленький плоский пакет.
— Для бумаг. Чтобы не в кармане.
Внутри был клеёнчатый чехол, сшитый неровными, но крепкими стежками. Пелагея сама объяснила, что игла ломалась о край.
— Деньги отдельно держи. Это для писем и записок.
— А письма где возьму?
— Своё сначала напишешь. Потом, может, и моё будет куда получить.
Он хотел спросить о человеке для пекарни. Уже открыл рот, но Пелагея подняла на него глаза, и вопрос остался невысказанным. Вместо этого Клим сказал:
— Я твоего лица без муки почти не знаю.
Она усмехнулась.
— Хорошо хоть узнаёшь.
Они постояли рядом. С судна спустили канат, на маленьком буксире, который должен был вывести «Вербу» вниз по реке, ответили криком. Пелагея посмотрела туда, потом на сходню.
— Мне тебя теперь на полгода представлять таким нарядным?
— Мы раньше вернёмся.
— Представлять всё равно придётся.
Он взял её за руку. Она позволила подержать, затем сама сжала его пальцы. От этого простого движения стало труднее, чем от всяких слов о море. Клим наклонился и поцеловал её возле виска; она повернула лицо, поцеловала его в губы быстро, почти сердито, как будто иначе он ещё долго решался бы.
Сверху позвал помощник. Клим не ответил сразу. Пелагея выпустила его руку и сказала:
— Иди. Они уже смотрят.
Никто, кроме Мизина, на них не смотрел. Боцман ругался у носа, матросы выбирали канат; у кормы Берг проверял, всё ли поднято с пристани. Веденин, высокий человек в чистой серой куртке, пытался закурить, прикрывая огонь ладонью. Только Гриша стоял у борта и махал кому-то своим картузом. Клим посмотрел на берег, но не понял, кому именно.
Он поднялся, убрал чехол за пазуху и встал так, чтобы Пелагея его видела. От шхуны сняли последнюю сходню; доска качнулась, скользнула к берегу. Небольшое расстояние между пристанью и бортом вдруг стало водой, по которой нельзя просто перейти.
«Верба» тронулась неохотно. Буксир потянул, канат натянулся, и у носа возникла длинная складка воды. Потом шхуна начала отходить свободнее. Пелагея шла вдоль пристани, пока могла, остановилась у чужих ящиков и подняла руку. Клим поднял свою. Ему хотелось крикнуть что-нибудь такое, что она запомнит надолго, но рядом Саввич требовал освободить проход, и Клим отступил.
Когда он снова оказался у борта, синее платье уже терялось между людьми.
* * *Река весь день была больше, чем представлялось с пристани. Дома редели, появлялись зелёные берега и длинные, похожие друг на друга полосы воды. Клим прежде плыл здесь пассажиром, сидел, куда посадили, и ждал следующей остановки; теперь любое движение судна могло пролить его суп или заставить крышку съехать с котла. Он бегал наверх только на минуту.
К обеду шхуна ещё шла за буксиром. Гриша, принёсший миски обратно, спросил, можно ли помочь.
— Воду подай, — сказал Клим. — Из той бочки. Сначала спроси, чем черпают.
Гриша исполнил всё так тщательно, что потом принёс и кружку, и черпак, и крышку от бочки. Клим хотел отчитать его за лишнюю беготню, однако юноша уже улыбался: ему, должно быть, поручали одни ящики и бумагу, а здесь он наконец принёс что-то нужное немедленно.
— Крышку обратно, — сказал Клим. — Остальное ставь. Обедал?
Гриша помотал головой.
За едой он рассказал, что провожала его мать, отец умер давно, а нанял его Николай Эдуардович после знакомства с учителем. На зиму Гриша прежде и из города почти не уезжал; теперь собирался увидеть белых медведей и горы.
— Ты медведя близко не гляди, — посоветовал проходивший Осип. — Со стороны любуйся.
— Я знаю.
— Знать одно. Когда покажется, все бегут поближе.
Осип остановился у печки и посмотрел в котёл. Клим предложил добавку; матрос отказался, сказал, ему скоро наверх. Постоял ещё немного, засунув руки за пояс.
— У тебя семья? — спросил он у Клима.
— Сестра.
— А своя?
— Пока нет.
Осип кивнул так, будто это кое-что объясняло в качестве супа, и ушёл. Гриша проводил его взглядом.
— Он со мной на «ты», а я не знаю, можно ли мне.
— По имени зови. Что тебя за это съедят?
— Нет, я просто.
Клим услышал собственные вчерашние слова и почувствовал к Грише неожиданную нежность. Отрезал ему ещё хлеба, хотя тот не просил, затем всё-таки велел не сидеть долго — у Берга наверняка найдётся работа.
К вечеру от буксира освободились. Клим стоял у выхода на палубу, когда над головой пошли вверх полотнища парусов. Люди работали без той неторопливости, которая на берегу сопровождала почти каждое действие. Мизин распоряжался, Саввич, держась одной рукой, оглядывал снасти, вторая его рука всё время что-нибудь показывала. Шхуна накренилась, и Клим сперва подался вслед за ней, лишь потом ухватился за косяк.
Из камбуза раздался стук. Он кинулся вниз и поймал миску, съехавшую с полки. Ещё одна разбилась о край ящика. Горшок с луком уцелел, потому что стоял на полу; Клим переставил его в угол и стал убирать всё, что прежде казалось достаточно устойчивым.
Когда он кончил, в дверях появился Саввич.
— Чего разбил?
— Миску.
— Человек цел?
— Цел.
Боцман заглянул на полку и дёрнул её упор. Тот держал крепко. Тогда он подобрал черепок, посмотрел на него с двух сторон и выбросил в ведро.
— Добро. Теперь, что ставишь, сперва толкай. Не валится — значит, можно.
Он ушёл, а Клим стал толкать. Миски, банку с солью, чайник, собственный точильный камень. Камень сдвинулся. Клим убрал его в ящик и закрыл крышку.
За ужином вода под бортом уже шумела иначе. В этот шум вошло что-то просторное и равнодушное к трём ложкам, которые Клим не успевал вымыть. Он вынес ведро, осторожно поднялся по трапу и задержался наверху.
Берега были далеко. Свежий ветер проходил через рубаху, лип к лицу солью, хотя Клим пока не мог бы отличить её от речной сырости. Небо оставалось светлым; солнце низко лежало над водой, и тени от снастей пересекали палубу.
Он вспомнил Пелагеино окно и впервые подумал, что за всё лето свет в нём будет меняться без него.
Глава 5. Обед через силу
Первые сутки Клим держался так хорошо, что успел перестать бояться качки. Он выносил еду наверх, спускался с пустой посудой и, становясь у печки, каждый раз радовался своей предусмотрительности: всё привязано, всё лежит по местам. Утром даже поддел Гришу, который вышел на палубу бледный и так долго смотрел на воду, что не услышал, как его зовут.
— Ты в неё не гляди. Она от этого не остановится.
Гриша хотел ответить, но только махнул рукой.
К полудню следующего дня стало хуже. Шхуна начала подниматься длинно и тяжело, затем проваливаться вниз, а каждый такой провал Клим чувствовал прежде ногами и только потом животом. Он укрепил котёл с горохом и попробовал заняться луком. Луковица поворачивалась под пальцами; не было понятно, скользит ли она по доске или вместе с доской уходит в сторону весь камбуз.
Запах от надрезанной мякоти оказался нестерпимый. Клим положил нож, отступил к двери и подождал. В печке трещали поленья, над котлом ровно шёл пар. Ничего ещё не случилось. Он был одет, сыт, стоял на целых ногах и видел собственные руки, однако тело вдруг сообщило ему, что продолжаться так больше не может.
До палубы он дошёл. Дальше на какое-то время исчезло всё, кроме поручня под ладонью и страшного желания, чтобы следующий приступ оказался последним. Море внизу не принимало его страдания близко: борт поднимался и опускался, вдоль него бежала вода, и всякий раз, когда Клим уже думал перевести дыхание, шхуну снова наклоняло.
Кто-то придержал его за пояс. Он не смог оглянуться.
— На подветренную сторону, — сказал Саввич. — Не туда голову суй.
Боцман перевёл его, не отпуская ремня. Клим покорно переставлял ноги. Слово «подветренная» он слышал уже не раз, но только теперь понял его с такой ясностью, какую никакое объяснение не могло дать заранее.
Потом он сидел у переборки, положив лоб на рукав. Саввич, кажется, спрашивал, сможет ли он вернуться к печи. Клим отвечал «сейчас» после каждого вопроса, пока боцман не перестал спрашивать.
Когда приступы ослабли, унижение оказалось едва переносимее дурноты. Ему хотелось, чтобы все занялись парусами, ветром, чем угодно, только не сидящим возле двери поваром. Он поднялся и пошёл вниз, по пути уверяя себя, что теперь всё кончилось.
В камбузе горел горох.
Негромкий, ещё не страшный запах уже разлился под потолком. Клим снял крышку, пар ударил в лицо, и его снова повело. Он ухватился за край полки, заставил себя удержаться. В котле сверху было жидко; снизу черпак упирался в приставший ко дну слой. Если мешать осторожно, не задевать чёрное, ещё можно спасти.
Он добавил горячей воды из чайника. Сверху получилось лучше. Клим посолил, попробовал с кончика ложки и тут же выплюнул в пустую миску: он уже не мог определить, горчит ли горох или это собственный рот.
В дверь заглянул Павел Косых. До этого они обменялись едва десятком слов. У Павла было спокойное, немного заспанное лицо; говорил он тихо, словно не хотел тратить голос без надобности.
— Скоро?
— Скоро.
— Лука Яковлевич спрашивает. Первым пора есть.
— Сейчас будет.
Павел посмотрел на котёл, втянул носом воздух.
— Прихватило?
— Немного.
— А сверху?
— Можно.
Матрос не стал спорить. Взял миски, подождал у двери. Клим наливал, стараясь держать черпак у поверхности; жидкость качалась внутри котла, и нужный верхний слой то уходил от руки, то подступал слишком близко к краю. Две миски вышли чистые, в третьей показалась тёмная крошка. Клим прижал её ложкой к стенке и вынул.
Павел отнёс еду. Через несколько минут вернулся с полной миской.
— Не идёт.
— Кому?
— Мне. Другие сами скажут.
Клим смотрел на пар, поднимавшийся от миски. В камбузе не было места, куда отступить; тело хотело лечь, стыд требовал стоять и объяснять, что это качка, чужая печь, что он ещё вчера всех накормил и не заслуживает такого возвращённого обеда.
— Сейчас поправлю, — сказал он.