Пока мы были семьей

Глава 3. Поезд в Горький

Табурет занял в электричке больше места, чем Антон. Пришлось поставить его ножками вверх на верхнюю полку, привязав шпагатом к металлической стойке. Сосед снизу долго смотрел на узел, потом спросил, не лучше ли снять: если упадёт, никому мало не покажется.

Антон снял табурет, поставил между коленями и обхватил его ножки. Под сиденьем лежала сумка с бумагами, поверх бумаг — завёрнутые матерью яйца. Нина Степановна не верила, что в другом городе можно вовремя поесть. Рядом с яйцами она положила щепоть соли в бумажке; Антон боялся, что бумажка раскроется и испортит фотографии.

Фотографий было семь. Их сделал сосед, у которого имелся хороший аппарат и желание снимать всё, кроме собственной работы. Столы, шкафчики, тумбы и один маленький книжный шкаф стояли на снимках среди бочек, лопат и прочего имущества Нины Степановны. Павел предлагал переснять на чистом фоне. Антон отвечал, что чистый фон появится, когда они наконец въедут в мастерскую, а деньги понадобятся раньше.

Договор аренды ещё готовили. Они осмотрели помещение втроём, нашли под размокшим картоном вполне целый пол, а возле станка — старый сапог, в котором зимовала мышь. Павел не дал даже пробовать включать станок, пока его не осмотрит специалист. Ольга сказала, что расходы на проверку тоже надо учитывать. Антон согласился. Ему нравилось, что теперь они спорят о настоящих вещах, которые можно снять, купить, перевезти, а не о том, осмелятся ли вообще начать.

Перед отправлением вошла девушка с длинным чехлом через руку. Она попросила подвинуть табурет, прошла к окну и попыталась повесить чехол на крючок. Крючок был занят чужим пальто. Хозяин пальто спал, распахнув рот; девушка посмотрела на него и осталась стоять.

— Давайте сюда, — сказал Антон. — Я свой груз подвину.

— Его нельзя мять.

— Тогда груз останется. Вы садитесь.

Она улыбнулась, но сесть не стала. В чехле виднелось платье из светлой ткани, узкое в плечах и широкое внизу. Девушка держала его на весу, не касаясь чужих мокрых плащей. Антон встал, приподнял табурет и попросил мужчину у прохода убрать ноги. Пока он освобождал место, девушка повесила чехол на собственную поднятую руку, как на вешалку.

— Сколько так простоите? — спросил Антон.

— Пока не отнимется.

— Может, всё-таки разбудить его?

— Он мне пальто на платье положит.

Сонный пассажир открыл один глаз.

— Не положу, — сказал он обиженно.

Они оба засмеялись. Мужчина снял пальто с крючка, свернул и сунул себе за спину. Девушка поблагодарила его, повесила платье и села рядом с Антоном. Он уложил табурет набок перед собой, задвинув ножки под скамью.

— Вы им торгуете? — спросила она.

— Пока вожу по железной дороге.

— На полку не помещается?

— Помещается. Сосед не хочет, чтобы на него упал.

Она посмотрела на табурет внимательнее. Антон ждал привычного «сами сделали?», чтобы объяснить про брата, но девушка провела пальцем по нижней стороне сиденья.

— Здесь тоже гладко.

— Конечно.

— Не у всех конечно. У нас в мастерской вечно колготки цепляются.

Антон впервые за утро посмотрел на изделие с новой стороны. Павел шлифовал нижние кромки с таким же упрямством, как верх; Антон считал это лишним временем, за которое никто не заплатит. Девушка заметила именно их.

— Я брату передам, — сказал он.

— Что?

— Про колготки. Ему понравится.

— Он шьёт?

— Нет. Делает так, чтобы не рвалось.

Она рассмеялась. Антон заметил маленький кривой зуб рядом с передним, короткие ногти без лака и белую нитку на тёмном рукаве. Ему захотелось снять нитку, но для этого они были ещё недостаточно знакомы.

— Антон, — сказал он.

— Марина.

— Я из Гороховца.

— Я тоже. Видела вас.

— Где?

— На почте. Вы доказывали, что человеку нужна одна марка, а не набор.

Он вспомнил. У женщины перед ним не хватало мелочи, а продавать по одной в тот день почему-то не хотели.

— И чем кончилось, помните?

— Вы купили набор.

— Зато быстро.

Марина посмотрела на него с удовольствием, которое он сперва принял за насмешку, потом решил не проверять. Она работала в швейной мастерской, а платье везла тётке на примерку. Тётка собиралась на юбилей к старому начальнику и хотела выглядеть так, будто совсем не собирается ни на какой юбилей. Антон сказал, что задача сложная. Марина ответила, что сложнее всего не дать ей в последний момент нашить на воротник блестящие пуговицы.

— Почему?

— Потому что она их уже купила. Теперь платье должно оправдать покупку.

Антон смеялся. Ему было легко с ней: она не ждала, когда он закончит смешить, чтобы вежливо улыбнуться, а сама находила, за что зацепиться. Когда поезд качнуло, Марина придержала табурет рукой, не прервав рассказа. Он вдруг подумал, как хорошо было бы ездить с ней не только по делу.

Но в Горьком они расстались почти сразу. Марина вышла первой, осторожно держа платье над краем платформы. Антон задержался из-за сумки и, когда догнал, уже не знал, как спросить о встрече так, чтобы не выглядеть человеком, который считает разговор в поезде обещанием.

— Назад сегодня? — всё-таки спросил он.

— Сегодня. К вечеру.

— Я тоже.

— Вы табурет берегите. Всё утро напрасно обнимали бы.

Она пошла к выходу. Он смотрел ей вслед, пока чехол не исчез за плечом мужчины с большим чемоданом. Потом переставил табурет под другую руку и отправился искать нужный адрес.

В мебельном магазине на него сперва посмотрели как на человека, который принёс бракованный товар. Антон успел сказать лишь «кооператив», когда продавщица показала на служебную дверь.

За дверью оказался коридор с коробками. Женщина в очках просматривала накладные, держа их далеко от лица. Она не предложила ему сесть, а Антон не рискнул использовать собственный образец: вдруг это будет похоже на торговлю с рук. Он поставил табурет рядом и выложил фотографии.

Женщина посмотрела две. На третьей задержалась.

— Это у вас где?

— В Гороховце.

— Вижу, не здесь. Я про место. Торговля у вас откуда?

— По заказам пока. Мастерскую снимаем.

— Пока или снимаете?

— Договор оформляем.

Она положила фотографию на стол.

— Сколько одинаковых тумб можете дать?

— Смотря каких.

— Вот этих.

Антон посмотрел на снимок. Тумба стояла на картофельной грядке; за ней виднелось ведро с отбитой эмалью. Павел сделал такую одну. Две дверцы, выдвижной ящик, светлый верх. Вторую можно было сделать быстрее, но двадцать — это уже не в материнском сарае.

— Десять за месяц, — сказал он.

— Двадцать сможете?

— Если заранее договориться о материале и…

— Мне нужно знать, что я получу. Не если.

Он начал объяснять, что на новую партию можно заказать одинаковую плиту, что документы у кооператива в порядке, что брат не подведёт. Женщина выслушала, сложила фотографии и вернула.

— Приходите, когда сможете показать партию. И без огорода.

Антон убрал снимки в сумку. Отказать ему могли грубее; всё же уши горели так, словно его выставили при всех. Он поднял табурет, задел ножкой косяк и тут же остановился посмотреть, не оставил ли царапину. Женщина уже вернулась к накладным.

На улице он долго не мог выбрать направление. До кафе, о котором говорил знакомый с автобазы, надо было ещё идти. Можно было сначала поесть, успокоиться, привести в порядок бумаги. Антон достал яйцо, но увидел, что скорлупа лопнула и прилипла к салфетке. Он завернул обратно. Захотелось бросить весь свёрток в урну, потом стало стыдно перед матерью, которой здесь не было и которая всё равно сумела его остановить.

В кафе его тоже не ждали.

Греков, с которым знакомый обещал поговорить, сидел за столиком в глубине зала и считал что-то на листе, прижимая калькулятор ладонью. Антон назвал себя, фамилию знакомого, объяснил про кооператив. Греков поднял голову лишь после слова «мебель».

— Мне стулья нужны. Со спинками.

Антон поставил табурет.

— Я вам соединения покажу. Стул тоже сделаем.

— У всех сделаем. Вот это тоже сделали.

Греков поднял соседний стул за спинку. Одна ножка опустилась ниже остальных и повисла на проволоке. Он опустил стул, придерживая его обеими руками, и выругался негромко, без злости, словно уже устал обсуждать с ним эту тему.

Антон наклонился. Соединение разошлось не вчера; под сиденьем виднелась обмотанная вокруг ножки проволока.

— Так использовать нельзя.

— Спасибо. Я не догадался.

Антон выпрямился. Он услышал в своём голосе Павла и понял, почему заказчики иногда переставали улыбаться. Подвинул к столу собственный табурет.

— Сядьте на этот пока.

Греков сел. Антон взял сломанный стул и отнёс к стене, где уже стояли два таких же, перевёрнутые вверх ножками. Возле стойки девушка расставляла чашки; он спросил, можно ли убрать сломанный подальше, чтобы на него случайно не сели. Она показала на дверь подсобки.

Когда Антон вернулся, Греков покачивался на табурете, держась пальцами за край стола.

— Так все делают, — сказал он. — Назад отклоняются. А потом крайний я.

— На двух ножках долго ничего не выдержит.

— Вот опять.

— Я не обещаю, что выдержит. Я хочу понять, что вам надо.

Греков перестал качаться. Антон впервые увидел его как следует: крепкий человек лет сорока, с коротко остриженными волосами, небритым подбородком и красным следом от воротника. Он ел прямо за работой; возле калькулятора остывала тарелка с котлетой, которую никто не убирал.

— Мне надо, чтобы я не покупал новые каждые полгода.

— А чинить кто-нибудь приходит?

— Приходит. Сказал, старые.

Антон попросил разрешения осмотреть остальные стулья. Пять шатались, у двух сиденья держались плохо, остальные пока были целы. Он записал это в блокнот, несколько раз проверил, не считает ли одну и ту же вещь дважды. Греков смотрел из-за своего стола. Посетитель в углу спросил, закрывается ли заведение на ремонт. Антон ответил, что нет, и постарался больше не мешать проходу.

— Что если начать с ремонта этих? — предложил он, вернувшись. — Те, которые можно сделать. Остальные брат осмотрит и скажет, нужны ли новые. А пока привезём вам несколько таких табуретов.

— Несколько — сколько?

— Сколько вам нужно на время. Здесь бы двенадцать хватило.

— Двенадцать мне и потом пригодятся. На кухне, в подсобке. Только светлые не надо, замучаешься оттирать.

Антон раскрыл блокнот на чистой странице.

— Запишу. По цвету образцы привезём. По цене я сегодня не буду вам гадать: ремонт без осмотра не посчитаю. Могу с братом приехать в следующий выходной.

— А сегодня зачем приезжал?

Антон посмотрел на табурет под Грековым.

— Чтобы вы нас пустили в следующий выходной.

Греков усмехнулся. Сдвинул тарелку, освободил место для блокнота.

— Сергей Валерьевич, — сказал он. — Записывай телефон. Только утром звони, после обеда я здесь не сижу.

Он продиктовал номер, объяснил, как его найти, если трубку снимет повар. Антон переспросил две цифры и записал название кооператива Грекова: тот, как и они, недавно начал самостоятельную работу, только уже научился говорить с посетителями так, будто всегда здесь распоряжался.

Табурет Греков попросил оставить до приезда Павла. Антон согласился, но достал отдельный лист и записал, что передаёт образец временно. Сергей Валерьевич прочитал, исправил свою должность и расписался. Антон сложил бумагу так осторожно, будто это был уже заказ.

Когда он вышел, рука продолжала болеть от тяжести, которой в ней больше не было.

Марина сидела на вокзале возле окна и зашивала палец перчатки. Платье она отдала, чехол свернула в маленький пакет, и без него казалась меньше и свободнее. Антон увидел её раньше, чем она его, и успел придумать два удачных первых слова. Оба забыл, когда Марина подняла голову.

— Где табурет?

— В кафе оставил.

— Купили?

— Пока пробуют.

Она отвела нитку от губ.

— А расписку взяли?

Он достал из кармана сложенный лист и показал. Марина посмотрела, довольная.

— Значит, не совсем пропал.

Антон сел рядом. До поезда оставалось время. Он спросил про платье, она рассказала про пуговицы: тётка всё-таки принесла их к примерке, но потом согласилась оставить для другой вещи. Это была победа, о которой Марина говорила с большим удовольствием, чем о заработанных деньгах.

— А деньги вам заплатила?

— Конечно.

— Тётка же.

— Материал её, работа моя. Она сама так говорит.

Антон кивнул и посмотрел в окно. За стеклом проехала тележка с почтовыми мешками. Человек в ватнике толкал её, навалившись всем телом, другой шёл рядом и придерживал верхний мешок. Вдвоём у них выходило легко. Антон понял, что опять думает о брате: как объяснит, что продал не табурет, а возможность ещё раз приехать.

— Вы голодный? — спросила Марина.

— Почему?

— У вас лицо такое, будто вы уже выбираете, кого съесть.

Он рассмеялся, достал материну еду. Яйца пережили день хуже фотографий. Марина развернула салфетку на пустом месте скамьи, достала из своей сумки хлеб и яблоко. Нож у неё тоже был, маленький складной. Она разрезала яблоко, протянула половину Антону, а сама взяла яйцо.

— Соль есть, — сказал он.

— Вы подготовились.

— Мама.

— Так я и поняла.

Они ели, собирая скорлупу в одну салфетку. Антон рассказал о магазине, не украшая отказ. Марина спросила, почему он не показал хотя бы фотографию табурета отдельно, без грядок. Он признался, что брат говорил то же самое.

— Значит, вы его не слушаете?

— Слушаю. Постоянно. Иногда хочется проверить, вдруг можно и по-другому.

Она вытерла пальцы краем платка.

— Я старшей сестре до сих пор не могу объяснить, что умею сама подшивать юбку. Она приезжает и проверяет низ. Сразу, ещё пальто не сняла.

— У вас сестра есть?

— В Горьком живёт. Но сегодня я к тётке. Сестра потом обидится, что не зашла.

— Зайдёмте.

Марина посмотрела на него.

— Уже на поезд пора. И вы тут при чём?

Он засмеялся, чувствуя, как краснеет. Хотел сказать что-нибудь лёгкое, но Марина первой сложила чехол и встала.

— Пойдёмте лучше на платформу, пока я без платья и вы без мебели. Редкая возможность.

В электричке они сели рядом. Теперь ни у кого не было громоздкого груза, и Антон всё время замечал, сколько свободного места осталось между их локтями. Он мог бы подвинуться ближе, но не двигался. Марина показывала ему, как держать сложенный чехол, чтобы не рассыпались плечики, рассказывала о сестре, потом замолчала и смотрела в окно. Вечернее стекло постепенно перестало показывать поля; в нём отражались сидевшие напротив люди и её лицо, спокойное, немного усталое.

На станции Гороховец они вышли вместе. До города ещё надо было добираться, и несколько минут Антон стоял рядом с Мариной на холодном воздухе, не находя подходящего вопроса. Всё, что он легко говорил незнакомым заведующим и начальникам, здесь выглядело бы лишним.

— В воскресенье вы работаете? — спросил он наконец.

— Бывает.

— А если не будете?