Пока нас держит воздух
- -
- 100%
- +
— К нему? — спросил он.
— Сперва к вашему человеку, — ответила Елизавета. — Мы обещали до полудня.
Она повела их вдоль строений. Лутов оглянулся на аэроплан. Травин тоже смотрел туда, но шёл следом без возражений.
Человек, которого искали, оказался занят. В маленькой комнате, перегретой жестяной печкой, ещё два посетителя ждали, стоя у стены. На столе лежали счёты и груда ключей; один ключ, привязанный длинной бечёвкой, всё время падал с края. Елизавета дважды поднимала его, на третий раз просто положила дальше. Хозяин комнаты, седой мужчина с тяжёлыми веками, заметил это и наконец спросил, по какому она делу.
Елизавета представила спутников, сослалась на знакомого и коротко объяснила, что им нужно. Степан приготовился говорить о ремонте, но седой человек потребовал прежде размеры. Лутов достал записи. Потом выяснилось, что место есть только в общем ангаре, вместе с чужим аппаратом, и за пустые дни платят так же, как за лётные. Доступ на поле следовало отдельно согласовать с распорядителем; сегодняшняя беседа не давала им права выкатывать машину, где захочется.
Травин впервые вмешался, когда речь зашла о воротах. Спросил, сколько места перед ними и не перекрывают ли выезд телегами. Седой человек возмутился, потом всё-таки послал работника показать.
В ангаре пахло сырой древесиной и маслом. Под крышей дрожал от сквозняка длинный обрывок бечёвки. Одна половина была занята закрытой брезентом машиной; на второй лежали ящики, пустая бочка и связка шестов.
— Освободим, — сказал работник.
Степан прошёл до задней стенки. Помещение было несравнимо просторнее мастерской. Здесь можно поставить аэроплан с крыльями, обойти, выкатить прямо на землю. Он мысленно убрал ящики, передвинул верстак, повесил лампу. Потом заметил тёмную полосу на полу у стены.
— Крыша течёт?
— Намело. Теперь тает.
Травин присел, потрогал землю, поднял взгляд к стыку досок. Степан ждал насмешки. Авиатор только сказал:
— Здесь держать подальше от стены. И поговорим насчёт крыши.
Елизавета уже отмечала что-то в книжке. Степан спросил, поместятся ли крылья в воротах. Травин посмотрел на него, потом на раскрытые створки.
— Поместятся. Вы опять свою мастерскую видите.
Лутов улыбнулся: именно её и видел, тесный проём, снятое колесо, Юдина с его советом убрать стену. Здесь машина впервые представлялась ему целой. Он ощутил такую радость, что готов был согласиться сразу, не дожидаясь ни ремонта крыши, ни освобождения места.
Елизавета коснулась его рукава.
— Сначала узнаем окончательную плату. С хранением вещей, доступом и тем, о чём ещё не сказали.
Он кивнул. Возле её башмака расползалось мокрое пятно. Степан хотел предложить ей отойти, но она уже сама заметила и переступила на сухую доску.
***Обратно к конторке они шли медленнее. На поле как раз готовили моторную пробу. Двое рабочих стояли возле аппарата, третий давал знак человеку у двигателя. Травин остановился и приветственно поднял руку. Ему ответили.
Винт сперва дёрнулся, потом слился в полупрозрачный круг. Звук ударил по полю, мгновенно заполнив его от края до края. Елизавета вздрогнула. Степан почувствовал низкий гул в груди, хотя стоял далеко. Рабочие удерживали машину; полотно на крыльях ожило. Мотор работал неровно, затем голос его выровнялся и сделался таким полным, что в грудной клетке будто появилось дополнительное пространство.
Лутов шагнул вперёд. Травин положил ладонь ему на плечо, удержал без усилия. Степан остался на месте. Аэроплан никуда не летел. Просто стоял, связанный с землёй чужими руками и тяжестью, но именно сейчас стал похож на то, что Степан всё это время пытался представить.
Мотор выключили. Наступившая тишина была не настоящей: в ушах ещё звенело.
— Ваш? — спросил Степан у Травина.
— Нет. Здесь у меня своего ничего.
К ним подошёл мужчина в кожаном пальто, широко расставляя ноги, чтобы не попасть в лужи. У него было плотное красноватое лицо, маленькие усы и светлые глаза, сразу остановившиеся на Елизавете. Он поклонился ей, потом крепко пожал руку Травину.
— Леонид Алексеевич, вы вернулись! И даже не сказали.
— Сегодня исправляюсь. Борис Петрович Кулишов. Степан Кириллович Лутов. Елизавета Матвеевна Ранцева.
Кулишов повторил её имя, как будто хотел запомнить прежде всего его. Потом спросил Травина о поездке, о человеке, которого Степан не знал, о заказанной машине. Разговор шёл легко, но Лутов слышал в нём множество закрытых дверей: имена, места, события, с которыми для него ничего не соединялось.
— А Степан Кириллович восстанавливает «Блерио», — сказал наконец Травин.
Кулишов живо обернулся.
— С каким мотором?
— Двадцать пять. Веерный «Анзани», — ответил Лутов.
— Усовский?
Степан замешкался на долю секунды.
— Теперь мой.
— Понимаю. Я его видел. Ещё до приключения.
Кулишов не усмехнулся, но слово уже было сказано. Лутов ощутил, как в нём поднимается ненужная готовность защищать вещь, которой собеседник ещё даже не видел после ремонта.
— Полетит, — сказал он.
— Почему нет? Такие летают. Только время быстро идёт. Я вот жду другой аппарат, с «Гномом». Пятьдесят сил. Хочется наконец не считать каждый порыв за личное оскорбление.
Травин засмеялся. Кулишов предложил всем зайти к нему посмотреть принадлежности, привезённые из Франции. Елизавета поблагодарила и сказала, что их ждут. Степан был рад отказаться, но Травин обещал заглянуть позже.
— Вы на нём сами? — спросил Лутов Кулишова.
— На новом — нет. Мне нравится, когда всё идёт хорошо. А для этого полезно знать, где кончаются собственные способности.
Он произнёс это без смущения. Степан не сразу нашёл ответ. Елизавета уже прощалась, и Кулишов склонился над её рукой, не касаясь губами перчатки.
У конторки Травин задержался.
— Я останусь, — сказал он. — Тут ещё с одним человеком поговорю. Вы вдвоём доедете?
Елизавета кивнула. Степан подумал о пятидесяти силах и почему-то не захотел спрашивать, с кем именно авиатор собирается говорить.
***Договорённость о месте заняла ещё час. Елизавета написала адрес для ответа, Степан внёс первую плату и получил ключ, такой большой, что он не помещался в жилетный карман. Ящики обещали убрать к началу апреля; крышей займутся, когда просохнет. До перевозки аппарата следовало ещё раз приехать и проверить, что обещания исполнены.
На дороге Елизавета долго не могла поймать извозчика. Степан предложил пройти. Она согласилась с такой готовностью, что он наконец посмотрел на её обувь. Носки башмаков были мокрые.
— Замёрзли?
— Немного. Сейчас дойдём до людей.
Он предложил руку. Она оперлась, выбирая места между лужами, и почти сразу оступилась на рыхлом краю колеи. Степан удержал её. Бумажный свёрток выскользнул из-под локтя и упал в грязь.
— Ах ты… — начала Елизавета и не договорила.
Лутов поднял свёрток за сухой угол. Верхний лист пропал безнадёжно. Под ним, к счастью, бумаги остались чистыми.
— Дайте, — сказала она.
— Измажетесь.
— Я уже. Давайте вместе.
Они развернули лист, сложили грязной стороной внутрь и переложили записи в сумочку. Степан держал её раскрытой. Внутри лежали кошелёк, карандаш, расчёска, маленькая коробочка и одна засохшая веточка, перевязанная ниткой. Он поспешно отвёл глаза, чувствуя себя застигнутым за подглядыванием.
Елизавета заметила.
— Это от племянницы. Она собирает всё, что считает красивым. Камни я уже перестала носить.
— Тяжело?
— Один был размером с кулак. Пришлось объяснить, что мне довольно её любви без доказательства.
Она улыбнулась и снова взяла его под руку. Дальше шли молча. Из-под снега выступала чёрная прошлогодняя трава, вода блестела в колеях. Степан всё ещё слышал недавний мотор и ощущал в кармане неудобный ключ.
— Вам Кулишов не понравился, — сказала Елизавета.
— Почему?
— Вы очень старательно говорили с его пальто.
Лутов усмехнулся.
— Хорошее пальто.
— Превосходное. Но внутри всё-таки человек.
— Он нашу машину хоронит.
— Он сказал, что такие летают.
Степан промолчал. Они выбрались на более сухую дорогу; впереди показался свободный экипаж. Елизавета махнула рукой, но извозчик не заметил. Тогда Лутов свистнул так, что она от неожиданности отшатнулась, а человек на козлах натянул вожжи.
— Вот, — сказал Степан. — Иногда и без объявления выходит.
Елизавета смеялась, пока он помогал ей сесть. Потом подвинула сумочку, освободила ему место рядом. На этот раз положила её себе на колени.
Глава 5. Когда колёса не нужны
Новый винт привезли в длинном ящике. Филипп хотел вскрыть его ломиком и получил по руке от Степана раньше, чем успел поддеть крышку.
— Не торопись.
— Я осторожно.
— Ты быстро. Это другое.
Сам Лутов снимал упаковку так медленно, что Юдин, стоявший рядом, начал переступать с ноги на ногу. Винт лежал в стружке, завёрнутый отдельно. Когда его вынули, в мастерской стало непривычно тихо. Светлое лакированное дерево блестело ровными полосами. Юдин провёл пальцами рядом с поверхностью, не касаясь, как будто разглядывал чужую дорогую работу через стекло.
— Красота, — сказал он.
Филипп попросил подержать. Степан позволил — вдвоём с ним. Помощник поднял свою сторону, посмотрел вдоль лопасти и перестал улыбаться. Вещь была легче, чем ожидалось, а цена её — тяжелее всего, что он прежде носил руками.
— Теперь скоро? — спросил он.
— Теперь перевозить.
Уголок, который не понравился Травину, уже лежал среди снятых деталей. Гинзбург велел вернуть соединению прежнюю податливость и подобрать замену по исходной форме. Объяснил на двух скреплённых дощечках: чрезмерно жёсткая часть могла заставить соседнюю принять удар там, где его прежде распределяли иначе. Степан спорил минут десять, потом переделал. Филипп видел и спор, и работу. Извиняться перед ним за прежнее объяснение хозяину почему-то было труднее, чем перед Гинзбургом, но вечером он всё-таки сказал, что с усилением поторопился.
— А я запомнил, — ответил помощник.
— Значит, теперь другое запомни.
Филипп принёс свою тетрадь и поправил рисунок. Степан заметил, что у крыла на странице стоят два вопросительных знака. Спросил о них. Оказалось, помощник пытался понять, отчего меняется положение краёв, если отдельного руля там нет. Лутов показал на ещё не обтянутом участке. Филипп слушал с таким напряжением, что Степан впервые подумал: мальчишке мало носить и подавать. С ним скоро придётся говорить о настоящем месте в работе.
В начале апреля ангар освободили. Степан съездил туда один, дождался дождя и убедился, что после ремонта крыши вода не попадает на их половину. Распорядителю поля представили Травина, условились о времени проб и о людях, которые помогут при первых выездах. Только после этого наняли подводы.
Машина покидала двор почти так же, как появилась: с разобранными крыльями, отдельно укрытым мотором, длинными вещами, которые приходилось поворачивать перед воротами. Но теперь каждый знал, что берёт. На верёвки подложили мягкую ткань. Юдин несколько раз обходил свою работу, проверяя, не давит ли на неё крепление. Степан заплатил ему остаток и пожал руку; столяр спрятал деньги, не пересчитывая, но никуда не ушёл.
У ворот стояли Александра, Алексей и Митя. Сестра привела мальчика после обеда, когда самые тяжёлые вещи уже были уложены. Митя молчал. Степан подумал, что он испугался, но мальчик уже перебежал к другой подводе и заглядывал под брезент, приподнятый ветром.
— Где сидят? — спросил он наконец.
Лутов показал. Мальчик нашёл взглядом узкое сиденье, потом посмотрел на отца.
— Один?
— Один, — сказал Степан. — Двоим там нельзя.
— Даже если маленький?
— Даже маленькому.
Митя поджал губы. Александра отвела глаза; видно, сама не решилась отнять у него всю надежду заранее. Степану хотелось обещать другой аппарат, когда-нибудь, огромное крыло, под которым поместятся все. Он только протянул племяннику свёрнутый ремень и попросил отнести Филиппу. Митя взял его обеими руками и пошёл так серьёзно, что помощник тоже перестал смеяться и принял ремень по всем правилам взрослой работы.
Елизавета прибежала перед самым выездом. Была она без привычной сумочки, с пакетом еды и узелком в чистом полотенце. Объяснила, что с утра не смогла освободиться, зато до вечера её не ждут.
Александра посмотрела на неё, затем на брата. Степан стал представлять, перепутал имена и назвал сестру Елизаветой Кирилловной. Обе женщины засмеялись. Алексей кашлянул в кулак; Митя спросил, кто теперь будет его тётей.
— Эта и останется, — сказал Степан, указывая на Александру, и понял по новому взрыву смеха, что сделал только хуже.
Он ушёл проверять крепления. За его спиной женщины уже разговаривали. Елизавета объясняла, что они пока ничего не показывают публике, только собирают аппарат на поле. Степан слышал спокойный деловой голос и был благодарен ей за слово «пока».
Силин открыл ворота настежь. Когда последняя подвода прошла, он долго смотрел на пустой проём, потом оглянулся на мастерскую.
— Теперь хоть люди работать смогут.
— Мы и работали, — сказал Филипп.
— Вы мечтали громко.
Помощник хотел возразить, но Степан позвал его к первой телеге. Выезд закончили. Сзади Митя бежал вдоль тротуара, пока мать не окликнула. Тогда он остановился и поднял руку. Лутов поднял свою в ответ.
***На поле сборка заняла несколько дней. Крыло, приготовленное в тесной мастерской, в широком ангаре вдруг оказалось длиннее и упрямее. Степан знал, что размеры не изменились, но всё равно каждый раз ожидал, что конец заденет стену. Травин помогал вместе с остальными. Он не считал, что его работа начинается лишь возле сиденья, и это примиряло Лутова с его высокой платой лучше любых разговоров.
Гинзбург приехал на окончательную проверку с помощником. Возились до темноты. Несколько соединений снова раскрыли, одну расчалку заменили, под сиденьем передвинули то, что могло задеть ногу. Степан по мере осмотра делался всё мрачнее. Каждое исправление было маленьким доказательством, что недели труда ещё не превратились в готовую вещь.
Когда гости собирались уходить, Семён Осипович задержался возле мотора.
— Хорошо сделали, — сказал он.
Лутов не поверил, что речь к нему.
— Что?
— Работу. Вот это всё.
— Переделывали же сегодня.
— И что? Я вам без переделок счастья не обещал.
Он натянул перчатки, пожелал удачи на пробе. Степан проводил его до дороги и вернулся уже другим шагом. В ангаре Травин сидел на пустом ящике и ел принесённый Елизаветой пирог. Та сама резала оставшиеся куски, держа доску на коленях. Филипп рассказывал, как Силин теперь показывает посетителям место, где стоял аэроплан, и никто не верит, что тот поместился.
— За деньги? — спросила Елизавета.
— Пока за уважение.
— Начало правильное.
Степан сел рядом с Травиным. Мотор пах маслом, новое полотно — своим резким составом, в воротах темнело поле. Впервые за много дней он ел, не составляя мысленно список следующей работы.
Утром ветер не позволил даже думать о подъёме. Машину вывели только для моторной пробы, закрепили; люди заняли места, о которых договорились заранее. Елизавета стояла в стороне, придерживая шляпу. Степан проверил последний раз то, что уже проверял, и отступил от винта.
Звук собственного двигателя оказался совсем не таким, как чужого в мартовский приезд. Тогда он слышал силу. Теперь слышал каждый лишний толчок. За ровным шумом всё время чудилось то, чего не мог назвать: стук, перебой, неприятное дрожание. Он подходил ближе сбоку, всматривался, затем отходил, чтобы увидеть машину целиком. Травин сидел за управлением, лицо у него было неподвижное.
Прервали пробу раньше, чем Степан хотел. Леонид подозвал его, показал место, где дрожание было слишком заметным. Лутов сказал, что на стоящей машине звук передаётся иначе. Травин предложил сперва разобраться, потом спорить о звуке.
Разобрались к вечеру. Причина оказалась в одной из новых деталей крепления, которой требовалась точная подгонка. Гинзбург, вызванный запиской, не приехал сам, но прислал помощника с нужным инструментом и велел повторить испытание после исправления. Степан работал с ним молча. Филипп приносил вещи, пока его не отправили за едой. Елизавета уехала ещё днём: она не могла бросить контору, сколько бы ни хотелось остаться.
Вторую пробу провели через день. На этот раз мотор работал ровно. Степан понял это не сразу: слишком ждал неприятности. Только когда Травин обернулся к нему и коротко поднял большой палец, смог отойти на несколько шагов и просто послушать.
После остановки Леонид долго осматривал машину. Потом сказал, что теперь ждут поля и воздуха.
— Ещё сколько? — спросил Филипп.
— Пока не дадут.
— Кто?
Травин показал вверх. Филипп посмотрел на низкое небо с выражением человека, которому назначили нового начальника и забыли назвать его приёмные часы.
***Ожидание заняло девять дней.
За это время Степан успел дважды рассердиться на Травина, однажды — на Елизавету и много раз — на собственную предусмотрительность. Деньги за ангар уходили, в мастерской накапливались обычные заказы. Филипп оставался там всё чаще, работал без хозяина и приносил вечером не только заработанное, но и вопросы. На некоторые Степан отвечал слишком резко. Один раз помощник положил на стол деньги и молча ушёл, не дожидаясь привычного разбора дня. Лутов догнал его во дворе и вернул разговор к велосипеду, из-за которого всё началось. Говорить «не спеши» человеку, которому поручил сразу всю работу, оказалось нелепо. Наутро Степан сам остался у станка до обеда.
Елизавета не печатала афиш. Приходила по возможности, приносила новости и иногда просто сидела возле открытых ворот, пока они работали. Лутов замечал её усталость прежде, чем узнавал о причинах. Как-то она уснула на несколько минут, прислонившись к стене, с раскрытой книжкой на коленях. Травин показал на неё Степану и приложил палец к губам. Они разговаривали тише, пока она не проснулась.
За день до первого подъёма аэроплан пробежал по полю. Травин управлял, Степан и Филипп смотрели с условленного места. Машина покачивалась на колёсах, шла непривычно быстро и при этом казалась тяжёлой. Степану даже стало легче: пока она касалась земли, между ним и аппаратом оставалась понятная связь.
Вернувшись, Травин рассказал, как ведёт себя шасси. Показал полосу, на которой ощутил неровность, вместе с Лутовым прошёл туда пешком. Трава местами скрывала подмёрзшие следы колёс. Выбирать разбег оказалось работой не менее настоящей, чем выверять раму. Степан возвращался в ангар, глядя под ноги внимательнее, чем прежде.
На следующее утро Леонид пришёл рано. Елизавету предупредили накануне; она уже ждала, стоя за воротами с небольшой корзинкой. Лутов, увидев её, почувствовал неожиданное раздражение: корзинка, завтрак, хорошее утро — всё это походило на приготовление к празднику, а он ещё ничего не знал наверняка.
Елизавета заметила его лицо.
— Я могу уехать, — сказала она тихо.
Он посмотрел на корзинку, потом на неё.
— Нет. Останьтесь.
Она кивнула и больше не мешала. Степану сразу стало стыдно за собственный взгляд.
На поле было ещё мало людей. Двое знакомых рабочих помогли выкатить машину. Филипп шёл возле крыла, не сводя глаз с полотна. Травин стоял чуть поодаль, смотрел на ветер по лёгкой полоске материи и разговаривал с распорядителем. Потом подошёл, снял городскую шапку, надел кожаную. Очки пока оставил выше лба.
Степан хотел повторить всё, что знал о моторе. Остановился на первой фразе: Леонид уже слушал его с тем терпением, которое вчера проявлял к ненужным вопросам. Лутов замолчал и помог там, где действительно требовались руки.
Когда Травин сел, машина опять стала маленькой. Человек, только что ходивший рядом, оказался внутри дерева и полотна, и Степан больше не мог поправить ему ни воротник, ни ремень, не мешая приготовлению. Последнюю проверку закончили. Люди отошли.
Мотор заговорил. Филипп стоял рядом со Степаном, обе руки в карманах, плечи подняты. Елизавета — немного дальше, возле рабочего, которому отдала корзинку. Лутов видел её краем глаза. Она держала шляпу за поля, хотя ветер почти стих.
Аэроплан покатился.
Сначала произошло всё знакомое: толчки колёс, покачивание, полоса примятой травы. Травин не повернул голову. Аппарат удалялся, и Степан уже начал мысленно поправлять то, что видел: тут чуть ровнее, там ещё бы добавить ходу. Потом колёса перестали подскакивать.
Он не сразу понял почему.
Между ними и землёй появилась светлая щель. Совсем узкая, такая, через которую ещё можно было переступить. Потом щель выросла. Тень оторвалась от колёс, скользнула отдельно. Аэроплан поднялся, сохраняя ту нелепую открытость, которая в мастерской казалась временной. Ничего больше не добавилось. Ни стен, ни пола под ногами, ни последней, ещё не найденной Степаном опоры. Он летел таким, каким его сделали.
Филипп что-то сказал. Лутов не расслышал.
Машина ушла дальше, начала плавно менять направление. Степан увидел крыло иначе, под непривычным углом, и у него сжалось горло. Всё, что на земле можно было обойти и осмотреть, теперь двигалось далеко от рук. Леонид сидел в ней один. Лутов не различал лица, только тёмное пятно головы.
Моторный звук ослабел с расстоянием. Степан шагнул вперёд, остановился. На поле произошло едва ли что-нибудь необыкновенное для людей, давно здесь работавших: один из рабочих даже нагнулся поправить сапог. Лутов испытал к нему мгновенную неприязнь. Потом понял, что и сам, наверное, так же поправлял сапоги, пока кто-то впервые смотрел на им сделанную вещь.
Аэроплан разворачивался. Не резко, не красиво ради красоты; медленно, уступая воздуху то, чего Степан ещё не умел видеть. Солнце на мгновение просветило крыло насквозь, выделило внутри тёмные рёбра. Потом машина легла на обратный путь.
— Идёт, — сказала Елизавета.
Теперь она стояла рядом. Он не заметил, когда подошла.
Травин снижался. Звук изменился, сделался тише, затем опять чуть вырос. Лутов видел, как колёса приближаются к земле, и ждал удара. Первый контакт был коротким: машина словно попробовала поле и отняла ноги. Степан втянул воздух. Второе касание вышло ровнее. Колёса покатились, хвост опустился, аэроплан побежал, замедляясь.
Филипп сорвался было с места. Степан схватил его за рукав.
— Подожди.
Они дождались остановки мотора и знака. Только тогда пошли, сначала быстро, потом почти побежали. Елизавета шла следом, придерживая юбку над травой.
Леонид выбирался из сиденья. Он поднял очки на лоб; на лице остались светлые следы от их оправы. Протёр щёку крагой и улыбнулся. Степан вдруг забыл все вопросы, которые собирался задать первыми.
— Ну?
— Летит.
— Я видел.
— Тогда чего спрашиваете?
Травин рассмеялся. Степан тоже. Смех шёл неровно, мешал дышать, и он с удивлением понял, что до сих пор удерживал воздух в груди, как будто от него зависело, сколько машина пробудет наверху.
Филипп трогал обод колеса. Потом обнял крыло обеими руками и получил окрик от всех троих сразу. Отскочил, покраснел и стал уверять, что не наваливался. Елизавета смеялась, прижимая ладонь ко рту.
Леонид отвёл Степана чуть в сторону.
— Теперь послушайте. На разгоне ещё немного тянет. И возле сиденья мне мешало. Покажу. В остальном… — Он оглянулся на аппарат. — Хорошая работа, Степан Кириллович.
Лутов кивнул. Слова Гинзбурга он принимал головой. Эти прошли куда-то глубже, и на мгновение ему захотелось отвернуться, чтобы Леонид не заметил.
— Сколько были? — спросил он.
— Немного. Первый раз хватит.
Человек с часами, стоявший у начала разбега, подошёл и назвал несколько минут. Степан услышал число, но тут же забыл. Ему казалось, прошло намного больше. Он спросил, можно ли повторить, и Травин ответил: после осмотра.