Кромка

Глава 8. Люди с берега

Через несколько дней после Кармакул Николай Эдуардович добыл Клима в помощники через капитана. Сам подошёл к повару после завтрака, когда тот как раз отмыл последний котёл, и спросил, не желает ли прогуляться. Клим решил, что опять требуется перенести образцы, и посмотрел на стоявшие у люка ящики.

— На берег, — уточнил Берг. — Дадим вам увидеть не только стол.

Клим захотел немедленно. Он уже заметил, что остановка шхуны вовсе не означает свободного дня: люди уходят, возвращаются, требуют горячего, но у повара берег всё время существует по ту сторону борта. Поход к Зинаиде оказался отдельной удачей. Здесь, севернее Кармакул, до него добирались только принесённые Гришей камешки да Саввичевы ругательства из-за слишком долгих сборов.

— Обед к кому? — спросил Клим.

— Договорено. Оставьте, что нужно, помощник управится. Ему тоже хочется побыть великодушным.

На самом деле Мизин потребовал приготовить всё холодное заранее и показать, где стоит чай. Клим нарезал хлеб, достал рыбу, оставил под крышкой вчерашнюю кашу; миску с тестом убрал подальше от сквозняка. На вечер рассчитывал сделать лепёшки. С собой Берг велел взять еду на весь день и тёплую вещь, хотя на палубе можно было стоять без куртки.

— Там ветер, — объяснил он.

— Тут тоже.

— Тут вы домой через дверь уходите.

Слово «домой» удивило Клима. Он оглянулся на низкий проход в камбуз и понял, что уже сам употребляет его про это тесное место, если говорит, где оставил полотенце.

В лодке было пятеро: Берг, Гриша, Клим, Ефим и Павел. Плотник шёл взглянуть на плавник в глубине небольшой бухты, Павел — грести и помогать с береговой работой. Место капитан выбрал на западной стороне Северного острова, до будущей Крестовой им ещё предстояло пройти. Из судового разговора Клим понял только, что здесь люди промышляли и прежде, а Артемий Львович хочет проверить подход к воде. Землемер ушёл с другой группой утром.

На берегу снег лежал в ложбинах. Рядом темнела мокрая земля с мелкой травой; за ней поднимались камни, красноватые, серые, почти белые. Всё казалось мёртвым только издали. Стоило нагнуться, как обнаруживались крошечные листья, жёлтый цветок у самой земли, мухи возле тёмного пятна. Гриша сразу опустился на корточки. Берг велел сперва отнести вещи повыше и привязать лодку.

Клим подхватил холщовый мешок. Тот оказался тяжёлым. Он посмотрел, что несёт: жестяные коробки, бумага, небольшая лопатка, молоток. От еды внутри остался только узел, который Клим уложил сам.

— Вы это всё сегодня наберёте?

— Нет, сегодня столько не потребуется. Коробки лёгкие, пока пустые.

— А обратно?

— Потому и вы с нами.

Берг сказал это совершенно серьёзно, потом увидел Климино лицо и добавил, что сам тоже понесёт. Повару стало стыдно за мгновенную досаду, но от этого мешок легче не сделался.

Первые полчаса Клим не понимал, куда девать руки. Берг останавливался возле низких растений, разглядывал, отмечал место, выкладывал что-то на бумагу. Гриша подавал нужное. Ефим и Павел пошли вдоль полосы плавника, и скоро из-за камней донёсся стук топора. Клим стоял с мешком и чувствовал себя человеком, который попал на чужую свадьбу раньше музыки.

Естественник подозвал его к камню. Между двумя плитами выросла невысокая кучка зелени с редкими белыми цветками.

— Возьмите отсюда. С землёй. Целиком не выдёргивайте, корень сохраните.

Клим присел, попробовал поддеть лопаткой и упёрся в камень. Сверху было немного мягкой земли, ниже начиналась другая плита. Он выругался, услышал, как Гриша прыснул, и стал подбирать инструмент иначе. Корни у растения расходились вбок, уходя туда, где он не ожидал. Чтобы взять совсем маленькую травку, пришлось расчистить пространство величиной с собственную ладонь.

— Тут ей расти негде, — сказал он.

— Ей хватило.

Берг принял комок, завернул, подписал. Он был так доволен, будто Клим достал из трещины монету. Следующее растение доверили Грише. Юноша уже не торопился: смотрел, где идёт корень, выбирал землю мелкими порциями. Берг отошёл недалеко, и Клим наконец смог посмотреть вокруг без постоянного ожидания нового поручения.

Море лежало ниже, между камнями. «Верба» с берега выглядела лёгкой: две мачты, светлые обводы корпуса, чёрная черта борта. Не верилось, что внутри есть котлы, уголь, койки, тринадцать человек и два мешка, из-за которых совсем недавно можно было всерьёз сердиться.

— А для промысла это зачем? — спросил он, показывая на завёрнутое растение.

Берг посмотрел туда, потом на него.

— Это мне.

— А я думал, вы все деньги от одного хозяина взяли.

— Не все. Я часть снаряжения оплатил сам. Тот, кто нанял судно, хочет знать о стоянках, рыбе, звере. Мне дозволено делать своё, пока это совместимо с общей работой.

— И вам за траву платят?

Гриша замер, как будто Клим сказал непристойность. Берг, напротив, ответил без раздражения:

— Иногда. Но гораздо меньше, чем за хороший хлеб. И реже.

Клим понял, что задавал не тот вопрос, и помолчал. Берг сам продолжил: образцы пойдут в собрания, часть надо будет сравнить с другими, записи переписать. Работа не окончится, когда они вернутся в Архангельск. Говорил он с удовольствием, и Клим узнал эту манеру: так он сам рассказывал о печи человеку, который впервые поинтересовался не ценой каравая, а тем, отчего корка треснула именно здесь.

— А мне, если свою пекарню заведу, — сказал Клим, — тоже сперва много просто своего делать придётся. Пока кто-нибудь брать начнёт.

— У вас преимущество. Ваш результат можно съесть.

Они оба посмотрели на маленький завёрнутый ком земли. Гриша засмеялся так заразительно, что Берг тоже не удержался.

Позже пришли за плавником. Ефим нашёл длинный ствол с хорошей сердцевиной, но снаружи дерево напиталось водой. Он хотел взять только полезную часть, не таскать гниль; Павел уже отпилил один конец. Вдвоём они могли дотащить его до лодки, если идти прямо. Прямо лежала полоса вязкого грунта, где ноги проваливались выше щиколотки.

Клим предложил обойти по камню. Обход занял бы больше времени, зато бревно не пришлось бы вынимать из грязи после каждого шага. Ефим посмотрел на путь, примерил расстояние и согласился. Под короткий конец подложили верёвочную петлю; Клим взялся вместе с Павлом. У Ефима остался длинный конец. Они двигались, останавливаясь у каждого неудобного камня, и всё время спорили, когда именно поворачивать.

Бревно было совсем небольшое на земле. На руках оно росло, становилось тяжёлым, неудобным, требовало лишнего пальца в том месте, где как раз кончалась ладонь. Клим несколько раз хотел предложить бросить и найти другое, но знал, что это говорит за него усталость. Ефим не тащил ненужного: сам перед тем отпилил и оставил достаточно.

До лодки дошли. Берг встретил их без героических слов, снял с Клима мешок, который тот забыл оставить возле сбора растений, и поставил повыше. Повар только тогда ощутил, сколько лишнего веса нёс на спине.

— Чего не сказал? — спросил он Гришу.

— Я думал, вам так удобнее.

Клим хотел рассердиться, но сел на камень и вдруг рассмеялся. В смех вмешалось тяжёлое дыхание. Павел, стоя у лодки, посмотрел на него и тоже улыбнулся одним уголком рта.

Поели, отвернувшись от ветра. Берг действительно нёс с собой тёплую куртку, и к середине дня Клим надел свою: на берегу разгорячённое тело быстро остывало. Холодный хлеб с рыбой оказался вкуснее, чем он ожидал; тёплой была только вода в небольшой хорошо укутанной бутыли. Ефим выпил глоток, покачал головой и сказал, что чай надо делать у огня, иначе всё равно обман.

После еды Берг показал Климу, как складывать бумагу, чтобы не сломать образцы. Клим попробовал, испортил первый лист и сделал второй. Это было не так далеко от его собственного ремесла: руки требовались чистые, движения — размеренные, терпение — не только до первой удачи.

К лодке вернулись с новым грузом. Плавник закрепили посередине, чтобы не мешал грести; мешки с образцами уложили на сухую подстилку. Клим и Павел сели на вёсла. С берега подуло холоднее. Пока они добрались до «Вербы», пальцы у Клима заледенели, а плечи болели от дерева и непривычной гребли.

На палубе его встретил Мизин.

— Всё видели?

— Ещё не всё.

— Это хорошо. А то я за кашу беспокоился. Поставили варить, теперь вы принимайте.

Клим спустился, понюхал и сразу понял, что каша будет хорошая. Помощник не стал прибавлять огня, хотя это было бы быстрее, не потерял время и не оставил котёл без присмотра. Повар посмотрел на отложенное тесто. Оно немного перешло, но ещё годилось; лепёшки должны были получиться.

Вечером Берг принёс к камбузу узкую коробочку и показал одну из травок. Та лежала между листами, расправленная, уже с подписанной полоской бумаги. Клим узнал свой корень, который с таким трудом вынимал из трещины.

— Вот ваша, — сказал естественник.

— Мою фамилию поставили?

— А хотите?

Клим неожиданно захотел. Берг вписал рядом с собственными заметками: «Собрал К. Рябинин». Повар посмотрел на своё имя, потом на вымытые от теста руки и не стал объяснять, отчего ему это приятно.

Глава 9. Красная рыба

К концу августа Клим перестал считать каждую стоянку прибытием. Почти весь месяц они перебирались от одного рабочего места к другому: шхуна подходила, на берег отправлялись люди, возвращались с мокрыми ногами, иногда с добычей; потом берег снова принимался двигаться мимо. На одних местах задерживались, другие капитан отвергал ещё до того, как Берг успевал разложить коробки. Клим научился замечать это по тому, как Мизин убирает неиспользованную снасть: спокойно или с обидой за уже сделанную работу.

Губа Крестовая оказалась гораздо просторнее, чем ожидал Клим. За входом открылось столько воды, что не сразу стало понятно, куда они пришли. Каменистые островки меняли очертания, горы стояли слоями, и между ними постоянно обнаруживались новые проходы. Гриша всё спрашивал у Веденина, где именно они сейчас находятся. Землемер отвечал, пока мог показать пальцем, затем предложил дождаться остановки.

— Небольшое лето у нас осталось, — сказал однажды Саввич.

Он говорил это не о морозе. Свет ещё держался долго, вода возле шхуны была открыта. Однако после слов боцмана Клим заметил, что с берега всё чаще возвращаются в мокрых куртках, а отложенную под навес сушку приходится переносить внутрь.

Устье речки нашли не сразу. По чужому описанию оно должно было открыться за тёмным выступом. Выступов оказалось три. Веденин и Никита ушли на малой лодке, потом вернулись, привезли рыбу и объявили, что третий — тот самый. На следующую вылазку взяли сеть, соль и пустую бочку. Для Клима это было событие важнее двух ящиков камней: появилась работа, результат которой можно положить в котёл.

Рыба шла холодная, с тусклой серебристой спиной; у некоторых брюхо отливало красным. Её вытаскивали из сети, и Клим сперва только принимал, укладывал в корзину, давал не удариться о голый камень. Живая рыба была сильнее, чем казалась с судна. Она дёргалась, выскальзывала, била по рукам; одну Клим всё-таки упустил в щель и долго доставал, пока Никита смеялся над ним с воды.

Потом всем стало не до смеха. Сеть надо было выбирать, освобождать, снова готовить; рыбу чистить или немедленно укладывать, не давая ей лежать грудой на солнце. Клим попросил принести воды, заточил второй нож и передал его Осипу. Матрос взял нож, попробовал лезвие ногтем, вернул.

— Этим не стану. Слишком ловкий.

— Острый.

— Вот именно. Мой знаю.

Он достал собственный и работал медленнее, но увереннее. Клим хотел показать, как быстрее раскрывать брюшко, посмотрел на его руки и удержался: Осип с рыбой не впервые сидел.

Веденин ходил от воды к верхнему камню с книжкой и измерительной лентой. На берегу он выглядел менее нарядным: низ штанов был в грязи, воротник распахнут. Он записывал не только улов. Смотрел, где можно поставить временный стан, как подойти лодке, откуда брать воду, не затопит ли низкое место. Никита несколько раз звал его помочь с сетью; землемер отвечал, что сейчас подойдёт, и всякий раз прежде делал ещё одну отметку.

Клим в конце концов сказал:

— Артемий Львович, он один там не управится.

Веденин закрыл книжку. Положил её в мешок, снял куртку и вошёл в воду. Через несколько минут рыба задвигалась на берегу быстрее. Клим не стал благодарить вслух, чтобы не получилось, будто он нанял землемера; только отложил свой лучший нож так, чтобы тот мог взять, если потребуется.

На время еды устроились за грядой камней. Осип принёс сухие щепки, Никита — маленький котелок. Огонь раздували долго: тонкое дерево снаружи было мокрое, ветер тянул дым к рукам. Клим ворчал, что на судне давно всё сварил бы. Когда наконец запахло горячей рыбой, первым потянулся к котелку сам.

Никита ел осторожно, переставив ложку в другую руку. Повязку он уже снял, на порезе оставалась тонкая красная полоска. Клим спросил, заживает ли.

— Заживает, — ответил тот. — Не надейся, с бритьём пока подождём.

Веденин сидел на своей куртке и сушил ступни. Рядом стояли сапоги, из одного ещё капало. Он вынул из кармана часы, посмотрел и снова спрятал.

— Теперь сколько стоянок надо, чтобы хозяину хватило? — спросил Осип.

— Ему не стоянки нужны.

— Это я понимаю. Я про наш срок.

Землемер повернул к нему лицо. Дым проходил между ними, и Веденин подождал, пока ветер отведёт его в сторону.

— Мне назначены работы. До конца лета. Срок возвращения определяет капитан.

— А если работы не успеете?

— Запишу, что не успел.

Осип опустил ложку.

— Записать-то можно всё.

— Да. Только море после записи не обязано исправиться.

Клим прислушивался. Осип спрашивал не из любопытства, а Веденин уже начал отвечать так, чтобы не дать лишнего обещания. Костёр догорал; надо было или подкладывать, или снимать котелок. Клим снял и разлил остатки, себе оставил немного тёплой жидкости на дне.

— Мне с осени хлеб ставить, — сказал он. — Я тоже на возвращение рассчитывал.

Осип посмотрел на него с благодарностью. Веденин не обрадовался и не стал оправдываться.

— Тогда спрашивайте капитана прямо. Я за его решение не расписываюсь.

Он встал, поднял мокрые носки и принялся осторожно выкручивать над камнем. Разговор кончился не потому, что все согласились. Никита ещё несколько раз хотел что-то вставить, но увидел Осипово лицо и промолчал.

После еды работу продолжили. К вечеру рыбы набралось достаточно, чтобы часть приготовить свежей, часть засолить. Клим пересыпал солью подготовленные тушки, следил, чтобы не оставалось полостей, прижимал слой к слою. Осип помогал молча. Через некоторое время матрос спросил, много ли теста уходит на один большой каравай. Вопрос был так далёк от всего, что они делали, что Клим сперва не понял.

— Смотря какой хлеб.

— Ну такой, чтобы детям резать.

Клим показал руками. Осип посмотрел на этот невидимый хлеб, потом на бочку с рыбой.

— У меня жена умеет. Только печь плохая. Верх всё время белый, а снизу горит. Я камень ей искал, под низ класть. Притащил, она прогнала. В доме, говорит, и так всё на подпорках.

Клим рассказал, какой камень брать не следует, затем сам остановился: совет сейчас всё равно не доберётся до Осиповой кухни. Он предложил по возвращении посмотреть печь, если матрос покажет. Осип кивнул, будто они договорились о чём-то более надёжном, чем срок окончания рейса.

Когда бочку закрыли, Никита потребовал объявить его главнейшим добытчиком обеда. Выяснилось, что это даёт ему право нести самый лёгкий конец. Осип сказал, что лёгкий конец бочки ещё никто не видел, и предложил Никите сначала выбрать.

Несли втроём на коротких жердях. Веденин шёл сбоку и придерживал верх, чтобы бочка не покатилась на наклонном месте. Они несколько раз останавливались, менялись местами, смеялись уже сердито. Клим чувствовал плечом дерево, в руках горела усталость, но когда бочка оказалась в лодке, ему захотелось ещё раз взглянуть на берег. Там остались потухший костёр, блестящая вода и камень, возле которого они только что говорили о домашних печах.

На судне капитан выслушал отчёт об улове и спросил, как подход. Веденин раскрыл книжку. Клим стоял рядом, дожидаясь, пока помогут принять рыбу, и увидел, что у землемера дрожат пальцы: те ещё не согрелись после воды.

— Не раньше следующего лета здесь постоянный ход устраивать, — говорил Веденин. — Сначала смотреть в другую воду. На том уровне лодка проходит, на меньшем неизвестно. Для тяжёлого судна я не отвечу.

— Я и не спрашиваю для тяжёлого, — сказал Лунёв.

— Записать это всё равно надо.

Капитан кивнул. Они склонились над книжкой. Клим понёс свою рыбу к камбузу, думая о том, сколько разных ответов может получиться на простой береговой вопрос: «Ну что, место хорошее?»

Ночью он всё-таки спросил капитана, когда они повернут назад.

Лунёв стоял у борта. Лицо его было почти не видно, только белела открытая часть рубахи под курткой. Далеко у гор лежала светлая полоса, выше неё небо стало тёмно-синим. Клим уже отвык от настоящего ночного цвета и сейчас невольно смотрел мимо капитана.

— Не сегодня, — ответил тот.

— Я не про сегодня.

— Когда решу, всем объявлю. Думаю, неделя ещё есть.

— А обратно сколько?

— Смотря как пойдём.

Клим дожидался чего-нибудь более определённого, пока не понял, что капитан уже ответил. Лунёв вдруг спросил:

— Вам письмо удалось передать?

— Оставил в Кармакулах.

— Хорошо. У меня тоже там. Хоть они раньше нас дойдут.

Он сказал это спокойно, почти без выражения. Клим посмотрел на его плечи, на руку, лежавшую возле борта. До сих пор ему казалось, будто капитан о собственной береговой жизни вспоминает только перед выходом. Вопросов об этой жизни он задавать не стал. Постоял ещё немного и пошёл вниз проверять засол.

Глава 10. Семь дней

Капитанская неделя длилась для каждого по-своему. Гриша успевал за день переписать столько, что к вечеру не хотел брать ложку правой рукой. Ефим, напротив, считал дни слишком короткими: у него всё время оказывалась деталь, которую нельзя бросить на середине, а начинать другую уже не стоило. Клим жил от опары к опаре и успевал радоваться, когда хлеб получался без новой хитрости с заслонкой.

Лунёв объявил, что дальше к северу не пойдут. Сначала доделают здесь, в Крестовой, затем возьмут обратный путь. Берг принял это без спора. Он попросил два береговых дня, которые могло дать только спокойное море; капитан ответил, что два дня работы не обязательно поместятся в два календарных дня. Клим услышал их разговор случайно, когда принёс чай.

— Знаю, — сказал Берг. — Дайте хотя бы попробовать.

— Пробуйте. Но лодку по моему зову верните.

После этого на судне стало теснее от окончаний. Собранное упаковывали, расписывали, укладывали ниже; вещи, которые ещё предстояло использовать, держали отдельно, и они попадались под ноги чаще прочих. Веденин раскладывал листы так, чтобы не перепутать поздние промеры с ранними. Гриша нарезал бумажные полоски. Клим однажды наступил на этикетку, поднял и вернул юноше. Тот посмотрел на отпечаток подошвы и сказал, что теперь её придётся переписать.

— Она же читается.

— Мне Николай Эдуардович разрешает исправления, когда без них нельзя. А это след сапога.

— Скажи, кто прошёл.

Гриша поднял глаза.

— Она рыбе будет. Рыбе до вас дела нет.

Клим ушёл смеясь. Возле камбуза он вспомнил, что сам вчера отложил каравай с косой трещиной, хотя он был совершенно съедобный, и приготовил из него сухари.

Плотник тем временем разбирался с большой шлюпкой. Её спустили для осмотра, подвели к борту; Ефим клал в неё инструмент и всё, что требовалось примерить. На дне после долгой стоянки оставалась вода. Немного, но плотнику не нравилось, где она проступала. Он велел Ване вычерпать насухо, потом прижать тряпку к шву.