Похищение понарошку
- -
- 100%
- +
— Завтра увижу.
— Тогда похвалишь.
С этим спорить было трудно. Она съела несколько ложек, дожидаясь, пока отец спросит о другом. Он спросил, зачем слуга переставил сундук в коридоре. Агния объяснила, что сундук мешал открывать дверь. Отец сообщил, что дверь открывалась двадцать лет. Федосья, проходя мимо, сказала, что и сундука там двадцать лет не было. Пётр Яковлевич принял поправку с видом человека, который великодушно разрешает домашним пользоваться очевидностью.
После супа Агния положила перед ним письмо Марии.
— Прочти ещё раз, пожалуйста.
Он не взял письмо.
— Там что-нибудь прибавилось?
— Нет.
— Тогда я помню.
— Она может узнать для меня о занятиях. Нужно ответить.
— Ответь, что здорова. Поклон передай.
— Папа.
Она редко называла его так во время спора. Он поднял глаза.
— Я хочу учиться. Не два раза в неделю, когда придёт человек, которому ты платишь за то, чтобы он сказал, какая я способная. Каждый день. Среди людей, которые умеют лучше меня.
— Очень хорошие люди найдутся. Денег возьмут исправно.
— За петли тоже берут деньги.
— Петлю можешь проверить. Прибил — держит. А тут тебе скажут, что ты гений, и прибить не к чему.
Она засмеялась, не желая смеяться. Отец заметил и сразу смягчился.
— Агнюша, я же не запрещаю карандаши. У тебя их на всю улицу хватит.
— Я знаю.
— Учителя хочешь другого — пригласим.
— Здесь я всё время дочь человека, который платит. Мне даже замечания делают осторожно.
— А ты скажи, чтобы не осторожничали.
— Я говорила. Они после этого осторожно объясняют, что я слишком строга к себе.
Пётр Яковлевич сложил салфетку. Агния поняла, что теперь он приготовился говорить серьёзно. Это было хуже шуток: серьёзность означала, что решение он уже нашёл и останется только объяснить его ей.
— В Петербург на зиму отправлю. К Евдокии. Она одна, ей веселей будет. Наймём тебе учителя или куда там ходят. Восемьсот рублей на первый год дам, сверх дороги. Потом посмотрим.
Агния ждала отказа. От предложения ей стало на мгновение некуда деть приготовленный гнев.
— К тёте?
— К родному человеку.
Евдокия Яковлевна была хорошей женщиной. Она писала длинные письма о здоровье знакомых и умела превратить чужой поздний ужин в известие для всей семьи. У неё в гостях Агния однажды задержалась с подругой до десяти; на следующий день отец прислал телеграмму с просьбой не тревожить тётку.
— Я хочу жить отдельно.
— Зачем?
— Чтобы не отвечать каждый вечер, с кем была и почему.
— Значит, заранее знаешь, что ответить будет нечего.
Она отодвинула тарелку.
Пётр Яковлевич не сердился. Он с таким довольством откинулся на спинку стула, что Агния поняла: спор, по его мнению, уже кончился. Её огорчение он собирался переждать.
— А дальше? — спросила Агния.
— Дальше что?
— Если я захочу уехать во Францию?
— Захочешь — поговорим.
— Опять поговорим.
— Ты что же, собираешься со мной вовсе не разговаривать?
Она взяла письмо и сложила его по старым сгибам. Хотела сказать, что именно это и получается: они разговаривают много, а делать ей приходится только то, что выдержало отцовский разговор. Но слова звучали бы жалобой, а жаловаться после обещанных восьмисот было особенно трудно.
— Ты мог бы просто дать мне мои деньги, — сказала она.
— Которые твои?
— Те, что оставишь потом.
Отец посмотрел на неё долго. Она успела услышать, как внизу протащили по полу ящик: деревянный скрежет прошёл через потолок и замер у стены.
— Это ты хорошо придумала, — сказал Пётр Яковлевич. — Только я ещё здесь.
Агния почувствовала, как горят щёки.
— Я не это имела в виду.
— А вышло это.
Он встал. Разговор мог на том закончиться, и тогда она пошла бы к себе с новой обидой, которую нетрудно было бы выдать за основание для двенадцати тысяч. Но отец не ушёл. Взял с буфета петлю, развернул газету и положил железную вещь перед ней.
— Посмотри.
— Что?
— Вот здесь.
На внутренней стороне было выбито клеймо. Рядом темнела тонкая трещина.
— Партия такая пришла. Часть уже разошлась. Теперь людей ищи, меняй, ругайся. Мне за эту дрянь деньги вернут не завтра. А жалованье завтра. И за товар платить. Ты видишь лавку и думаешь: всё, что в ней стоит, моё. А оно иногда уже чужое, только ещё не унесли.
Агния повернула петлю к свету. Трещину попытались затереть; поперёк металла шли мелкие параллельные полосы.
— Это до отправки знали, — сказала она.
— Что?
— Что треснула. Посмотри, тут шлифовали. На хороших так же?
Отец забрал петлю, прищурился, подошёл к окну. Провёл ногтем по железу.
— Никанор! — крикнул он в сторону двери, хотя Никанор был внизу.
Федосья появилась с блюдом.
— Если он вам сверху ответит, я уйду из этого дома.
Пётр Яковлевич не рассмеялся. Он назвал поставщика по фамилии и велел принести счёт.
Агния сидела, глядя на пустое место перед собой. Ей хотелось, чтобы отец ещё раз повернулся к ней и сказал: верно заметила. Он сказал только:
— После обеда зайди вниз. Несколько штук срисуешь крупно, я к письму приложу.
И это тоже было признанием. Не тем, которого она ждала, но настоящим.
* * *В лавке было прохладнее, чем наверху. Агния села за край приказчичьего стола, подложила под лист широкую доску. Никанор принёс коробку петель и два небольших замка. Замки он принёс по привычке: если рядом с человеком было свободное место, его следовало занять товаром.
— Эти не нужны, — сказала Агния.
— Я пока поставлю.
Она подвинула коробку. Никанор подвигал замки вслед за ней, всё ещё не замечая, что делает.
Пётр Яковлевич вышел к покупателю. Агния слышала, как он расспрашивает о толщине двери, затем объясняет, что дорогой замок сам по себе никого не спасёт, если дверь держится на честном слове. Ей знаком был этот голос: весёлый, внимательный, почти ласковый. С покупателем отец никогда не спорил о самом желании. Только о том, чем его лучше исполнить.
Она нарисовала петлю в натуральную величину, рядом увеличила повреждённое место. Не украшала. Выделила следы зачистки и положила карандаш.
Никанор наклонился.
— Вот ведь. Прямо как есть.
— А как ещё?
— На вывесках бывает лучше, чем есть. А здесь не обольщаешься.
Он сказал это с таким одобрением, что Агния улыбнулась.
— Вы сегодня меня у фотографа видели?
Никанор выпрямился.
— Отец спросил, не встречал ли. Я и ответил.
— Я не сержусь. Просто спрашиваю.
— Встречал.
— А с кем вы шли?
— Со здешним посредником. Чекмарёв его фамилия. За подводы говорили: кому после закрытия товар вывозить, кому прежде. Обещает всё устроить. Они все обещают, покуда аванса не дашь.
— Вы дали?
Никанор обиделся.
— Я же у вашего отца служу.
Вернувшись, Пётр Яковлевич долго рассматривал рисунок. Потом положил рядом настоящую петлю, сравнил.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь не отвертятся.
Агния потянулась за листом.
— Я ещё подпишу, что увеличено.
— Подпиши.
Она взяла перо. В лавку вошла молодая пара выбирать дверную ручку. Мужчина хотел гладкую, женщина — с листьями. Пётр Яковлевич дал каждому подержать желаемую, а сам тем временем положил на прилавок третью. Через несколько минут они купили третью и ушли, одинаково довольные собой.
Агния смотрела им вслед. Отец мог устроить согласие где угодно, кроме собственного дома. А может быть, и дома устраивал — просто у неё на руках всякий раз оказывалась та ручка, которую он выбрал заранее.
Когда она закончила подпись, он отсчитал ей пять рублей.
— За работу.
— Не надо.
— Ты же хочешь, чтобы всерьёз.
Она взяла деньги. Отказ был бы лёгким и потому особенно соблазнительным. Пять рублей не унижали рисунок; унизить его могла только она сама, если согласилась бы считать, что настоящий заработок непременно должен сопровождаться обидой.
— Спасибо.
— И я тебе спасибо.
Он произнёс это просто, уже перебирая бумаги для письма. Агния подождала ещё мгновение. Потом прижала портфель к боку и пошла наверх.
В шкатулке стало двести пятьдесят один рубль.
Ей следовало бы написать Марии. Можно было бы также вернуться в столовую и сказать отцу, что восемьсот рублей она принимает, а о тётке они ещё поспорят. Этот вечер оставлял ей несколько вполне настоящих выходов. Ни один не требовал фотографа и похищения.
Она вынула из портфеля маленькую записную книжку. Под первоначальным подсчётом поездки стояли суммы, которые с расходами не сходились. Двенадцать тысяч она выбрала после очередного спора: достаточно много, чтобы отец испугался потери, и всё-таки не столько, чтобы он не смог заплатить. Из этой суммы она собиралась выделить три тысячи за помощь. Остальное должно было избавить её от просьб надолго.
Теперь рядом лежали пять заработанных рублей, и большая цифра выглядела иначе. Агния закрыла книжку, но не убрала деньги. Сидела перед ними, прислушиваясь к дому. Внизу стукнула дверь лавки. Отец говорил с Никанором, потом позвал Федосью и спросил, осталось ли что-нибудь сладкое.
Она сняла брошь и положила возле шкатулки. Белое лицо на камее смотрело в сторону. Мать носила её на тёмном бархате; Агния предпочитала серое. Застёжку однажды чинил сам отец: он не доверял ювелиру то, что мог удержать своими пальцами.
Из коридора послышались его шаги.
— Агнюша, спустишься? Арбуз хороший разрезали.
— Сейчас.
Она ждала, пока он уйдёт, и ненавидела собственное ожидание. Потом переложила деньги обратно, надела брошь и открыла дверь.
На лестнице отец остановился, пропуская её вперёд.
— Завтра к фотографу опять?
— За карточкой.
— Принеси, погляжу.
— Принесу.
Это обещание далось ей легко. Она решила, что принесёт ему карточку, если фотограф откажется. А если согласится — тоже принесёт. Из всех будущих поступков этот пока казался самым невинным.
Глава 3. Люди для приличного дела
Клавдия Бекешева стояла на коленях перед женщиной, которая желала стать выше.
Женщина желала этого уже сорок лет, но к Клавдии обратилась только вчера. Теперь на ней было платье с длинными узкими складками, и она смотрела в зеркало так, будто ещё надеялась обнаружить там другого человека. Костя остановился на пороге. Входить прежде, чем клиентка одобрит себя, было опасно: всякий мужчина немедленно превращался в судью, а отвечать за приговор приходилось портнихе.
— Здесь слишком близко к полу, — сказала женщина.
— До пола у всех одинаково, — ответила Клавдия, придерживая подол. — Мы только сверху можем прибавить.
— Я не хочу высокой шляпы. В высокой шляпе я похожа на сахарницу.
— Тогда оставим голову в покое. Повернитесь.
Клиентка повернулась. Клавдия вынула булавку, сделала едва заметную складку возле пояса и снова закрепила материю. Платье перестало пузыриться над бёдрами; женщина распрямилась.
— Ну вот, — сказала она. — Почему нельзя было сразу?
— Теперь можно. Приходите после обеда.
Она увела клиентку за ширму, помогла снять платье, выдала её собственное. Та вышла уже одетой, всё ещё оглядываясь на зеркало. Костя проводил её почтительным поклоном.
— Видел? — спросила Клавдия.
— Видел.
— Я ей спину выпрямила. За складку заплатит, за спину — никогда.
Она упёрлась ладонью в край стола. В маленькой мастерской пахло нагретым утюгом и залежавшимися духами. Вдоль стены висели вещи, у которых было больше прошлого, чем у их нынешних хозяек. Клавдия покупала платье, переделывала, сдавала на вечер, продавала ещё раз; иногда одно и то же кружево успевало побыть вдовьим, невестиным и предназначенным для совсем другого случая. На верхней полке стояли три шляпы с перьями. Под ними, возле печи, сушились детские рукава.
Костя взял стул, стряхнул с него нитки и сел.
— Я могу сделать тебя богатой.
— Ты сперва верни два рубля тридцать.
— Зачем мелочиться в такой день?
— Потому что в другой ты не приходишь.
Он выложил деньги. Клавдия пересчитала и лишь после этого посмотрела на него с любопытством. До сих пор предложение разбогатеть было обычным приветствием; уплаченный долг придавал ему тревожную основательность.
Костя рассказал о девушке. Назвал фамилию, возраст и сумму. Не стал изображать дело безопаснее, чем представлял сам, но поймал себя на том, что произносит слово «несколько» всякий раз, когда речь заходит о днях. На свою долю он рассчитывал получить тысячу и за ночь успел потратить её раз пять. Часть ушла на долги, часть — на хорошую камеру, остальное превращалось в стеклянную крышу настоящей мастерской. Из всех предметов будущего крыша нравилась ему больше всего: под ней не приходилось угадывать, когда туча оставит клиенту лицо.
Клавдия слушала, отпарывая воротник. Когда он закончил, нитка ещё тянулась между её пальцами.
— Ты ей понравился?
— В смысле?
— В том смысле, в каком женщины иногда ошибаются.
— Она ищет исполнителей.
— Это я поняла. А ты-то что ищешь?
Костя показал на потолок.
— Место, где мне не нужно будет платить за чужой Париж.
— На потолке не написано, зачем ты сел в тюрьму.
Он потянулся за воротником, который она положила рядом, и сразу получил по пальцам.
— Не трогай. Уже чистый.
— Я пока ничего не решил.
— Поэтому пришёл, чтобы я решила.
— Чтобы поговорить.
Клавдия отвернула край материи и показала ему мелкие проколы вдоль прежнего шва.
— Вот эту дырявую роскошь мне сдали за половину цены. Сказали: надевали два раза. Два раза, Костя. Первый — когда вышли замуж, второй — когда вернулись с похорон мужа. А между этим не снимали. Я всё равно купила. Потому что знала, кому сдам дальше. Людям нужно не платье, а чтобы никто не подумал, что у них нет платья.
— И ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать: пусть барышня придёт сама. Посмотрю, что у неё под словами.
Костя улыбнулся. Клавдия немедленно погрозила ножницами.
— Я ещё не согласилась. И Трофима найди. Если эта твоя девочка вздумает прыгать из окна, кто её ловить будет?
— Двадцать пять лет.
— В моём присутствии это не довод.
Трофим нашёлся у мебельного склада. Его было легко увидеть поверх шкафа, который трое рабочих безуспешно пытались внести в дверь. Он стоял сбоку и ждал, когда его попросят.
— Трофим Андреевич! — позвал Костя.
Трофим поднял руку, не оборачиваясь. Потом сказал людям у шкафа:
— Поставьте.
— Да сейчас пройдёт.
— Вы дверь несёте вместе с ним.
Верхняя петля действительно начала отходить от косяка. Рабочие опустили шкаф. Трофим вынул из кармана полоску кожи, обмотал ею ладонь, просунул пальцы под нижний край и повернул тяжесть на угол. Один из рабочих придержал дверцу шкафа, другой поднял противоположную сторону. Через минуту вещь оказалась внутри, а всем стало неловко оттого, что понадобилось так мало движения.
Хозяин сунул Трофиму монету.
— Я тебе говорил: надо плечом.
— Ты мне говорил: отойди.
Трофим убрал монету и подошёл к Косте. Он был не столько огромен, сколько неудобен для тесного места: плечи, локти, спокойный широкий шаг. На левом ухе кожа сморщилась старым борцовским узлом. Когда-то на афишах его называли «Волжским медведем»; Костя однажды пририсовал к фотографии настоящую медвежью лапу, но Трофим велел убрать. У него, сказал он, свои руки есть.
— Опять снимать? — спросил он.
— Есть предложение.
— Драка?
— Нет.
— Я после прошлой сказал.
Прошлой драки не случилось. Костя попросил Трофима постоять возле стола, пока он взыскивал плату за шесть карточек. Заказчик посмотрел на борца и заплатил за восемь; Костя уже собирался принять удачу, когда Трофим отсчитал лишнее назад. После этого фотографу пришлось заново объяснять собственную цену, что было неприятнее самой ссоры.
— Никого пугать не нужно, — сказал Костя. — Девушка сама хочет на несколько дней исчезнуть. Богатая. Заплатит.
— Куда исчезнуть?
— Об этом поговорим у Клавдии.
Трофим оглянулся на склад.
— Сейчас ещё комод.
Костя подождал. За это время хозяин успел дважды спросить, не может ли он помочь, а потом поручил ему держать дверь. Из будущей тысячи он ещё ничего не получил, зато первую мозоль уже заслужил.
* * *Агния пришла за портретом вскоре после полудня. Костя успел отпечатать две карточки: одну приготовил для неё, вторую оставил на столе, не решив, стоит ли предлагать образцом. Снимок получился лучше, чем он ожидал. На нём не было ни обиды, ни показного своеволия. Молодая женщина просто смотрела на человека перед собой и ждала, сумеет ли он сделать обещанное.
Она долго рассматривала карточку.
— Вы ничего не убрали?
— Пыль со стекла.
— А здесь?
Она показала на тень возле рта.
— Это свет так лёг.
Агния приблизила портрет к глазам и опять отодвинула. Костя почувствовал желание оправдаться, хотя она ещё не сказала ни одного недоброго слова.
— Я могу немного смягчить.
— Не надо. Мне нравится.
Ему вдруг стало жарко. В похвале не было ничего необычного, но прозвучала она ровно, без снисхождения к дешёвому павильону, и он обнаружил, что ждал именно этого.
Она заплатила рубль за заказанную карточку. Вторую он оставил себе, сказав, что попробует другой оттенок печати; Агния не возражала. Он убрал её в ящик с готовыми работами, лицом вниз.
— Люди хотят с вами поговорить, — сказал он.
Она убрала портрет в сумку.
— Сейчас?
— Если вы ещё не раздумали.
— Нет.
Он запер павильон. По дороге она рассказала, что отец обещал ей восемьсот рублей. Костя не понял, почему после этого они всё-таки идут к Клавдии.
— Вместе с надзором тётки, — объяснила Агния.
— У тётки есть сыновья?
— Две дочери. Обе замужем.
— Тогда надзор опытный.
Она улыбнулась, но не поддержала шутку. Костя увидел, что вчерашнее решение не стало за ночь легче. От этого можно было отказаться самому. Он даже приготовил фразу: дело, мол, выходит семейное, ему вмешиваться неудобно. Однако впереди уже показалась мастерская, и фраза осталась при нём.
Клавдия встретила Агнию без поклона, оглядела и попросила снять шляпу.
— Зачем?
— Чтобы поговорить с вами, а не с лентой.
Агния сняла. Трофим поднялся с единственного крепкого стула, уступая ей место. Сам остался возле печи. На коленях у него до этого лежала маленькая деревянная лошадь с отломанной ногой; он положил её на подоконник.
— Ваш ребёнок? — спросила Агния.
— Клавдиина соседка просила починить.
— У меня нет такой маленькой соседки, — сказала Клавдия. — У соседки сын.
Трофим кивнул, соглашаясь с уточнением, и разговор наконец добрался до дела.
Агния изложила замысел. Клавдия велела повторить место о возвращении. Трофим — место о письме. Костя заметил, что втроём они задают разные вопросы: он думал, как получить деньги; Клавдия — что будет говорить Агния дома; Трофим хотел знать, где она будет спать и кто понесёт вещи.
— Вещей немного, — сказала Агния.
— Женщины так говорят до лестницы, — ответил Трофим.
Клавдия вдруг потребовала показать ей руки. Агния протянула обе, раздражаясь всё сильнее.
— Я умею сама одеваться.
— Очень полезно. Костя, отвори.
В дверь стучала та самая клиентка, которая утром стала выше. Её платье висело готовым возле ширмы. Клавдия сняла его с крючка, бросила Агнии, сама шагнула к двери.
— Голубушка, вы пораньше. Сейчас барышня вам поможет примерить.
Агния осталась с чужим платьем в руках. Клиентка прошла мимо Кости, посмотрела на Трофима, подняла брови. Тот немедленно ушёл во двор. Костя последовал за ним, не дожидаясь просьбы, но Клавдия удержала фотографа за рукав и тихо сказала:
— Через заднюю дверь не уходи.
Он вышел на улицу и прислонился к стене. Через неплотно закрытое окно слышался недовольный голос клиентки: новая помощница застёгивает слишком туго. Агния ответила, что застёгивает там, где крючки. Клиентка возразила, что это не основание. Клавдия молчала.
Трофим принёс из двора короткую дощечку и нож.
— Помоги придержать.
Они занялись лошадиной ногой. Костя держал дощечку на колене, Трофим срезал лишнее. Из комнаты доносилось шуршание юбки. Агния сказала что-то слишком тихо, затем женщина неожиданно засмеялась.
— Что она там делает? — спросил Костя.
— Платье.
— Я слышу.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Нога получилась короче остальных. Трофим осмотрел лошадь и отложил заготовку.
— Ещё сделаю.
— Можно остальные укоротить.
— Можно. Будет такса.
Костя засмеялся. Трофим не улыбнулся, но отвернулся слишком быстро, и по движению его щеки было ясно: он именно этого и добивался.
Клиентка вышла через четверть часа с платьем в свёртке. Агния появилась на пороге следом; одна прядь выбилась у неё возле виска, а на губах было выражение ошеломлённого удовольствия.
— Что вы ей сказали? — спросил Костя.
— Что у платья хорошая линия со спины. И попросила повернуться боком.
— А спереди?
— Спереди она уже сама решила, что хорошая.
Клавдия позвала всех обратно. Села на рабочий стол, хотя ещё утром запрещала Косте класть на него локоть, и вынула из волос булавку.
— Вот теперь можно говорить. Когда вам приказывают не по праву, вы злитесь. Но если видите, что дело настоящее, всё-таки делаете. Это сгодится. Только учтите, барышня: командовать нами одним своим происхождением не выйдет. Тут у каждого уже есть кто-нибудь, кто считает его должным.
Агния стояла посреди комнаты. Она могла обидеться на испытание и уйти; Костя даже решил, что так и будет. Но она взяла шляпу, аккуратно положила на край стола и спросила:
— Сколько вы хотите?
— Сначала — где вы будете жить, — сказал Трофим.
Клавдия показала на дверь за ширмой. Она снимала здесь две комнаты. В задней стояла её кровать и узкая кушетка; окна выходили в маленький двор. Клиенток туда не водили. Спрятаться на несколько дней можно было без гостиницы и любопытной книги постояльцев. Клавдия сказала это с сомнением: до сих пор она представляла затею чужим делом, а теперь в её спальню уже мысленно поставили чужую сумку.
— Я могу заплатить за неудобство отдельно, — начала Агния.
— Не надо всё сейчас покупать. Ещё не продали.
Она встала, открыла дверь и пропустила девушку. Костя остался с Трофимом. В задней комнате заскрипела кушетка; Агния проверяла, как на неё садиться. Клавдия объясняла, где умываться. Этот самый обыкновенный разговор действовал на Костю сильнее обещанной суммы: преступление начинало обрастать полотенцами.
Трофим поднял лошадь.
— Ты зачем полез?
— Ещё не полез.
— Уже привёл.
Костя посмотрел на закрытую дверь. Из-за неё донеслось:
— Утром воду сама принесу.
— А я когда проснусь, поищу, что ты залила.
Агния рассмеялась. Костя вдруг ясно представил три дня этой жизни: все рядом, никто не рассказывает ему, что пора искать серьёзное занятие, деньги впереди. Такое представление было ещё опаснее крыши.
Вернувшись, Агния назвала три тысячи. Клавдия переспросила, всем ли вместе. Получив ответ, отвернулась к открытому шкафу и долго переставляла там пустую коробку. Трофим спросил: