Пока нас держит воздух

Глава 1. Деньги на полозьях

Весь двор собрался посмотреть, как Степану Лутову возвращают деньги. Деньги привезли на двух санных подводах.

На первой лежало крыло аэроплана, похожее на огромную выломанную ставню. Через разодранное полотно торчали тонкие деревянные рёбра; второе крыло, целое с виду, было привязано под ним. На другой подводе стояло туловище машины с колёсами, хвостом и мотором. Возчик остановил лошадь у ворот и стал ждать, пока Степан сам догадается, что ему делать с этим добром.

— Назад, — сказал Степан.

— Назад дорого, — ответил возчик. — Меня в одну сторону наняли.

Был конец февраля 1911 года. С утра Петербург заваливало снегом, но теперь снежинки сделались мелкими, колючими и летели почти вдоль земли. У ворот мастерской женщины из соседней прачечной прикрывали лица платками. Дворник Силин вылез из своей каморки в одном валенке: второй, подшитый, он нёс в руке. Даже приказчик из мучной лавки оставил покупателей и высунулся из двери.

Только Маркел Усов, которому всё это принадлежало, задерживался.

Степан стоял возле первой подводы, сунув руки под фартук. Утром он надеялся получить шестьсот восемьдесят рублей за ремонт двух лодочных моторов. За один уже расплатился с помощниками из собственных денег; второй заказ занимал станок пол-осени. Усов обещал деньги к Рождеству, потом к Крещению, потом сообщил, что скоро приедет лично. И приехал — вернее, прислал вперёд имущество, которое Степан ни разу не просил.

— Хозяин где?

Возчик кивнул в сторону улицы. Степан вышел за ворота и увидел Усова у извозчичьих саней. Тот расплачивался мелочью, пересчитывая её на ладони в перчатке. Степан подождал. Ему хотелось, чтобы Усов посмотрел на него сам.

— Ах, Степан Кириллович! — обрадовался наконец должник. — Уже подали?

— Почти в окно.

— Я велел осторожно. Вещь чрезвычайная.

Усов пришёл без прежней меховой шапки. На нём была круглая барашковая, сидевшая высоко и оставлявшая уши открытыми. Над одним ухом торчал жёлтый листочек, который он вытащил на ходу: квитанция за провоз. Степан помнил, как ещё летом этот человек рассказывал о скором открытии загородного увеселительного сада. В саду должны были одновременно играть три оркестра. Уже тогда стоило спросить, как публика будет различать музыку.

— Где деньги, Маркел?

— Да перед вами же.

Степан повернулся к подводам. Возчик, воспользовавшись его отсутствием, втянул первую лошадь во двор. Крыло прошло в воротах боком; Силин придержал его своим валенком, чтобы не задеть кирпич. Прачки ахнули с таким удовольствием, будто машина уже взлетела.

— Не разгружать! — крикнул Степан.

Усов взял его за рукав.

— У меня другого нет.

Это было сказано негромко, без прежнего приглашения восхититься. Степан высвободил рукав, но не ушёл.

— А два исправных мотора у вас есть.

— Уже нет. Их забрал Павловский. С лодками. Я вам говорил, дела мои…

— Вы мне говорили про вторник.

Усов глянул через его плечо. В дверях мастерской появился Филипп, натягивавший на ходу куртку. Девятнадцать лет, нос красный от тепла, на подбородке чёрная полоса: опять вытерся рукой после работы. Увидев крыло, он перестал застёгиваться.

— Это нам?

— Нет, — сказал Степан.

— Это вам, — одновременно сказал Усов.

Филипп перевёл взгляд с одного на другого и выбрал того, чей ответ понравился больше.

— А мотор настоящий?

— Пойдёмте внутрь, — сказал Степан Усову.

В мастерской было тесно даже без аэроплана. У окна стоял разобранный насос, за ним — станок, дальше, под длинной полкой, два велосипеда и ящик с деталями молочной машины. Над печью сохли рабочие рукавицы. Усов остановился возле них, подставил руки теплу, потом вдруг посмотрел на стул. Степан не предложил сесть.

— Куплен в прошлом году, — начал должник. — Французский. «Блерио». Не кустарщина. Аппарат, можно сказать, прославленный.

— Этот чем прославился?

— Я о системе. На таком через море перелетели.

— Этот через что перелетел?

Усов поморщился.

— Через канаву не перелетел. На спуске. Но авиатор цел. Только ногу подвернул.

— А кто смотрел мотор?

— Человек сведущий.

— Фамилия?

Усов потянулся к внутреннему карману, достал бумажник и несколько сложенных листов. Бумаги выпирали из его рук. Степан подвинул свободный ящик, чтобы было куда их положить. Должник принял этот жест за начало согласия и заговорил быстрее.

Он покупал машину для показов. Собирался возить её из города в город, платить авиатору, продавать места у ограждения. Один показ состоялся, другой отменили, после третьего пришлось собирать людей, чтобы вытащить аппарат из канавы. Перевезли в сарай; за сарай тоже набежало. Усов рассчитывал поправить дела весной, но весна, по его словам, шла слишком медленно, а кредиторы слишком быстро.

Степан просмотрел купчую, счёт за перевозку, письма прежнего владельца. Фамилия Усова в бумагах была та самая. В счёте значилась сумма, от которой он непроизвольно поднял глаза.

— Столько отдали?

— Вот именно.

— А мне шестьсот восемьдесят не нашли.

Усов убрал руки от печи.

— Я тогда думал, что заработаю.

За дверью что-то громко заскрипело. Степан вышел и увидел, что Филипп уже стоит на подводе, придерживая край крыла. Он откинул брезент и смотрел внутрь, не касаясь сломанных рёбер.

— Я только посмотреть.

— Слезь.

Филипп спрыгнул, но остался рядом. Возчик перетаптывался, снег таял у него на усах.

Степан подошёл к мотору.

Три цилиндра расходились веером над тяжёлым металлическим картером. Нижняя часть была забрызгана засохшей грязью; на одном ребре охлаждения не хватало кусочка. Винт сняли и примотали вдоль рамы. Одна его лопасть была обломана так, что возле конца торчали длинные щепы. Степан не стал трогать винт. Нагнулся к креплениям, потом выпрямился и попросил Филиппа принести лампу.

— Сейчас?

— Нет, летом. Когда снег сойдёт.

Филипп бросился в мастерскую. Усов подошёл, уже не объясняя достоинств своей покупки. Степан оглядел деревянную раму. Места, где она держала двигатель, заслуживали долгого осмотра при хорошем свете. Снизу была сомнительная вмятина; дальше, под сиденьем, виднелась трещина в дереве. По дороге в неё набился снег.

Он ничего не сказал.

— Ну? — спросил Усов.

— Что — ну?

— Вы видите, что вещь.

— Я вижу трещину.

Должник затих. Филипп принёс лампу, прикрыл стекло от ветра ладонью. Степан велел держать ниже. Свет лёг на металл; сквозь тонкую плёнку грязи проступило выдавленное имя изготовителя.

Мотор был ему незнаком. Лутов чинил автомобильные и лодочные, видел всякие способы заставить железо двигаться, но эти три цилиндра, вынесенные в воздух, казались почти непристойно открытыми. Усову, должно быть, представлялось, что Степан сейчас оценивает цену. На самом деле он пытался понять, как расположены клапаны и где проходит подача масла.

— Сможете? — спросил Филипп.

— Что?

— Починить.

— Сначала разберу.

— Тогда разгружаем? — немедленно оживился Усов.

Степан повернулся к нему.

— Сначала разберу, — повторил он. — Это разные слова.

Ближе к вечеру аппарат всё-таки оказался в мастерской.

Прежде пришлось вывести оба велосипеда, переставить насос и снять с нижней полки ящики. Потом обнаружилось, что шасси с колёсами не проходит между дверными косяками. Степан позвал столяра, снимавшего помещение через двор; тот пришёл, посмотрел на ворота и предложил вынести из мастерской саму стену. Его не послушали. Сняли одно колесо и, подхватив раму, наклонили её набок, чтобы пройти в проём. Степан держал вместе с остальными, тяжесть ложилась на бедро, а из-за его спины Филипп, направляя, всё время просил ещё немножко повернуть.

— Ты сам немножко повернись, — пыхтел столяр.

— У меня крыло!

— Вижу, что не хвост.

Усов помогал. На его рукав попало масло, шапка съехала набок. Когда рама наконец встала на подпорки, он отошёл и долго отдувался, уже совершенно не похожий на человека, который привёз сюда большое богатство.

Крылья поставили вдоль стены на мягкие прокладки. Целое снаружи тоже предстояло раскрыть и осмотреть. Силин принёс свой второй валенок, который забыли во дворе, и задержался на пороге.

— А где у него другое место?

— Какое? — спросил Филипп.

— Для пассажира.

— Нету.

Силин ещё раз оглядел машину.

— Столько возни из-за одного человека.

Он ушёл с таким видом, будто теперь окончательно понял, почему подобные занятия не могли принести Усову пользы.

Степан вернулся к столу. На листе, который они с Усовым составили перед разгрузкой, было записано, что аэроплан пока оставлен для осмотра. Долговая расписка лежала у Степана; возвращать её он не собирался. Если обнаружится негодный мотор или чужое притязание на машину, Усов заберёт своё имущество и будет искать другой способ рассчитаться. На осмотр условились о трёх днях. За обратную перевозку тоже ответит Усов.

— Где я возьму? — спросил тот, прочитав последнюю строку.

— Так же, как на эту взяли.

— На эту дали.

— Ещё попросите.

Усов усмехнулся и стал искать карандаш, лежавший перед ним на столе. Степан подал его. Пока должник подписывал лист, Лутов заметил, до чего дрожат у него пальцы. Не от холода: в мастерской давно натопили.

— Чаю хотите?

Усов поднял глаза.

— Если можно.

Сели втроём, потому что Филипп счёл чай общей наградой за переноску. Степан достал хлеб и вчерашнюю ветчину. Усов ел осторожно, откусывая совсем мало, но без перерыва, пока Степан не подвинул к нему блюдо целиком.

— А тот авиатор? — спросил он.

— Какой?

— Который канаву нашёл. Он где?

— Уехал. У него в Варшаве предложение. Мне писал, что нога уже позволяет.

— Жалко.

Усов посмотрел с надеждой.

— Хотели бы поговорить?

— Он видел, как ломалось. Это полезнее, чем ваши письма про отличное состояние.

— Дам адрес. Только он не виноват, Степан Кириллович. Там место… Я сам велел с того края заходить. Публике, думал, будет лучше видно.

Лутов перестал наливать чай.

— Кто велел?

— Ну, предложил. Что я понимаю? Он же мог не согласиться.

Филипп отложил хлеб. Усов заметил его взгляд, нахмурился, словно мальчишка получил право судить о вещах, которых сам не пробовал.

— Ветер был, — добавил он. — И публика полезла. Я ведь теперь точно не скажу.

Степан дописал на отдельном листке: «Место. Ветер. Свидетели». Положил к бумагам. Он не знал, пригодится ли ему вообще этот рассказ, но счёл, что должен услышать его не только от человека, задолжавшего ему деньги.

После чая Усов собрался уходить. На пороге обернулся.

— Если возьмёте… Вы же его не на железо?

— Пока не решил.

— Такой аппарат. Я, когда первый раз увидел, как он от земли… — Усов махнул рукой, сердясь на себя. — Впрочем, ваше дело.

Степан проводил его взглядом через двор. У ворот должник остановился, полез в карман и достал маленький свёрток. Позвал Филиппа. Оказалось, привёз две запасные свечи, но забыл отдать. Завёрнуты они были в прошлогоднюю афишу. На размокшем сгибе ещё можно было разобрать нарисованную женщину с веером.

Лутов вернулся к аппарату.

В тёплом помещении от снега под ним натекла лужа. Он подставил таз, чтобы вода не добралась до ящика с инструментами, и зажёг вторую лампу. Теперь машина была видна иначе: без белых клочьев на расчалках, без толпы и лошади перед ней. Лёгкая, тесная, сломанная. Степан провёл пальцем по уцелевшей стойке. Дерево оставалось гладким там, куда не попало железо при ударе.

— Домой иди, — сказал он Филиппу.

— Я крыло ещё оботру.

— Завтра.

Помощник помедлил.

— Вы возьмёте?

— Три дня есть.

— А если починить… кто полетит?

Степан взглянул на единственное сиденье. У него ещё не было ни целого винта, ни проверенного мотора, ни права назвать эту груду своей. Филипп уже перескочил через всё, что придётся сделать руками, и спрашивал о человеке в воздухе.

— Наймём, — ответил Степан.

Сказал — и услышал собственное «мы».

Филипп улыбнулся, застегнул куртку и вышел. Лутов дождался, пока захлопнутся ворота, потом подвинул к мотору табурет. Снял фартук, снова надел, потому что без него было холодно груди, и только тогда взялся за работу.

Глава 2. Чего стоит дерево

На следующее утро Филипп принёс в мастерскую пирог. Лежал он в чистой тряпице поверх рабочего фартука, и Степан сперва решил, что у помощника именины.

— Мать передала, — сказал Филипп. — С капустой.

— За что?

— Просто.

Степан развернул тряпицу. На верхней корке было вылеплено нечто с двумя длинными отростками, похожее на жука. Он посмотрел на Филиппа.

— Сказал, что мы купили?

— Что привезли. Покупать ведь не покупали.

— А что будем летать, сказал?

— Я сказал, вы осматриваете.

Помощник говорил с таким тщанием, что дальнейшие вопросы сделались излишними. Степан отрезал ему большой кусок и велел сперва закончить насос. Тот нахмурился, но подчинился. Хозяин остался возле разобранного мотора один.

За ночь машина утратила почти всю вчерашнюю цельность. Степан снял повреждённую обшивку с нижней части рамы, раскрыл несколько креплений, вычистил грязь. Утром при свете окна трещина под сиденьем оказалась длиннее, чем представлялось с лампой. На краю одного отверстия дерево было смято. Рядом виднелся тёмный след, словно одна деталь долго тёрлась о другую. Как именно пошёл удар, Степан пока не понимал.

Он позвал столяра.

Иван Савельевич Юдин пришёл с кружкой, потому что его оторвали от чая. На нём был длинный жилет с заплатой; из кармана торчал сложенный плотницкий метр. Вчера Юдин помогал вносить аэроплан и всё ещё был уверен, что это чрезвычайно неудобный вид долга.

— Тут поменять, — сказал Степан, показывая повреждение. — И эту связь. Сделаете?

Столяр наклонился. Поставил кружку на пол, ощупал дерево, потом попросил подать лампу, хотя за окном давно рассвело. Посмотрел против света, заглянул с другой стороны. Степан ждал.

— Сделать-то сделаю. Из чего?

— Найдём.

— Из чего найдём, из того и будет.

Он выпрямился и потёр ладони. За перегородкой Филипп качнул рукоять насоса; вода шлёпнула в ведро. Юдин поднял кружку, сделал глоток.

— Хороший ясень у меня есть. Для стульев. Но я его в небо не продавал.

— Я и не прошу вас в небо. Деталь нужна.

— А мне надо знать, как она работает, Степан Кириллович. У стула всё просто: сверху сели, снизу пол. Тут куда тянет?

Лутов показал расчалки. Пока объяснял, заметил на лице соседа то знакомое терпение, с которым сам слушал владельца сломанного насоса, уверявшего, что внутри всего одна маленькая неприятность. Степан замолчал.

— Найду чертёж, — сказал он.

— Вот. И человека, который уже делал. Я резать умею, мне учиться не стыдно.

Юдин взял с полки обломок, оставшийся после вчерашнего осмотра, и попросил разрешения унести. Степан разрешил. Сосед ушёл, держа дерево так же осторожно, как полную кружку. Уже у двери повернулся:

— Крыло у тебя тоже не мебель. С ним сперва разберись.

Филипп дождался, пока дверь закроется.

— Он испугался?

— Он спросил, — ответил Степан. — Ты насос закончил?

Из ведра тотчас послышалось усердное бульканье.

Усов явился в полдень. Принёс обещанный адрес и письмо, которое прежде не показывал. Пилота звали Гавриил Ивашкевич; адрес был варшавский, гостиничный, со старательно выведенным номером комнаты. Степан прочёл письмо стоя. В нём было мало о полёте и много о деньгах. В конце Ивашкевич сообщал, что разбитый винт нельзя оставлять на аппарате ни для каких проб и что раму надо показать человеку, знакомому с этой системой. Под последней строкой стояло ещё одно имя и петербургский адрес мастерской.

— Отчего вчера не дали?

Усов посмотрел на лист.

— Не подумал.

— Тут же написано, куда обратиться.

— Так я обращался. Дорого попросили.

Лутов медленно сложил письмо.

— А вы решили ко мне.

Усов кивнул, не сразу поняв, что вопроса не было. Потом стал объяснять, что у Степана золотые руки, что иной инженер только возьмёт за имя, что такие аппараты везде чинят сами. Степан слушал вполуха. Ему хотелось выгнать должника вместе с его самолётом, чтобы мастерская снова сделалась прежней: на месте колеса стоял насос, под стеной — велосипеды, ни за что не приходилось отвечать выше человеческого роста.

— Отвезёте меня, — сказал он.

— Куда?

— По этому адресу. И там сами всё расскажете.

— Сейчас?

— За деньгами вы ведь сейчас приехали бы?

Усов оглянулся на дверь, как будто снаружи его мог ждать иной, менее требовательный кредитор, но всё-таки пошёл одеваться.

Домой к сестре Степан попал поздно вечером. На лестнице пахло жареным луком. Дверь отворил племянник, семилетний Митя, и сразу спросил, правда ли у дяди теперь есть крылья.

— Кто сказал?

— Мама.

Из кухни донеслось:

— Я сказала: аэроплан. Вытри ноги, Стёпа.

Митя пятился перед ним до самой комнаты. На ребёнке были новые башмаки, которые при каждом шаге издавали жалобный писк. Мальчик прислушивался к нему с удовольствием и старался ставить ноги на те половицы, которые тоже скрипели. Степан снял пальто, повесил на крюк. Из кармана вывалился бумажный пакет с пряниками.

Митя поднял его с такой быстротой, будто всю жизнь только и ждал падения этого пакета.

— Маме, — сказал Степан.

— Я отнесу.

В комнате было тепло. На круглом столе лежала недошитая детская рубашка, возле окна стоял велосипед зятя, а на стуле — швейная машина. Степан, увидев её, остановился.

— Опять?

— Это другая, соседская, — сказала Александра. — Я предупредила, что ты нынче занят. Только и у неё дети есть, им рубахи нужны.

Она вытерла руки полотенцем и поцеловала брата в щёку. Александра была старше его на четыре года, однако с тех пор, как умерла мать, разница между ними словно всё увеличивалась. Степан любил сестру и иногда злился на неё ещё до первой фразы: слишком легко она находила в его взрослой жизни прежнего мальчика из Колпина, который мог забыть про обед, разбирая чужой будильник.

— Поесть дашь? — спросил он.

— За столом и узнаешь.

Её муж, конторщик Алексей Мелехов, вернулся, когда Степан уже доедал суп. Прежде чем разуться, Алексей присел у порога и выслушал целую Митину речь о башмаках. Потом осторожно нажал пальцами на носок одного, велел сыну пошевелить пальцами и кивнул жене. Башмаки покупали без него, и Александра почему-то ждала этого кивка с особым вниманием.

— Вам известия уже привезли? — спросил Степан.

— Про летающий сарай? — Алексей повесил пальто. — Заходил твой Филипп. Хотел занять у Мити книжку с картинками. Митя решил, что будет учить его летать.

Мальчик, сидевший на краю дивана, выпрямился.

— Там всё нарисовано.

— Особенно облака, — сказал отец. — Без них у тебя не выйдет, Степан.

Лутов улыбнулся, но к швейной машине подошёл раньше, чем поставили чай. Александра запротестовала, затем сама придвинула лампу. Он снял крышку, попросил чистую тряпку. Машину заклинило от набившейся под пластину нитки; серьёзной беды не было. Митя встал рядом и смотрел, поджав губы, — точь-в-точь как отец, когда рассматривал новые башмаки.

— А там тоже нитка? — спросил он.

— Где?

— В аэроплане.

— Там побольше.

— Целый клубок?

Степан рассмеялся, и сестра, возвращавшаяся с чайником, остановилась в дверях. Он поймал её взгляд, сразу перестал улыбаться и принялся устанавливать крышку.

После чая Алексей увёл Митю умываться. Александра собрала чашки, но Степанову оставила: он пил медленно, держал ладони вокруг горячего фарфора.

— Сколько своих положишь? — спросила она.

— Пока не знаю.

— Хоть примерно.

Степан мог бы назвать одну из сумм, которые за эти два дня успел написать на обороте счёта. Отдельно мотор, отдельно дерево, полотно и работа, отдельно новый винт. Получалось всякий раз по-разному. Ему даже нравилось, что точного числа пока нет: при удаче каждую строчку можно было уменьшить.

— Много, — сказал он.

Александра кивнула. Она не принялась перечислять, что можно купить на эти деньги. Подошла к комоду, открыла верхний ящик, отодвинула несколько вещей. Степан поставил чашку.

— Саша, мне не надо.

— А я тебе и не даю.

Она вынула его старый шарф. Тёмно-синий, с аккуратно заштопанным концом; Степан оставил его ещё осенью, когда погода внезапно потеплела.

— Забери. Вчера у тебя горло голое было, Филипп сказал.

— У него рот никогда не закрывается.

— Он тобой гордится, дурак.

Она положила шарф рядом с чашкой. Сама села напротив, подцепила ногтем маленькую нитку на скатерти. Степан не сразу заметил, что сестра выбирает слова. Обычно такого с ней не случалось.

— У меня просьба. Мите пока не обещай, что поднимешь его с собой.

— Там одно место.

— Вот и скажи ему. Он уже чемодан собирает.

В соседней комнате мальчик как раз спорил с отцом, можно ли спать в башмаках, если подстелить газету. Степан посмотрел на дверь. При одной мысли о Мите, сидящем среди тонких деревянных связей над землёй, под ложечкой неприятно потянуло. Он хотел заверить сестру, что вообще не собирается никуда подниматься. Вместо этого сказал:

— Машину сперва сделать надо.

— Сделаешь. Если уж взялся, сделаешь.

Почему-то именно от её уверенности стало трудно допить чай.

На следующее утро, в последний из трёх условленных дней, пришёл человек из той мастерской, куда они ездили с Усовым. Невысокий, с рыжими усами, в хорошем пальто, которое он снял без напоминания и повесил подальше от печи. Назвался Семёном Осиповичем. Степан фамилию уже знал из письма — Гинзбург, — но гость произнёс только имя и отчество, словно их было вполне достаточно, чтобы начать дело.

Он привёз длинную деревянную линейку в чехле, небольшой свёрток инструментов и очень мало почтения к чужому трудолюбию.

— Вот это зря раскрыли, — сказал он почти сразу. — Мне бы посмотреть, как было.

Степан показал снятые куски, разложенные по порядку. Гинзбург кивнул, но похвалы не последовало. Осмотр занял больше двух часов. Филипп стоял рядом с карандашом; поначалу записывал каждое слово, потом растерялся и попросил повторить. Гость повторил без раздражения и наконец предложил сначала смотреть, а записывать после.

Лутов всё время замечал, как мало вопросов задаёт этот человек о двигателе. Тот уже был частично разобран; самые важные металлические детали Степан отвозил в мастерскую накануне, и Гинзбург привёз их обратно. С ними не нашлось того непоправимого, чего Лутов боялся. Зато к дереву, углам, соединениям и полотну гость возвращался снова и снова.

— Работу мотора ещё услышать надо, — сказал Степан.

— Услышим. А пока он молчит, займёмся тем, что и в полёте молчать будет.

Он позвал Юдина. Столяр принёс вчерашний обломок и два куска ясеня. Они спорили над ними долго, короткими словами, которые Филипп вообще не пытался заносить на бумагу. Одну заготовку Гинзбург сразу отложил. Юдин покрутил её у окна, помолчал и отнёс назад.

К полудню на столе лежал лист с подробным перечнем. Новый винт. Две длинные части рамы, несколько соединений, часть крыла. Проверка второго крыла, новые участки полотна, замена повреждённых креплений. Сумма возле винта была подчёркнута дважды. Степан ткнул в неё пальцем.