Последний немой сеанс

Глава 1. Пока не погас свет

Вера играла погоню, когда Филипп погасил экран.

Ещё мгновение назад человек в светлом костюме бежал по крыше вагона, а за ним летела тёмная фигура полицейского; теперь оба исчезли, и быстрые ноты остались одни. Вера успела довести пассаж до нижней клавиши, которая в этом пианино западала, и услышала, как кто-то в третьем ряду сказал:

— Ну, поймали.

Засмеялись негромко. Шум аппарата за её спиной смолк, но зал не осветился. Вера подняла глаза к двум маленьким оконцам под потолком. Из одного уже не бил луч, второе казалось чёрным. Филиппа она не видела. На смену части картины это не походило: беглец оставался посреди крыши, не добежав ни до спасения, ни до надписи.

Вера сыграла ещё несколько тактов, замедлила и закончила так, словно сама решила отпустить полицейского отдохнуть. Тогда сзади щёлкнул выключатель.

Люди проступили из темноты с неприятной для неё внезапностью. Пока шла картина, она знала их по кашлю, шороху одежды, тяжёлому сопению мужчины справа от прохода. Теперь у кашля обнаружилась жёлтая шляпка, у сопения — красная шея. Пожилая женщина в первом ряду перестала незаметно перекладывать яблоко из одного кармана в другой. Мальчик, лежавший поперёк двух кресел, сел и попытался придать лицу выражение человека, который давно бодрствует.

— Небольшая остановка, — сказала Вера.

Её французское «небольшая» вышло увереннее, чем следовало. В Одессе она не стала бы ничего обещать, пока не спросила аппаратчика. В Париже длинная фраза требовала времени, а молчание уже принимали за приглашение к жалобам.

— В прошлый раз тоже небольшая была, — заметил мужчина с красной шеей. — Я успел жениться.

— Вы тогда за сигаретами выходили, месье Буайе, — ответила женщина с яблоком.

— Я и говорю: зря вернулся.

Смех получился добрее. Вера воспользовалась им, поднялась и пошла по боковому проходу. У самой стены её юбку зацепила откидная доска кресла. Она высвободила ткань, стараясь не дёрнуть: чёрная шерсть была уже дважды перелицована, и ещё одна прореха лишала юбку всех оставшихся возможностей.

В задней части зала стояла Мадлен Пеллетье. Хозяйка «Алуэтт» держала фонарик, которым до начала показа показывала места, и пустой стакан с чайной ложкой. Пианистка, игравшая у неё постоянно, заболела; Филиппа позвали потому, что прежний аппаратчик, родственник Пеллетье, всё чаще забывал, когда должен приходить. Сегодня супруги Турчаниновы в первый раз работали здесь вместе.

— Что у вас? — спросила Пеллетье.

— Сейчас узнаю.

— Он перед началом смотрел копию.

— Да.

— Я сама видела.

Вера не стала защищать осмотр, которого не наблюдала. Пеллетье отступила, пропуская её к двери. За дверью начинался тесный служебный коридор, пахнущий холодной золой и мокрой щёткой. Дальше, за другой дверцей, вверх уходила лестница в аппаратную. На первой ступени лежал ящик, который Вера видела ещё днём; теперь она переставила его под стену, чтобы не удариться при спуске, и поднялась.

Филипп уже открыл дверь. В аппаратной было жарко. Он стоял боком к столу, в рубашке без пиджака, и рассматривал конец плёнки через очки, которые надевал только для мелкой работы. Со лба к виску шла светлая полоса пота.

— Старая склейка разошлась, — сказал он по-русски. — Обе кромки плохие. Сейчас.

— Сколько?

— Минуты три. Может, пять.

— Так три или пять?

— Если будешь стоять в двери, шесть.

Она отступила с порога, и он тотчас посмотрел на неё поверх очков.

— Вер, я не гоню. Тут локтем задену. Внизу спокойно?

— Один мужчина за это время жениться успел.

— Поздравь.

Его пальцы продолжали работать. Вера знала эти пальцы лучше собственного лица: большой ноготь с неровной поперечной полосой, тёмную точку у основания указательного, которую не брало мыло. В первые годы брака она ревновала к его умению отвлекаться на вещь посреди самого неприятного разговора. Мог слушать, отвечать и всё-таки видеть над её плечом плохо прикрученную петлю. Потом научилась различать: иногда он спасался работой, а иногда действительно не мог оставить незакреплённое, пока кто-нибудь не поранился.

— Лампа погашена? — спросила она, хотя видела, что свет в аппарате уже закрыт.

— Всё как надо. Не стой здесь из-за этого.

— Я из-за пяти минут.

Он улыбнулся одним уголком рта. Улыбка была усталая, домашняя, и от неё новый, чужой зал внизу на секунду приблизился к Вере.

Она спустилась. Пеллетье ждала за дверью с тем же стаканом.

— Пять минут, — сказала Вера.

— Они захотят деньги обратно.

Из зала донеслось:

— Мадам, пока ваш муж ловит преступника, сыграйте нам что-нибудь без полиции!

Вера посмотрела на хозяйку. Пеллетье пожала плечами, как будто посетитель попросил у неё дополнительную порцию супа, и наконец поставила стакан на край кассовой полочки.

— Только не объявляйте концерта. За концерт они потом пожелают отдельный билет, а за картину — возврат.

Вера вернулась к пианино. Мальчик снова вытянул ноги на соседнее кресло; мать ударила его по колену свёрнутой программкой, и он убрал их с таким страданием, будто она прервала операцию. У пианино одна ножка скамьи была короче остальных. Днём Филипп подложил под неё сложенный картон, но сейчас картон вылез наполовину. Вера задвинула его туфлей и села.

Играть что-нибудь оказалось труднее, чем догонять поезда. У картины были скорость, жест, перемена лица. Без неё люди ждали, что музыка сама придумает, зачем они сидят в душном помещении в пятницу вечером. Вера могла начать вальс, но боялась той вежливой пустоты, которая возникала после третьей известной мелодии в ресторане. Она взяла несколько тихих аккордов, попробовала провести напев, слышанный утром из открытой лавки, и не сразу нашла продолжение.

Женщина с яблоком напела нужный поворот раньше её.

— Вот, — сказала Вера. — Вы помогайте. Я сегодня не всё помню.

Женщина покраснела и отрицательно покачала головой, хотя губы продолжали двигаться. Мелодию подхватили сзади. Вера не знала слов; поставила под голос простой ход баса, позволила певице замедлиться на конце и удержала паузу. В паузе неожиданно отчётливо прозвенело: кто-то уронил монету. Мальчик нырнул под кресла раньше владельца и вынырнул с пятидесятисантимовой монетой в двух пальцах.

— Моя, — сказал Буайе.

— Вы сидите в другом ряду.

— У меня широкие возможности.

Монету забрал молодой человек в рабочей куртке. Он поблагодарил мальчика и добавил, что в соседнем ряду ещё одна, если хорошо искать. Мальчик сразу оглянулся; мать схватила его за пояс.

На припеве лампы начали гаснуть. Вера увидела короткую полоску света из аппаратной и, не оборвав мелодию, вывела её в темп, который помнила перед остановкой. Луч лёг на экран. Полицейский вновь бежал по вагону, только теперь успел сократить расстояние до беглеца на два своих размашистых шага. Кто-то свистнул, требуя вернуть пропущенное; остальные зашикали.

Вера оставила песню и подхватила движение картины. Её левая нога нащупала педаль, правая стояла на краю картона, не давая ему выползти. Под первым же уверенным пассажем она ощутила приятную злость на пианино: сейчас даже его западающий бас не сумеет испортить ей работу.

После показа Мадлен Пеллетье пересчитывала билеты у кассы. Выходящие огибали её, словно камень в узком ручье. Она каждому отвечала, но пальцы не останавливались.

— В воскресенье будет другая?

— Другая.

— Ваша другая уже была в прошлом месяце.

— Значит, вы знаете, что конец хороший.

Вера стояла у открытой двери зала, держа пиджак мужа. Филипп ещё убирал наверху. Билетный корешок прилип к подошве Вериного ботинка, и она не могла от него избавиться, не выпустив одежду. Буайе заметил, наклонился с неожиданной для его живота лёгкостью и снял бумажку.

— Вы в следующий раз тоже будете?

— Если нас позовут.

— Приходите. Только почаще ломайте.

Он подмигнул и вышел. Женщина с яблоком, которую Пеллетье назвала мадам Рено, задержалась позади него.

— Хорошая была песня.

— Вы её лучше меня знаете.

— Я многое лучше знаю. Только когда петь — всегда забываю.

Она протянула яблоко. Небольшое, жёлтое, с бурой вмятиной на боку.

— Это вам.

— Не стоит.

— У меня лавка. Мне ещё найдётся.

Вера переложила пиджак на одну руку, взяла яблоко и поблагодарила. За спиной Рено стоял мальчик, тот самый искатель монет. Он услышал слово «лавка» и смотрел на яблоко с интересом, которому Вера не доверяла. Рено тоже не доверяла: велела ему идти с матерью и не трогать ничего с уличного лотка.

Когда последнего зрителя выпустили во двор, Пеллетье закрыла одну створку ворот, вторую оставила для Турчаниновых. С улицы Баньоле доносился звон посуды: в кафе напротив убирали столики, вымытые дождём ещё до закрытия. Октябрьская сырость скапливалась в длинном проходе между домами. На белом квадрате афиши возле ворот тёмный мокрый край загнулся и бился о стену.

Филипп спустился, застёгивая манжету. Он не торопился забирать пиджак, пока не вытер руки куском ветоши. Вера отдала одежду и показала яблоко.

— Гонорар.

— За полицейского?

— За отсутствие полицейского.

Муж забрал яблоко, повертел и положил ей обратно в ладонь. Ей нравилось, что при Пеллетье он не поцеловал её и не стал говорить, как она выручила показ. Похвала хозяйке обходилась бесплатно; сама Вера за сегодняшний вечер хотела получить деньги.

Пеллетье достала конверт. Внутри было семьдесят пять франков, столько, сколько условились за совместную работу на двух показах. Хозяйка не вычла сорванные минуты. Филипп пересчитал купюры, сложил конверт и спросил, когда вернётся её родственник.

— Если бы я знала. Он работает то тут, то там. Везде он оказывается нужнее, чем у меня.

— На воскресенье я могу. Но Вера уже обещала урок.

— Урок можно перенести, — сказала Вера.

Филипп повернулся к ней.

— Ты же говорила, они уезжают.

— В понедельник.

— Вот именно.

Пеллетье убрала оставшиеся корешки в коробку и задвинула крышку с таким стуком, что оба замолчали.

— В воскресенье приходите, если сможете, — сказала она. — Оба. А завтра загляните при свете.

Филипп поднял голову.

— Есть работа?

— Разговор есть. Вы ведь здесь давно?

— Четвёртый год в Париже.

— И всё по чужим вечерам ходите.

Вера почувствовала, что ответит слишком резко, и прикусила внутреннюю сторону щеки. Пеллетье не ждала ответа.

— У меня дочь в Туре, — продолжила она. — Зовёт. Одна я не становлюсь моложе, а мой племянник от этого не становится надёжнее. Зал бросать не хочу. Продать всё за бесценок тоже. Завтра сможете в три?

— Мы пока не собирались брать зал, — сказал Филипп.

— А я пока не предложила вам его взять. В три, месье Турчанинов. Если придёте, я даже зажгу свет.

Она произнесла его фамилию медленно, без единой пропущенной буквы. Вера обратила на это внимание раньше, чем на само предложение. Обычно во французских устах фамилия становилась короче, удобнее, почти другой; Пеллетье запомнила неудобную целиком.

Во дворе Филипп остановился у афиши, прижал отстающий край и провёл по нему ладонью. Бумага тут же отошла снова.

— Оставь, — сказала Вера. — Мы на сегодня уже заработали.

Он убрал руку.

Они вышли на улицу. Дождь кончился, и между облаками открылся кусок неба, светлого от городских огней. По мокрой мостовой тянулись длинные отражения витрин. Филипп взял Веру под руку; его рукав ещё хранил тепло аппаратной.

— Переносить урок не надо, — сказал он. — Если снова придём, я найду кого-нибудь на музыку.

— Ты слышал, что она сказала?

— Слышал.

— И думаешь про воскресенье?

— Думаю, как она решит, будто мы ей уже обязаны, если завтра придём слишком рано.

Вера засмеялась. Он тоже засмеялся, но невесело: за словами Пеллетье уже стояло слишком много такого, чего они прежде избегали называть даже дома. Своя выручка. Свои ключи. Невозможность просто закончить смену и уйти, оставив поломку хозяину.

Возле кафе Филипп остановился, заглянул внутрь и полез в карман.

— Поедим?

— Лида ждёт.

— Яйцо она сумеет сварить.

— Она сварит. Потом съест твои ботинки.

Он посмотрел в сторону окна, где оставался один свободный столик. Вера увидела это движение, усталый взгляд и ту минутную надежду побыть с ней до возвращения в их тесную комнату. Обычно в такой момент она уже перечисляла причины идти дальше. Сегодня положила яблоко в карман пальто.

— Только недолго.

Филипп открыл ей дверь. Внутри было жарко, пахло луком и мокрой шерстью. Хозяин посмотрел на часы, затем указал на свободный столик и сказал, что осталось.

Они взяли одно горячее блюдо на двоих и два стакана вина. Филипп снял пиджак, повесил на спинку стула, потом пересел так, чтобы Вере не дуло от входа. Она позволила ему переставить себя, хотя могла сесть туда сразу. На соседнем столе сохла газета, по углу которой прошлась мокрая подошва; кто-то оставил её открытой на объявлениях, и Вера отвернула лист к стене.

— Пять минут? — спросила она.

— Четыре с половиной.

— Врёшь.

— Ты же сама играла. Считай по песне.

Она вспомнила, как женский голос нашёл мелодию, как зал будто чуть придвинулся к пианино. Рассказала мужу про монету. Филипп смеялся с закрытым ртом, стараясь прожевать раньше, чем станет совсем смешно. Потом Вера отобрала у него нож: он собирался нарезать картофель на ровные части, хотя на двоих еды и так было немного.

— Я себе возьму сколько надо.

— Бери.

Он отдал нож, налил ей воды и подвинул тарелку. Под столом Вера сняла правую туфлю. Пока она удерживала носком картон под скамьёй, тесная кожа натёрла большой палец. Филипп заметил движение и, не спрашивая, придвинул свою ногу так, чтобы её стопа не стояла на холодном камне.

Когда они снова вышли, до дома оставалось идти почти полчаса. Вера осторожно ступала правой ногой, выбирая самые ровные камни. Их дочь наверняка не спала. Завтра предстоял разговор, в котором могли назвать сумму больше всего, что они сумели отложить. Но пока Филипп придерживал Веру за локоть, чтобы она не попала каблуком в щель, и она рассказывала ему конец картины — ту часть, которой он из аппаратной не успел толком увидеть.

Глава 2. За занавеской

Лида не спала. Она стояла перед зеркалом в маминой кофточке, повернув ворот назад, и произносила по-французски слова, которых Филипп не разобрал. Увидев родителей в дверях, замолчала, но не стала переодеваться.

— Мы думали, ты уже легла, — сказала Вера.

— Я была голодная. Потом перестала.

На столе стояла тарелка с двумя остывшими яйцами. Одно Лида расколола и оставила в скорлупе, из другого вынула половину желтка. Филипп сразу потянулся к хлебу: по дороге выяснилось, что маленькая порция в кафе помогла ему проголодаться окончательно. Вера посмотрела на тарелку, потом на дочь.

— Ты всё-таки ела?

— Ела. Это вам.

— Мы задержались.

— Я заметила.

Филипп снял пальто, повесил на крючок и протиснулся мимо дочери к столу. Комната была устроена так, что любые два человеческих намерения встречались посередине. Чтобы открыть сундук, надо было убрать стул; чтобы подвинуть кровать Лиды, следовало сначала прижать к стене стол; чтобы пройти за занавеску, за которой спали родители, нужно было попросить сидящего у окна встать. Днём это казалось терпимым. Ночью, когда все трое уставали, у каждого обнаруживался собственный рост, собственные локти и внезапно необходимая вещь в недоступном углу.

Лида отступила к зеркалу.

— Не растяни, — сказала мать, глядя на кофточку.

— У тебя там и так всё растянуто.

— Вот именно поэтому.

Филипп скрыл улыбку за хлебом. Вера поставила на стол яблоко, и Лида тут же взяла его. Осмотрела вмятину, откусила с другого бока.

— Хорошо прошло? — спросила она.

— Хорошо, — сказала Вера. — Папа на середине остановил картину, я развлекала публику.

— Я думала, это и так твоя работа.

— Сегодня пришлось ещё и разговаривать.

— Тебе надо выучить, как говорят «сейчас всё будет», чтобы они верили.

Лида произнесла фразу по-французски быстро, с той лёгкостью, которая всегда немного удивляла Филиппа. Она приехала во Францию одиннадцатилетней, сперва в Марсель, потом с ними в Париж. Он ещё покупал хлеб, заранее приготовив ответ на единственный ожидаемый вопрос, а дочь уже успевала спорить, оправдываться и обещать тремя разными голосами. Иногда он просил повторить её оборот, запоминал, пробовал на работе и чувствовал себя человеком, надевшим чужую, слишком узкую шляпу.

— А если не будет? — спросил он.

— Что?

— Всё.

— Тогда ты должен сделать, чтобы было, папа. Иначе зачем ты там сидишь?

Она засмеялась и откусила ещё. Филипп кивнул: возражать было трудно.

У окна висела верёвка с чулками. Лида убрала один, освобождая место локтю, и Филипп заметил на столе лист, исписанный широкими строками.

— Это ты перед зеркалом читала?

— Да.

— Задали?

— Не совсем.

Вера уже расстёгивала кофточку на дочери. Лида подняла руки, позволяя стянуть её через голову, и осталась в лёгком нижнем платье.

— Холодно, надень своё, — сказала мать.

— Сейчас. Это из пьесы. Жанин дала.

Жанин работала вместе с Лидой в швейной мастерской. Ей было восемнадцать, она сама покупала шляпы, знала, в каких местах смеются и в каких слушают, и всюду успевала раньше Лиды. Когда дочь рассказывала о ней, Филипп невольно слышал, сколько его шестнадцатилетняя девочка ещё ждёт, чтобы получить совершенно обыкновенное право выйти из дому по своей надобности.

— Зачем тебе пьеса?

Лида натянула свою кофточку. Волосы застряли под воротом, и мать освободила их двумя быстрыми движениями.

— Там вечером читают. У одной женщины. После работы. Можно прийти послушать.

— Где — там?

— Я принесу адрес.

— Сначала принеси, — сказал Филипп.

— Я потому и говорю, что принесу.

Она отвернулась к зеркалу, но уже не произносила слов. Проверяла, не осталась ли на губах яблочная кожица. Вера сложила свою кофточку и убрала в сундук; для этого Филиппу пришлось подняться со стула. Он постоял у окна, доел яйцо, держа тарелку в руке, и неожиданно увидел их со стороны: немолодой мужчина с холодным ужином, жена на коленях у вещей, девочка, которая делала вид, будто больше никуда не хочет.

— Завтра мы идём смотреть зал, — сказал он.

Вера подняла голову.

— Какой? — спросила Лида.

— Тот, где работали. Хозяйка собирается уехать к дочери. Может, сдаст нам.

Дочь повернулась сразу.

— Настоящий кинотеатр?

— Нет, игрушечный, — ответила Вера. — Папа будет крутить его пальцем.

— Мам!

— Настоящий. Но мы ещё ничего не решили.

Лида забыла зеркало. Подошла к отцу так близко, что ему пришлось отнести тарелку в сторону.

— А картины вы сами будете выбирать?

— Сначала надо узнать, какие дадут.

— И вывеску можно другую?

— Ей ещё старая мешает, — сказала Вера.

— Ну «Алуэтт»! Все эти птички, цветочки… Нужно, чтобы сразу видно было: кино.

— Там и написано: кино, — ответил Филипп.

— Большое кино.

— А оно маленькое.

Лида отступила, посмотрела на них обоих и вдруг улыбнулась так широко, что на мгновение стала той семилетней девочкой, которую он нёс к одесскому причалу. Тогда её тёплая рука держалась за его ухо, и он не мог попросить ослабить пальцы: боялся, что придётся сказать что-нибудь ещё. Сейчас перед ним стояла высокая девушка в неудачно застёгнутой кофте, но упрямый промежуток между передними зубами был прежним.

— Можно я тоже пойду?

— В мастерской ты до скольких? — спросила Вера.

— До двух. Я успею.

— Если отпустят в два.

— Отпустят. Я утром быстрее сошью.

— От твоей скорости заказов меньше не станет.

Филипп поставил тарелку и посмотрел на жену. Ему хотелось сказать, что ничего страшного не случится, если Лида опоздает, но Вера уже отвернулась к дочери другим лицом.

— Приходи прямо к залу. Мы там будем с трёх. И ножницы свои не забудь. Ты их каждый раз у Жанин оставляешь, а потом берёшь мои.

Лида обняла мать сбоку, быстро, почти толчком, и полезла в сундук за ночной рубашкой. Вера подняла глаза на мужа с той усталой смешинкой, которую он замечал только дома. За ребёнка опять решили трое, но ребёнок был доволен.

Позднее, за занавеской, Филипп долго не мог снять носок с левой ноги. Нитка зацепилась за шершавую пятку; он тянул осторожно, чтобы не порвать, а Вера сидела рядом и пыталась не смеяться. Из-за ткани доносилось шуршание: Лида ещё перекладывала что-то возле кровати.

— Ты легла? — спросила Вера.

— Я легла.

— Я слышу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Филипп всё-таки вытянул ногу и показал жене дырку. Вера сделала вид, что не видит. Чинить предстояло ей; нечего было ещё и праздновать победу над носком.

Он лёг, подвинулся к стене. Постель днём проветривали, но близость стены всё равно оставляла на простыне холодную полоску. Вера устроилась с краю. Между ними хватало места только до тех пор, пока никто не менял позы.

— Ты ей рано сказал, — прошептала она.

— Знаю.

— Теперь она не уснёт.

— Я тоже.

Вера потянула одеяло выше. За занавеской погасла лампа; ткань перестала светиться и стала настоящей, хотя очень тонкой стеной. Филипп нашёл под одеялом руку жены.

— Ты хочешь?

Вера повернулась к нему.

— Зал?

— Да.

Она не ответила сразу. Он чувствовал её пальцы и лёгкое движение воздуха возле своей шеи. Из коридора донёсся звук воды: сосед, возвращавшийся позднее всех, умывался у общего крана. Потом кто-то попросил его потише закрывать ведро.

— Хочу, — сказала Вера. — Только не так, чтобы ты потом говорил: я же ради тебя.

— Я разве говорил?

— Говорил.

Он хотел спросить когда и остановился. По точным датам Вера редко ошибалась. Он мог забыть ссору, остававшуюся для неё в рукаве платья, в холодной еде, в конкретном четверге. Лучше было не тратить эту ночь на поиски.

— Мне самому хочется, — сказал он.

Вера повернула его руку ладонью вверх и провела пальцем по старому следу ожога. Когда-то он прижёг её о металлическую часть лампового кожуха; она ещё не была его женой и в тот вечер принесла ему чистую повязку, которую заставила надеть, хотя он обещал, что ничего не случится. Память пришла не сразу вся: сперва прикосновение, потом её светлая блузка у дверей аппаратной, потом то, как он, двадцатитрёхлетний, боялся, что она заметит грязь на его воротнике.

— У тебя там свет из окна не падает на лицо, — сказала она. — Когда смотришь вниз, только руки видно.

— Внизу мне не работать.

— Я знаю. Просто сегодня искала тебя и не увидела.

Он обнял её, неловко переставив локоть, чтобы не прижать волосы. Она подвинулась к нему сама. Стена за спиной оставалась холодной, зато под одеялом стало жарко, и Филипп поймал себя на том, что думает не о зале и не о цене аренды. Жена положила ладонь ему на грудь. Он поцеловал её в висок, потом в угол рта; Вера тихо засмеялась, услышав, как с той стороны занавески Лида с нарочитым шумом перевернулась на другой бок.

— Спит, — прошептал он.

— Конечно. Очень старательно.