Последний немой сеанс

Глава 3. Днём зал меньше

Лида пришла раньше родителей и сперва решила, что перепутала двор.

Ворота были открыты, но кинотеатр не имел ничего общего с местом, о котором она думала всю дорогу. Афиша у входа была в грязных потёках; её размокший край успел высохнуть и закрутиться. Над входом висела выцветшая птица, больше похожая на расплющенную перчатку, чем на жаворонка. Возле двери стояли ведро и щётка. Молодой кот лежал на перевёрнутом ящике и жмурился с таким видом, будто помещение сдавали вместе с ним, а согласия ещё не спросили.

Лида заглянула внутрь.

— Можно?

Никто не ответил. Она прошла между двумя створками, одна из которых была притянута к стене крючком. Кассовое окошко оказалось совсем маленьким: согнувшись над ним, взрослый человек видел бы с улицы только чужой нос. В зале горели три лампы. Без картины на экране кресла смотрели на пустую белую ткань, а ткань в ответ показывала несколько бурых пятен.

Лида прошла по среднему проходу. Считала ряды до восьмого, потом сбилась, потому что одно кресло было снято, а на его месте стоял чемодан. На открытой крышке лежали отвёртка и клубок тонкой верёвки. У стены возле экрана поместилось пианино. Чёрная краска блестела только там, где её постоянно касались; по остальному корпусу шла тусклая, потёртая полоса.

Она встала перед первым рядом и посмотрела в зал.

Отсюда он стал лучше.

На чужие потёртости можно было не смотреть. Свет падал со стороны входа, оставляя лица воображаемых зрителей в тени. Лида положила узел с законченным платьем на переднее кресло, расправила плечи и негромко произнесла начало монолога, который читала вчера. Дальше знала плохо. Всё равно сделала шаг, подождала, повернулась к пустому месту слева.

— Вот тут она отвечает, — сказала она сама себе.

— Кто? — спросил женский голос.

Лида вздрогнула. Возле заднего ряда стояла Мадлен Пеллетье в коричневом платье и с маленьким ключом во рту. Хозяйка вынула ключ, показала им в сторону запертой дверцы и повторила вопрос.

— В пьесе, — ответила Лида. — Я дочь Турчаниновых.

— Я уже догадалась. Вы похожи на отца, когда хотите, чтобы вам дали спокойно закончить.

Лида не знала, как могло быть знакомо хозяйке отцово выражение после одного вечера. Решила, что взрослые вообще имеют какую-то неприятную возможность узнавать друг друга поверх детских голов.

— Мама с папой сейчас придут.

— Не сомневаюсь. Вы платье забирать пришли или зал?

Лида оглянулась на узел.

— Это заказчице. Дальше по улице. Я на минуту.

— Тогда идите к заказчице. Она ждёт платье, а зал никуда не денется.

Лида взяла узел. Пришлось вернуться через весь проход, чувствуя спиной, как остаётся пустое место перед экраном. У кассы она встретила родителей. Мать сразу спросила, отдала ли работу.

— Сейчас отдам. Тут рядом.

Филипп посмотрел на узел, но ничего не сказал. Лида была благодарна ему ровно до того момента, когда он придержал ей дверь и добавил:

— Только не теряй по дороге наш кинотеатр.

Наш. Она услышала это слово, выбежала во двор и едва не наступила на кота, решившего сменить ящик на порог.

Вера села в четвёртом ряду, пока Филипп с хозяйкой шёл вдоль стены. Кресло под ней скрипнуло и сразу стало слишком тесным. Вечером люди казались здесь плотной тёплой массой; днём оказалось, что между двумя чужими локтями почти не будет места. Она пересела на соседнее, потом на место у прохода. Филипп заметил и спросил, что не так.

— Сюда надо сажать худых, — ответила она. — А толстым объяснять, что картина им не понравится.

Пеллетье остановилась.

— Толстые покупают по одному билету и оставляют после себя столько же мусора. Я проверяла.

Она провела ладонью по верхнему краю кресла. Вера увидела, что хозяйка знает каждую трещину и всё равно способна говорить о них с таким видом, будто это не её трещины.

В зале было сто двадцать восемь мест. Шестнадцать рядов, по четыре кресла с каждой стороны среднего прохода; между стенами и крайними креслами тоже оставались узкие проходы. Дверь у экрана вела в боковой двор, откуда можно было выйти к воротам, не возвращаясь через кассу. Пеллетье открыла её, показала мокрые плиты и сказала, что зимой там надо посыпать. Филипп присел проверить нижнюю петлю. Вера стояла над ним и старалась понять, сколько таких движений в день потребует от него свой зал.

— Помещение моё, — сказала Пеллетье. — Аппарат мой. Кресла, экран, пианино тоже. Плёнки, разумеется, чужие. Все нынешние обязательства по прокату я закончу сама. Вам придётся договариваться заново.

— С теми же людьми? — спросил Филипп.

— Если хотите. Я вас представлю. Они меня не любят, но деньги берут исправно.

— Почему не любят?

— Я не беру то, что они считают для меня достаточным.

Вера посмотрела на экран. Это ей понравилось. Потом вспомнила пятничную копию, разошедшуюся на старой склейке, и решила пока не позволять симпатии решать за цифры.

Цифры начались у кассовой полочки. Пеллетье принесла тетрадь, пачку счетов, отдельный лист и очки, которые никак не хотели держаться на носу. Она предложила стулья из подсобки. Вера взяла один, второй подала мужу. За тонкой перегородкой щёлкал Филиппов карандаш: он проверял, не сломан ли грифель.

Семьсот пятьдесят франков в месяц за помещение и перечисленное оборудование. Полторы тысячи обеспечительной суммы. Первый месяц вперёд. Отдельно плата за свет, отопление, текущие мелочи, прокат, помощников и все необходимые текущие сборы. Хозяйка должна была привести в порядок вздувшийся участок пола, устранить старую течь над задним углом и передать исправную печь. Вера слушала, как Филипп заставляет Пеллетье повторить одно и то же по-другому, и впервые за долгое время не хотела его поторопить.

— На год? — переспросил он.

— Один год. Дальше обсудим продление заранее. Мой человек всё подготовит. До бумаги мы ещё договоримся о том, что в неё писать.

— Если вы через три месяца захотите назад?

Пеллетье сняла очки.

— Захотеть я могу и через три дня. Поэтому и нужна бумага.

Филипп кивнул и записал.

В тетради хозяйки хорошие воскресенья соседствовали с вечерами, когда выручка едва платила за картину. Вера не знала всех обозначений, просила объяснить. Пеллетье объясняла терпеливо до тех пор, пока Вера не вернулась к уже показанной неделе; тут хозяйка вздохнула и сказала, что дважды денег от этого всё равно не появится.

— Я хочу понять, где вы платили музыкантке, — сказала Вера.

Пеллетье перевернула страницу.

— Здесь. Берта Жиро.

— Она знает, что вы хотите уехать?

— Знает.

— И что здесь буду я?

— Вас я сама ещё вчера толком не знала.

Вера подняла глаза.

Пеллетье постучала ногтем по строке с выплатой.

— Берта сейчас болеет. Поправится — вернётся. Пока зал у меня, у неё работа. Если я передам его вам, мы с нею закончим наши расчёты. Она не ваша задолженность, мадам.

— Я не про задолженность.

— А я про неё. Прочее я с Бертой обсуждаю сама.

Филипп не вмешался. Вера смотрела на чужое имя между цифрами и понимала, что не захочет делить пианино через вечер. Они собирались держать это место вдвоём именно потому, что не могли платить двум постоянным работникам. Жалость, мгновенно возникшая к незнакомой Жиро, ещё ничего не отнимала у самой Веры. Настоящий отказ начался бы со слов: я не сяду на её место. Этого она не сказала.

Лида вернулась и осталась у входа. Узла уже не было; в руке дочь держала маленький конверт. Мать заметила его и вопросительно подняла брови.

— Для мастерской, — сказала Лида. — Завтра отдам.

— Сегодня, — ответила Вера.

— Там уже закрыто. Я могу занести мадам домой.

— Занесёшь.

Дочь вздохнула, убрала конверт во внутренний карман и спросила, можно ли ей посмотреть аппаратную. Филипп повёл её наверх. Из-за двери донеслось его привычное «это не трогай», потом другое, уже сердитое: «Я сказал, можно посмотреть». Вера невольно улыбнулась. Пеллетье закрыла тетрадь.

— Ваша девочка хочет играть?

— Сейчас она хочет всё, чего ещё не делала.

— Это быстро проходит, если давать делать подольше.

Хозяйка встала, вынула из кармана связку и выбрала маленький ключ. Вера спросила, что за комната за кассой. Оказалось, склад с полками и старым умывальником, который пока не работал. Вера попросила открыть. Внутри пахло пылью, мылом и каким-то давно закончившимся обедом. На полке стояли чашки. Ни стола, ни окна, пригодного для комнаты; только узкая щель высоко под потолком.

— Жить здесь нельзя, — сказала Пеллетье, угадав её взгляд.

— Я думала, можно поставить плитку. Чтобы днём поесть.

— Это можно. Только не возле коробок с плёнкой. Для них место наверху, ваш муж знает.

Вера подвинула чашку, освобождая в воображении место под кастрюлю. Потом сама рассердилась на себя: пришла спрашивать, когда будет играть без картины, а уже выбирала угол, где станет кормить остальных.

— Утром зал свободен? — спросила она.

— До уборки. После уборки тоже свободен. Я не устраиваю сеансы для стульев.

— Мне нужно иногда заниматься. Не для сеанса.

Пеллетье посмотрела на неё внимательнее.

— Занимайтесь. Только крышку потом закрывайте. Здесь пыли столько, будто я ещё один раз сдаю помещение пыли.

Они вышли из кинотеатра порознь. Лиду отправили отнести деньги хозяйке мастерской, Филипп остался ещё раз осмотреть аппарат, а Вера дошла до овощной лавки Рено.

Хозяйка выбирала из ящика помятые груши. Рядом стоял тот самый мальчик, который вчера искал монеты, и утверждал, что сестра просила взять два яблока в долг. Рено ответила, что сестра вчера просила ничего ему не давать без записки.

— Она забыла написать.

— Я не забыла услышать.

Мальчик увидел Веру и обрадовался.

— Она подтвердит.

— Я вас с сестрой ещё не представляла, — сказала Рено Вере. — Не торопитесь.

Вера спросила, хорош ли по субботам хлеб в соседней булочной. Пока Рено отвечала, мальчик успел взять одну помятую грушу с отдельной доски. Хозяйка увидела, но не остановила; лишь велела не бросать огрызок возле её двери. Получалось, разрешения у них были сложнее, чем закон и преступление, и Вера почувствовала себя чуть увереннее на новой улице.

— Вы собираетесь остаться у Мадлен? — спросила Рено.

— Мы смотрим.

— Правильно. При свете надо смотреть.

Вера спросила про сырость. Про то, часто ли зал пустует. Про хозяйку. Рено отвечала без злости и без особой защиты: крыша текла, сейчас обещают сделать; вечером в пятницу люди идут лучше, если не запозднились с работой; Мадлен много считает и редко ошибается в свою невыгодную сторону. Но за сегодняшнюю грушу она, Рено, не стала бы брать с ребёнка полную цену, а Пеллетье взяла бы и потом дала другую бесплатно, если захотела. Разные люди.

— Берта давно у неё играет?

— Давно. Вам самой надо у Берты спросить, если знакомы.

— Не знакомы.

— Так познакомьтесь. Она на улице тут рядом. Только дайте сперва поправиться. Мне сказали, уже легче.

Филипп нашёл жену у лавки с пакетом груш, которые были целыми с той стороны, что смотрела наружу. Вера отдала ему пакет и сообщила, что у Рено есть весы, на которых каждый плод выглядит виноватым. Он улыбнулся, но пальцы держали её список так крепко, что бумага согнулась.

— Пол надо поднимать, — сказал он. — В дальнем углу. Не просто планку прибить. Я ей показал.

— Согласилась?

— Согласилась спросить плотника.

Они пошли домой. На углу остановились пропустить тележку, нагруженную бутылками. Возчик кричал лошади, хотя мешали ему люди. Филипп придержал Веру за локоть и не отпустил, когда они снова оказались на тротуаре.

— У нас хватит? — спросила она.

— На то, что она назвала, хватит. На то, что ещё найдём, не знаю.

— И я не знаю.

Он посмотрел на неё с благодарностью, которая её немного обидела. Как будто ожидал, что она просто велит ему добыть остальное.

— Не смотри так. Я умею считать.

— Я знаю.

— Тогда вечером посчитаем вместе.

Вечером они вынули из сундука коробку, в которой хранили документы и сбережения. Лида уже вернулась из своего похода, показала записку о переданных деньгах и ушла к соседке, обещав не задерживаться. Вера не стала уточнять, к которой: дочь впервые сама догадалась оставить их одних.

На столе оказалось пятнадцать тысяч пятьсот франков. Не одной пачкой — купюры были сложены разными частями, некоторые с обёртками, некоторые в конвертах. Сюда попадало всё, чего не требовал ближайший месяц. Вера помнила происхождение маленького серого конверта лучше, чем больших: в нём лежала плата за уроки у девочки, которой совершенно не хотелось учиться. Прежде чем семейство уехало, мать девочки добавила небольшую сумму за терпение. Вера тогда почувствовала себя оскорблённой, потом всё-таки принесла деньги домой.

Филипп разложил записи. Полторы тысячи хозяйке как обеспечение, семьсот пятьдесят за первый месяц. Залог прокатчику ещё предстояло узнать. Настройка и исправление пианино, обивка самых плохих кресел, краска для входа. Плату за текущую комнату, еду, уголь и обычную жизнь нельзя было вычесть из будущей хорошей выручки — они должны были прожить до неё.

— Если три месяца будет плохо, — сказал Филипп, — мы не будем делать вид, что это только начало.

— А если четыре?

— Тогда уже будет поздно спорить про три.

Вера подтянула к себе тетрадь Пеллетье, которую та позволила взять до понедельника. Хозяйка оставила не оригинал всей кассы, а свои отдельные выписки за последние недели; подробные книги и счета обещала показать человеку, которого они приведут. Вера складывала числа, вычитала, возвращалась назад. Даже слабая неделя не была пустой. Но стоило прибавить работу двух нанятых людей, и доход таял почти целиком.

— Если мы оба там, получается, — сказала она.

Филипп опустил карандаш.

— Получается, если люди будут ходить.

— Они ходили вчера.

— Вчера пятница.

— Я помню. На пианино играла я.

Они замолчали. Вера слышала, как под окном женщина зовёт ребёнка с улицы; имя повторялось с каждым разом всё резче, но ребёнок не показывался. Серая коробка стояла открытая. Деньги, над которыми не надо было принимать решения, всегда казались ей почти несуществующими: зиму прожили, оставалось ещё немного. Сейчас у них появился размер. На этот размер можно было купить риск и несколько свободных утр у инструмента.

— Я хочу попробовать, — сказала Вера.

Филипп смотрел на купюры.

— Я тоже.

— Только давай наймём человека, который прочтёт всё это до подписи. Не Лиду. Она слова знает, а мы потом скажем, что она не так перевела.

Он коротко кивнул.

— Спрошу у Левицкого. Он объясняет по-русски, а документы ведёт здесь. Помнишь, помогал Беловым с лавкой?

— Помню. У него жена кашляет, как заведённый мотоцикл.

— Это другая жена.

Вера подняла голову.

— В каком смысле другая?

— У другого Левицкого. Я про Иосифа. У него жена в очках.

— Все со временем в очках, Филя. Скажи адрес.

Он назвал адрес, и она вспомнила человека: маленький, быстрый, говорил «минуточку» и заставлял ждать полчаса, но Беловым действительно не позволил подписать первое, что им принесли. Вера сложила деньги обратно. На этот раз серый конверт положила сверху.

Дочь вернулась, когда коробка уже исчезла в сундуке. Принесла от соседки кусок пирога на блюдце; пирог следовало вернуть не завтра, а когда будет из чего испечь свой. Лида объявила это с таким строгим видом, словно лично согласовала условия займа.

— Ну? — спросила она потом.

— Будем проверять, — ответил Филипп.

Лида недовольно вздохнула.

— Вы сегодня весь день проверяли.

— Поэтому завтра будем умнее проверять.

Вера отрезала дочери самый большой кусок пирога, а себе и мужу поделила оставшееся. Под корочкой были яблоки. Она вспомнила вчерашнее яблоко Рено, которое Лида успела съесть, не заметив, что оно было первым Вериным заработком с будущей улицы. Хотела сказать, потом передумала. Дочь рассказывала про Жанин, про смешной ответ заказчицы и про то, как одна женщина не желала платить за два дополнительных стежка, потому что платье от этого не стало длиннее. Пусть пока весь вечер принадлежит этой обиде.

Глава 4. До подписи

Ученик ждал Веру в дорожном костюме. На пуфе у пианино лежал чемодан, второй стоял под ногами, и мальчик сидел боком, чтобы не бить по нему каблуком на каждой тяжёлой доле.

— Его нельзя убрать? — спросила Вера.

— Мама сказала, всё уже поставлено.

Вера наклонилась и вытянула чемодан. Мальчик с облегчением придвинулся к клавиатуре. Звали его Поль; он умел заранее делать виноватое лицо на том месте, где собирался ошибиться. Сегодня лицо появилось задолго до первого звука.

— Мы завтра уезжаем, — сказал он.

— Я знаю.

— До февраля. Может быть, до марта.

— Тогда тем более сыграй. Мне ждать долго.

Он попробовал начать с середины. Вера остановила его, показала вступление; Поль уронил руки на колени и уставился в ноты. Из соседней комнаты слышалось, как мать спорит с кем-то о числе сундуков. Он слушал спор внимательнее, чем учительницу.

Вера села рядом. В квартире было тепло, на столике возле окна лежала свежая газета, утренний свет свободно доходил до пола. Такие комнаты раньше вызывали у неё зависть к чужой жизни, потом — только желание задержаться на несколько минут перед выходом. Сегодня она смотрела на пианино, на расстояние от него до стены и думала, удастся ли в «Алуэтт» повернуть инструмент чуть иначе. Если сесть дальше от печи, левая рука не будет всё время нагреваться. Понадобится ли разрешение хозяйки, чтобы передвинуть её собственность на ширину ладони?

Поль смотрел на неё.

— Вы тоже не хотите, — сказал он.

— Что я тоже?

— Заниматься.

Вера закрыла ноты. Мальчик немедленно выпрямился.

— Сыграй то, что играл, пока я раздевалась.

— Это я так.

— Так и сыграй.

Он помедлил, взял две ноты, затем ещё три, нашёл дальнейшие и сбился. Мелодия была из тех, что переходили от уличного певца к мальчишке, от мальчишки — к матери за мытьём посуды. Поль не знал, как её закончить, поэтому всякий раз возвращался к началу.

Вера положила пальцы на басовые клавиши.

— Ещё раз. Только на этот раз не убегай от конца.