Последний немой сеанс

Глава 6. Часы для опоздавших

Предложение позднего сеанса принёс человек, который ни разу не видел у них картины до конца.

Звали его Луи Перрен. Он приходил в воскресенье на первый вечерний показ, садился у прохода и уходил в первом антракте, потому что в ресторане начиналась его смена. Вера сначала решила, что ему не нравятся картины. На третьей неделе Перрен сам подошёл к кассе и попросил не менять программу до следующего воскресенья: ему хотелось когда-нибудь узнать, чем всё кончилось.

— Возьмите выходной, — посоветовал Буайе, который стоял рядом и делал вид, будто ищет монету.

— Возьмите себе ресторан, — ответил Перрен. — Я к вам поступлю.

Буайе наконец нашёл монету и ушёл, не приняв делового предложения. Перрен остался. Взял с кассовой полочки карандаш, нарисовал на обороте ненужного листка два циферблата и показал Вере: вот когда закрывается кухня, вот когда освобождаются последние работники. Если бы они начинали позже хотя бы раз в месяц, он привёл бы людей. Не всех из ресторана — у кого-то семья, кто-то любит только выпить, — но достаточно, чтобы не сидеть одному в пустом зале.

— Насколько позже? — спросила Вера.

Перрен обозначил начало так, что между двумя его стрелками почти не осталось места для сна.

Она рассмеялась, потом увидела, что он не шутит.

— Поговорю с мужем.

— Только скажите заранее. Я и так всё время объясняю людям, что они поедят немного позднее. Не хочется ещё и кино им переносить.

Филипп слушал, глядя на циферблаты. Он как раз пытался разобрать снятые со стены часы. Теперь их стрелки лежали отдельно, рядом с винтами, и две Верины стрелки на бумаге делали всё особенно насмешливым.

— В субботу? — спросил он.

— Он сказал, в субботу людей больше.

— У нас тоже.

— Значит, один раз попробуем после обычного.

— Это не один раз. Это три программы подряд.

Вера забрала у него бумагу.

— Ты не хочешь?

— Хочу понять, кто будет внизу до конца.

Про Моро они уже научились не говорить «она, наверное, согласится». Спросили в тот же вечер. Моро посмотрела на время, назвала плату за лишние часы и сказала, что после выхода последних зрителей они убирают сами. Вера согласилась. Филипп напомнил о комнате и дочери, но Лида ответила, что прекрасно переночует одна, если перестанут присылать к ней соседку всякий раз, когда возвращаются поздно.

— Я сам могу зайти между показами, — сказал он.

— Папа, я от этого как раз проснусь.

Сошлись на том, что дочь вечером поужинает у соседки, мадам Бурдэ, а спать вернётся к себе. Вера оставила ей записку на столе, хотя всё можно было сказать вслух. В записке были хлеб, молоко и просьба не ставить туфли к самому жаркому месту у печи. Лида прочла и приписала внизу: «Дышать разрешается?»

Вера спрятала записку в карман и не призналась мужу, что ей смешно.

Жюля Мартена привёл Клеман, у которого Филипп доставал мелкие части и оставлял работу, не помещавшуюся на домашнем столе. Клеман чинил электрическое оборудование, собирал вокруг себя молодых людей, которые хотели уметь всё сразу, а потом половину из них отправлял учиться одному делу. Мартену было двадцать три. Он уже помогал в нескольких аппаратных, но не скрывал, что постоянной вечерней работы не ищет.

— Почему? — спросил Филипп.

— Потому что вечером мне тоже хочется жить.

Филипп посмотрел на него с той невольной строгостью, с какой старшие встречают слишком короткий ответ на вопрос, который сами годами обходили.

— А ночью?

— Ночью спать. Но иногда можно за деньги.

Клеман засмеялся и оставил их. Филипп показал машину, попросил Мартена подготовить короткую пробу, наблюдал, не вмешиваясь, пока молодой человек не потянулся к неудобно стоявшей коробке. Тогда всё-таки отодвинул её сам. Мартен остановился и подождал.

— Здесь я обычно держу, — объяснил Филипп.

— Вижу. Я уже переставил бы, если бы работал один.

— Почему?

— Локтем цепляю. Вы ниже меня.

Филипп отступил, посмотрел и признал, что Мартен прав. Коробку перенесли. Дальше работа пошла спокойнее. Молодой человек не угадывал желания хозяина, спрашивал, когда не знал, и не пытался производить впечатление скоростью. Филипп назначил ему первый обычный показ субботы, сам остался рядом. На втором разрешил работать одному, но спускаться в зал не торопился.

Вера поднялась за ним перед началом.

— Ты его нанял или экзаменуешь до утра?

— Всё проверяем.

Мартен не обернулся.

— Я уже могу ещё раз проверить, месье Турчанинов. Пока вы сядете.

Филипп посмотрел на его затылок, потом на жену. Вера забрала его за рукав, как забирала со стула у кассы в первый вечер.

В зале ему досталось место в предпоследнем ряду. Полное кресло, билет, который Вера сунула ему в руку шутя, свободные колени. Он не знал, куда деть ладони. Обычно в это время пальцы обязательно были чем-то заняты; теперь их оказалось слишком много.

Вера села к пианино. Издалека её плечи казались уже, чем дома. Чёрное платье, которое она надевала на показы, хорошо держало спину, но Филипп знал маленькую неудачную складку под левой рукой: Лида подшила там слишком торопливо. Сейчас складка исчезла в темноте, а осталась голая кисть на белых клавишах.

Он не сразу начал смотреть картину.

Вера играла сцену в саду. На экране женщина рвала цветы и оглядывалась на дом; музыка была осторожная, почти смешная, но под каждым возвращением мелодии возникал звук, от которого ожидание становилось тревожным. Филипп знал эту картину целиком. В аппаратной он мог помнить, на каком движении лучше проверить одно, когда будет надпись, сколько времени остаётся до смены. Теперь увидел, что женщина не просто оглядывается. Она пытается расслышать шаги, и Вера оставляет для них место.

Филипп повернулся к проходу, словно хотел кому-нибудь сказать об этом. Буайе сидел через ряд. Рядом с ним была незнакомая пожилая женщина, и он впервые за всё время не разговаривал. Филипп вернулся к экрану.

Под конец части в изображении появилась короткая дрожь. Он выпрямился, потянулся к спинке переднего кресла, собираясь встать. Через секунду дрожь прошла. Мартен поправил то, что надо, сам.

Филипп остался на месте. Ничего страшного не произошло, однако сердце успело забиться так, будто он бросил машину посреди улицы.

В антракте Вера подошла к нему. Спросила, удобно ли сидеть, и он понял, что она тоже заметила его движение.

— Нормально.

— Не надо было тебе давать крайнее место. Встанешь ещё кого-нибудь починить.

Он рассмеялся. Она села на свободное кресло рядом, положила ладони на колени. Только теперь он увидел, как сильно покраснела кожа у правого большого пальца.

— Болит?

— Натирает немного.

— Чем?

— Играет, Филя. Палец играет.

Он взял её руку, не чтобы осмотреть. Просто подержал, пока она смотрела на опустевший экран. Вера не убрала ладонь. Когда наверху дали короткий световой знак, она поднялась, и Филипп остался с ощущением её пальцев, ещё тёплым, точно она ушла не совсем.

На поздний показ пришли двадцать семь человек.

Перрен привёл девятерых; остальные услышали о затее от Моро, Рено или знакомых. Один мужчина принёс с собой запах жареного масла, двое — холодный уличный табак. У молодой женщины были красные запястья, и Вера подумала о воде, в которой та провела весь день. Люди входили негромко, устало, без привычного оживления выходного вечера. На миг Вера решила, что они просто заснут.

Перрен задержался у кассы, дожидаясь ещё одного повара. Моро не позволила ему удерживать начало: кто опоздал, войдёт тихо. Филипп отпустил Мартена и вернулся наверх. Молодой человек, уходя, сказал, что в следующий раз возьмёт поздний показ, если хозяин оставит ему такой же порядок коробок.

Вера услышала это и улыбнулась. Филипп не услышал: он уже поднимался по лестнице.

Картина началась почти в одиннадцать. Из обычной программы оставили короткую комедию и вторую, более спокойную ленту, которую Перрен не успел досмотреть. Вера заранее выбрала музыку, которую сможет играть, когда руки устанут. Теперь оказалось, что поздняя публика иначе слушает паузы. Никто не торопился получить веселье с первого такта. Люди отогревались, расправляли пальцы, позволяли глазам привыкнуть к чужой жизни.

Первый громкий смех прозвучал от женщины с красными запястьями. На экране служанка, наконец оставшись одна, уселась в кресло хозяев и тут же вскочила, услышав звонок. Женщина смеялась ещё несколько секунд после того, как остальные перестали. Потом извинилась, и кто-то ответил ей: не перед кем.

Во втором ряду мужчина действительно заснул. Его сосед пытался толкнуть его локтем, но Перрен прошептал так сердито, что было слышно Вере:

— Дай человеку. Он заплатил.

Сосед отступил. Спящий не храпел и никому не мешал. Вера видела его откинутую голову в короткие минуты света между частями; в конце он проснулся, потёр лицо и уверенно сообщил, что фильм хороший.

В последней сцене женщина на экране возвращалась по пустой улице. Вера выбрала совсем тихое сопровождение. За спиной не шелестели программы, не перешёптывались. Часы над входом, починенные Филиппом, показали полночь, потом стрелка пошла дальше. Вера подумала, что сегодня впервые слышит, как устают незнакомые люди. Не по жалобам и не по виду одежды — по тому, какое облегчение они находят в неподвижности.

После света никто не вскочил сразу. Перрен потянулся, сообщил, что ему понравилось наконец увидеть конец, и попросил повторить через две недели.

— Через месяц, — сказал Филипп, спустившись. — Пока раз в месяц.

Перрен принял условия без торга.

Моро получила условленную доплату. Вера протянула ей ещё хлеб, оставшийся от их собственного ужина, но та отказалась:

— Мне за работу дали. Хлеб дома есть.

Вера убрала свёрток. Моро попросила в следующий раз предупредить на неделю раньше: ей хотелось пригласить знакомую, тоже поздно заканчивавшую работу.

Когда все ушли, Филипп обнаружил на кассовой полочке пару очков. Их положили в коробку для забытых вещей. Вера завела её после истории с бутербродом: на следующий день после открытия за свёртком вернулся мальчик и честно признался, что забыл его отец. Очки завернули в чистую бумагу, чтобы не поцарапать стекло.

За уборкой Вера нашла под креслом бумажную кокарду. Подняла, приколола себе к платью и поклонилась мужу из середины прохода. Филипп посмотрел, улыбнулся и продолжил подметать. Она постояла ещё мгновение, сняла кокарду.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

Он поставил щётку к стене.

Вера стояла возле пианино, уже без смешного украшения. Ей было тридцать девять, он знал, когда и где у неё заболела спина, что она не любит сладкую кашу и сердится, если он складывает деньги, не дав им просохнуть после мокрых рук. Всё это знание нисколько не помогало понять, почему она вдруг смотрит на него с почти девичьей досадой.

Филипп подошёл. Взял её за талию. Она не сразу положила руки ему на плечи, но потом положила.

— Здесь ведь музыка должна быть, — сказала она.

— Ты не можешь сразу и играть, и…

— Не могу. Ужасная работница.

Он сделал шаг, она пошла за ним. Под ногами скрипнула доска — не та, что меняли, другая, здоровая, просто старая. Филипп остановился, и Вера засмеялась, прижавшись лбом к его груди.

— Не проверяй.

— Я не проверяю.

— Ты уже почти присел.

Он засмеялся вместе с ней. Они прошли два неловких круга возле экрана, где не мешали кресла. Танцевали без музыки; Вера тихо напевала, не очень попадая в те ноты, которые пальцами нашла бы сразу. Филипп несколько раз наступил ей на край юбки, извинился, потом перестал извиняться, потому что она держала его всё ближе.

В конце он поцеловал её. Вера ответила сразу, горячо, с той нетерпеливостью, которой оба стеснялись в комнате за занавеской. Её пальцы скользнули под ворот его рубашки, и он забыл про щётку, про ящик с выручкой, про завтрашние показы. Прижал жену к себе так крепко, что она отстранилась перевести дыхание и рассмеялась ему в рот.

— Филя, пойдём домой.

— Пойдём.

Он не отпускал. Она ещё раз поцеловала его, потом высвободилась и пошла за пальто.

Пока запирали, оба торопились и делали всё медленнее обычного. Вера дважды возвращалась за перчатками, которые уже держала. Филипп нашёл щётку у экрана и понёс не в тот угол. Они смотрели друг на друга и смеялись, стараясь не шуметь на весь двор.

Дома Лида спала. Свой хлеб съела, печь прикрыла, туфли убрала далеко от жара и поставила возле них записку: «Они тоже дышат». Вера прочла, показала мужу, и Филипп долго не мог развязать галстук от беззвучного смеха.

За занавеской было темно и тесно. Вера сама притянула мужа к себе. На этот раз они не стали ждать, пока комната, соседи и весь город дадут им достаточно места; только старались двигаться тихо и не рассмеяться снова, когда кровать всё-таки выдала их длинным жалобным скрипом.

Глава 7. Чужой рояль

Борис Карев приехал в «Алуэтт» в закрытый день. Постучал, не прочитав объявления, потом постучал сильнее, потому что из-за двери было слышно пианино. Когда Вера открыла, он держал футляр со скрипкой под мышкой, а в свободной руке — пакет булочек.

— Я решил, ты теперь не пускаешь старых знакомых, — сказал он по-русски.

— Старые знакомые читают, что написано.

— По вторникам закрыто. Я и пришёл во вторник, чтобы не ждать до полуночи.

Вера пропустила его. Карев снял шляпу, оглядел двор, затем посмотрел на неё с прежней, немного ленивой улыбкой. Он умел появляться так, будто все прошедшие между встречами месяцы были небольшим недоразумением, для которого не требуется объяснение. Вера знала его ещё по Константинополю, где они несколько раз играли вместе в зале, превращавшемся по утрам в чужую столовую. Он находил тогда работу раньше неё и не всегда сообщал вовремя, когда её переставали оплачивать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.