Скажи, что я был дома

Глава 1. Не тот адрес

Глеб исправил номер квартиры и оставил неправду.

В протоколе стояло тридцать семь. Он жил в семьдесят третьей. Остальное было напечатано верно: сестра пришла около девяти, они пили чай, потом она задремала на диване. Около одиннадцати он вызвал ей машину.

Ульяна вчера не приходила.

Глеб провёл ногтем под строкой с адресом, стараясь не задеть содранную кожу на костяшках. Рядом с его рукой лежала ручка следователя — толстая, с резиновым держателем. Такая не выскальзывала бы даже из мокрых пальцев.

— Здесь наоборот, — сказал он. — Семьдесят три.

Кира Белова повернула лист к себе.

У неё были короткие светлые волосы, тёмный свитер и небольшие часы на внутренней стороне запястья. Глеб заметил часы, когда она забирала у него паспорт. Теперь при каждом движении руки они появлялись из-под рукава и опять исчезали. Он не мог перестать на них смотреть.

— Номер дома правильный?

— Да. Нагорная, четырнадцать.

Она внесла исправление. Снова подвинула ему протокол.

Было начало второго. В кабинете уже пахло чьим-то разогретым обедом; запах проходил сквозь неплотно прикрытую дверь. В коридоре звонил телефон. Человек с низким голосом дважды повторил, что не может сейчас подойти, и всё-таки куда-то пошёл.

У Глеба в кармане лежал свой телефон. Ульяна не ответила на утреннее сообщение. Под именем сестры оставались две серые галочки.

Он мог позвонить. У него было достаточно времени и в машине, и на стоянке перед зданием, и потом на скамье, где женщина напротив перекладывала из рук в руки пакет с мужскими ботинками. Можно было спросить: где ты была после Дениса? Что у тебя с рукой? Почему мама сказала, что ты всю ночь не могла успокоиться?

Он написал только: «Ты как?»

Ещё вчера Глеб написал ей, что сначала надо думать, а потом делать глупости. Он успел прочесть её ответ в уведомлении: «Ты даже не спросил». После этого она перестала отвечать.

Сейчас ему было удобно считать, что звонить бесполезно.

— Прочитайте всё, пожалуйста, — сказала Белова. — Если что-то изложено не так, дополните.

В начале разговора она объяснила его права. Глеб мог не давать показаний против себя, матери, родной сестры. Мог пригласить адвоката. Белова произносила это без нажима, не испытывая его на знание правильного ответа. Когда спросила, понятно ли, он сказал, что понятно.

Потом она уточнила, готов ли он давать показания.

Он согласился.

Отказ казался Глебу слишком заметным. Он представлял, как Белова ставит возле имени Ульяны ещё одну отметку: брат не отвечает. В этой воображаемой отметке уже содержалось обвинение. Никакой отметки перед ним не ставили, но он успел её увидеть.

Теперь отказать было бы легче, чем читать дальше.

Он прочёл.

С Денисом Вершининым знаком около пятнадцати лет. Денис занимался фотографией, поддерживал отношения с его матерью и сестрой. С Ульяной они работали вместе. Вчера все встречались у матери по случаю дня рождения. Ларисе Павловне исполнился шестьдесят один год.

Глеб сам назвал возраст, хотя Белова его не спрашивала.

После ужина он заезжал в студию Вершинина в Речном проезде. Разговаривали о личных делах. Он ушёл примерно без десяти девять. В этот момент Денис был жив, стоял у кухни и искал чистую кружку.

Это было правдой.

Белова попросила точнее объяснить, что он понимает под личными делами. Глеб сказал о долге. Восемьдесят тысяч из двухсот пятидесяти он уже вернул. Остальное обещал отдать к концу ноября.

— Был спор о сроке?

— Разговор. Не спор.

Она посмотрела на его руку. Глеб опустил её под стол, затем вернул: движение показалось ему хуже самой царапины.

— Зацепил о дверь, когда выходил. У него там металлическая планка.

— Кровь была?

— Немного.

— Денис оказывал вам помощь?

— Нет.

Денис предложил салфетку. Глеб сказал, чтобы тот оставил её себе. Он помнил предложение, помнил собственный ответ и не понимал, нужно ли теперь добавлять их в протокол. Это выглядело бы мелочью, за которую он цепляется, чтобы не сказать чего-то большего.

После студии он поехал не домой.

На Сосновой у Жанны не работала кнопка домофона: её давно продавили внутрь панели. Глеб набрал бывшую жену с телефона. Она не открыла сразу. Спросила, что случилось. Он сказал, что был неподалёку.

Он никогда не оказывался у неё случайно. До Сосновой требовалось свернуть с прямой дороги, пересечь трамвайные пути и объехать квартал с односторонним движением. Жанна это знала.

Она пустила его в подъезд. Потом в квартиру. На этом её гостеприимство закончилось.

Глеб провёл там больше часа. Сначала стоял в прихожей, потом сидел на краю обувной тумбы. Они говорили негромко, потому что Даня был в комнате. Разговор получился такой, что на выходе Глеб не смог попасть ключом в автомобильный замок, хотя машину можно было открыть кнопкой.

Он не хотел рассказывать Беловой, что почти просил бывшую жену разрешить ему вернуться.

Но дело было не в этом. Стыд можно было пережить. Если сказать о Жанне, сестра останется одна со своим вечером. С перебинтованной ладонью. С маминой фразой: «Я её такой ещё не видела».

Жанна могла подтвердить только его присутствие.

Он придумал общее.

— Тут всё? — спросил Глеб.

Белова не торопилась отвечать.

— Это ваши показания. Вы подтверждаете, что записано верно?

Глеб взял ручку. Его собственная подпись выглядела на листе неуверенно: первую букву он вывел слишком крупно, потом пришлось сжимать остальные.

Он подписал каждую страницу.

Белова собрала листы, выровняла края о стол и положила сверху паспорт.

— Мне нужно будет ещё кое-что уточнить. Вы не против подождать?

Он сказал, что нет.

В коридоре стояла мать.

Глеб не сразу её узнал. Лариса Павловна сняла пальто, перебросила через локоть, а на плечи накинула его старый тёмный свитер. Он оставил свитер у неё весной, когда помогал менять карниз. Мать обещала зашить маленькую дырку у манжеты и так и не вернула. Теперь из слишком длинного рукава торчали её пальцы с квадратными ногтями.

— Ты почему без куртки сидел? — спросила она.

— В кабинете тепло.

— В коридоре тянет. Я же чувствую.

У неё был пакет. Внутри, сквозь белый пластик, виднелась синяя коробка из-под печенья.

— Я тебе котлеты принесла. Ты утром ничего не ел.

— Мам, здесь не надо.

— Я не предлагаю здесь есть. Заберёшь с собой.

Она держала пакет правой рукой. Левой придерживала пальто, прижимая локоть к боку. Глеб хотел забрать у неё всё сразу, но мать повернулась и села на скамью прежде, чем он успел дотянуться.

— Тебя тоже вызвали?

— Конечно. Мы же все вчера были вместе.

Это слово повисло между ними, и Глеб посмотрел на дверь кабинета.

— Что ты сказала?

— Как было, так и сказала. А что я должна была сказать?

Лариса Павловна подняла глаза. В белках проступали красные сосуды. Утром по телефону она плакала, но теперь лицо было сухим, а вокруг губ образовалась бледная складка. Глебу захотелось отпустить всё, обнять её и увезти домой.

Он не мог представить Дениса лежащим в студии. Вместо этого видел, как тот вчера у матери подхватил падающую свечку двумя пальцами и сразу сунул обожжённые пальцы в рот. Ульяна сказала, что свечку можно было уронить на тарелку. Денис ответил, что теперь будет знать, и рассмеялся.

Смех никак не соединялся с утренним звонком.

— Улю ты видела?

Мать посмотрела в конец коридора.

— Она раньше была.

— Ушла?

— Не знаю. Здесь никто ничего не говорит. Я просила, чтобы вас вместе выслушали. Им так не подходит.

— А зачем вместе?

— Чтобы не переспрашивать одно и то же.

Соседняя дверь открылась. Из неё вышел мужчина с папкой и попросил Ларису Павловну пройти. Мать поднялась, оставила пакет Глебу и попыталась расправить на нём ворот рубашки.

— Не дёргайся, — сказала она. — У тебя загнулось.

Он стоял, пока она поправляла ткань. Потом дверь за ней закрылась.

На синей коробке под пластиком был рождественский олень. Глеб помнил, как Даня в прошлом году отодрал у него один нарисованный рог вместе с верхним слоем картона. Мать заклеила это место прозрачным скотчем. Через скотч по-прежнему проглядывал белый обрыв.

Глеб положил пакет на скамью и достал телефон.

Сообщение Ульяны пришло двадцать минут назад.

«Не уезжай».

Он набрал её. Вызов пошёл, но сестра появилась из-за поворота раньше, чем ответила. Она держала телефон в здоровой руке. На другой, у основания большого пальца, белела повязка. Рукав куртки был застёгнут не до конца.

Ульяна остановилась, увидев коробку с оленем.

— Мама здесь?

— Её позвали.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

Она не ответила. В коридоре было слишком тихо, чтобы начать говорить о важном, и слишком много людей, чтобы помолчать без внимания. Ульяна присела рядом, но оставила между собой и братом пакет.

— Ты что им рассказал? — спросила она.

Глеб почувствовал облегчение. Сам вопрос означал, что она понимает. Что можно не объяснять, почему он сделал это, а сразу перейти к тому, как им теперь быть.

— Что ты была у меня.

Ульяна смотрела на него несколько секунд. Потом прикрыла рот пальцами.

— Во сколько?

— После девяти. До одиннадцати. Я не стал говорить, что ты ночевала.

— Господи.

— Что?

Она наклонилась к нему. От её куртки пахло чужим стиральным порошком — сладко, как в маленьких магазинах, где продавцы раскладывают ароматические пакетики между полотенцами.

— Я сказала, что ты был у меня.

Глеб посмотрел на повязку, на пакет, на дверь, за которой разговаривала мать.

— На Мостовой?

Ульяна кивнула.

Он хотел спросить, зачем она это сделала. Первое слово уже поднялось к горлу. Но сестра тоже открыла рот, и он понял, что она сейчас задаст ему точно такой же вопрос.

Глава 2. Шестьдесят одна свеча

За сутки до допроса Глеб стоял в магазине у открытого холодильника и пытался вспомнить, какое вино пьёт мать.

Белое. В этом он был уверен. Но сухое или полусладкое, он не знал. Мать никогда не покупала себе бутылку; дома появлялись только те, что приносили гости. Она наливала немного в узкий бокал, благодарила и потом доедала торт ложечкой, не допив. Из этого можно было вывести что угодно.

Глеб взял полусухое. На кассе добавил шоколад, хотя шёл на день рождения с тортом. Ему часто казалось, что одного подарка мало, а несколько мелких вещей способны скрыть, что настоящего он не придумал.

Мать хотела новый чайник. Прислала фотографию месяц назад: простой белый, без подсветки. Глеб заказал похожий, но курьер перенёс доставку. Теперь в машине лежали вино, конфеты и конверт с деньгами на чайник, который мать, скорее всего, не купит.

Ульяна открыла раньше, чем он нажал звонок второй раз.

— Ты опять с этим?

Она посмотрела на коробку торта.

— Хороший торт.

— Мама просила без орехов. У Риты зуб.

— Он не весь из орехов.

— Отлично. Рита сможет облизать.

Ульяна отошла от двери. На ней были чёрные брюки и светлая футболка, которую мать называла домашней из-за широкого ворота. На запястье — тонкая резинка для волос. Сестра выглядела так, будто собиралась выйти, но её ненадолго задержали.

В прихожей стояли две плоские коробки. Глеб поставил на них торт.

— Только не туда.

Ульяна подхватила коробку снизу раньше, чем он успел отпустить.

— Там стекло?

— Мои отпечатки.

— А почему здесь?

— Потому что я их здесь поставила.

Глеб снял ботинки. Сестра понесла торт на кухню, и он пошёл за ней, держа пакет так, чтобы не стукнуть бутылкой о косяк.

Мать сидела за столом напротив Дениса. Перед ней стояла маленькая миска с нарезанными яблоками. Денис чистил ещё одно; длинная тонкая полоска кожуры свисала с ножа.

— Ну вот, — сказала мать. — Теперь все.

Она поднялась навстречу сыну. Глеб обнял её и сразу почувствовал под ладонями праздничную блузку, скользкую, незнакомую. Мать купила её давно, но надевала редко. Под воротником торчал белый уголок ярлыка.

— С днём рождения, мам.

— Спасибо. Ты чего столько принёс?

Она приняла пакет, заглянула внутрь, отставила вино ближе к стене и потянулась за тарелками. Денис поцеловал её в щёку ещё раз, будто поздравление Глеба было сигналом для общего повторения.

— Я ей говорю: сегодня не работаем, — сказал он. — Посадил чистить яблоки. Через минуту смотрю — она мне нож отдаёт.

— Ты толще режешь, вкуснее будет.

— Вот. Любую повинность объяснит удовольствием.

Мать засмеялась. Глеб тоже. Ульяна, стоявшая у раковины, ничего не сказала.

Рита пришла с пятого этажа в тапочках и с пирогом, прикрытым полотенцем. Лариса Павловна взяла у неё блюдо, велела сесть и принесла под спину подушку. Рита недавно упала в автобусе и теперь каждый раз, когда садилась, говорила, что ничего страшного, просто неудобно.

За столом теснились так же, как десять лет назад. Глеб всё ещё сидел боком у холодильника и при каждом открывании дверцы подтягивал колени. Денису достался табурет возле окна. Он поставил ножку на сложенную бумажку, проверил, не качается ли, и предложил принести из мастерской нормальный.

— Не надо ничего тащить, — сказала мать. — Этот ещё меня переживёт.

— Мам, ну зачем так?

— А что? Хороший табурет.

Она протянула Глебу салат, минуя Ульяну. Сестра сама дотянулась до блюда.

Первым позвонил Даня. На экране он был виден снизу: подбородок, ноздри и полоса белого потолка. Лариса Павловна несколько раз сказала, что не видит его лица, и стала наклонять свой телефон вместо того, чтобы попросить внука поднять камеру.

— Баб, с днём рождения.

— Спасибо, мой хороший. Ты ел?

— Да.

— Что?

— Еду.

Глеб услышал за кадром Жанну: «Даня, нормально скажи».

Мальчик поставил телефон на кружку. Теперь было видно его целиком, в футболке с расплывшимся после стирок космонавтом. Он держал лист, исписанный цветными фломастерами.

— Я тебе открытку сделал. Только принтер не работает, так что она настоящая.

Рита заохала. Мать придвинула экран почти вплотную к глазам.

— Покажи медленно. Я прочитать не успеваю.

На листе была шестьдесят одна маленькая свечка. Даня объяснил, что сначала рисовал по десять, потом сбился и пересчитал. Одну пришлось дорисовать сбоку. Эта отдельная свечка больше других походила на ракету.

— Она запасная, — сказал Денис. — На следующий год.

— Нет. Их ровно.

— Верю, верю.

Денис поднял обе руки. Глеб взял телефон у матери, чтобы поговорить с сыном, но Даня уже начал рассказывать бабушке про воскресенье: он принесёт открытку сам, если мама отвезёт. Лариса Павловна тут же сказала, что отец заберёт его утром.

Глеб кивнул. Он не знал, может ли в воскресенье: на работе просили выйти вместо заболевшей продавщицы. Но исправлять обещание при всех не стал.

— Я привезу, — сказал он.

На экране появилось плечо Жанны.

— Сначала мы это обсудим. Даня, поздравил? У нас ещё ужин.

Лариса Павловна поблагодарила её за звонок и попросила не кормить мальчика одними макаронами. Жанна пожелала хорошего вечера. Экран потемнел.

— Всё куда-то спешит, — сказала мать, положив телефон. — Праздник ведь.

Глеб отодвинул стакан. Раньше он в такие минуты начинал защищать Жанну, потом жаловался ей, что весь вечер пришлось оправдываться. Теперь защитить означало признаться, что ему до сих пор важно её мнение.

Он предложил разрезать пирог.

Разговор перешёл на Ритин зуб, затем на ремонт лифта. Денис рассказал, как снимал утром рекламу детских сапог и один маленький участник потребовал гонорар деньгами, потому что сапоги у него уже есть. Мать смеялась, вытирая уголки глаз салфеткой. Глеб смотрел на неё и думал, что напрасно торопился: вот ради этого и стоило приехать.

Потом Лариса Павловна спросила у Дениса, где они будут снимать на следующей неделе.

— Я — в студии. Уля, возможно, уже в другом месте.

Ульяна положила вилку.

Денис заметил это и поправился:

— У неё собеседование. Не будем раньше времени.

— Я знаю, — сказала мать.

По лицу было видно, что не знала.

— Нам люди нужны не постоянно. То работа, то ничего, — продолжил Денис. — А там каталог круглый год. Она умеет, пусть попробует.

— Конечно, пусть. Только далеко ездить.

— Не так уж.

— Это вам легко. Я в семь уже на ногах, а она иногда до двух ночи сидит. Когда высыпаться?

— Мам, я сама разберусь.

— Я и говорю: разберись. Кто тебе мешает?

Рита поспешила спросить, будут ли снимать настоящих моделей. Ульяна ответила, что предметы. Денис потянулся за кувшином и задел локтем пустой стакан. Стакан покатился по клеёнке, но не упал.

Глебу вдруг стало досадно на сестру. День рождения у матери был раз в году. Можно было выбрать другое время для этого выражения лица.

— Нормальное дело, — сказал он. — Только сначала узнай, что за контора. А то опять наобещают.

— Опять?

— Ну, ты поняла.

— Нет.

Денис посмотрел на него поверх кувшина.

Глеб откусил пирог. Начинка была горячей, он обжёг нёбо и некоторое время мог ничего не отвечать.

* * *

Свечи на торте оказались короткими. Мать положила их в ящик ещё весной, после другого праздника. Денис поставил шесть, а седьмую воткнул посередине, объявив, что шесть обозначают десятилетия, а седьмая — ещё один год. Рита возразила, что арифметика неправильная, и они начали спорить с серьёзностью людей, которым приятно иметь безопасный повод для спора.

Одна свеча накренилась. Денис поймал её, вскрикнул и сунул пальцы в рот.

— На тарелку можно было, — сказала Ульяна.

— Теперь буду знать.

Он засмеялся первым. Мать дула долго, несколько раз, и последняя свеча упорно загоралась от красного уголька. Глеб накрыл её ложкой.

На фотографию все встали за матерью. Снимала Ульяна, поэтому сама в кадр не попала. Денис предложил поменяться, но она сказала, что снимков достаточно.

Она уехала с ним через десять минут.

— Только бумаги заберу, — объяснила матери. — И штатив.

— Зачем ночью? Завтра нельзя?

— Ещё половина восьмого.

— Хорошо, Уля. Я просто спросила.

Денис задержался в дверях. Подержал взгляд на Глебе и кивнул в сторону коридора.

Там, возле коробок с отпечатками, он заговорил тише:

— Ты мне до понедельника позвони. Договоримся по остатку.

— Мы уже договорились.

— Про ноябрь ты сам написал. Я ничего не подтвердил.

— Здесь обязательно?

— Я тебя месяц поймать не могу.

Глеб услышал, как на кухне мать спросила Риту, завернуть ли ей пирог. Рита отвечала так громко, будто обеспечивала им защиту от чужих ушей.

— Заеду, — сказал он.

— Сегодня я до десяти буду. Если хочешь.

Это «если хочешь» рассердило его сильнее требования. Как будто выбор по-прежнему оставался за ним.

После ухода гостей Глеб помог матери сложить стулья. Рита осталась мыть посуду, хотя Лариса Павловна трижды велела ей идти домой. На третий раз мать сама вложила ей в руку губку.

— Ты с Улей поговори, — сказала она сыну, когда Рита включила воду. — Только спокойно. Она тебя слушает.

— О чём?

— О том, что нельзя всё разом бросать. Работа, дом. Денис ей наговорит, а разбираться потом кто?

— Она съезжает?

Мать поправила на столе клеёнку.

— Это ты у неё спроси.

Глеб взял куртку. На лестнице написал сестре, что сначала надо думать, а потом делать глупости. Ответ пришёл почти сразу: «Ты даже не спросил». Он хотел объяснить, что имеет в виду работу, а не её жизнь целиком, но это было бы неправдой. Он имел в виду всё.

* * *

У входа в бывшую типографию пахло мокрым картоном. В здании помещались шинный склад, студия и контора с золотой надписью, половина букв которой не горела. Глеб поднялся по знакомой лестнице. Денис открыл ему раньше, чем он дошёл до площадки: услышал шаги.

— Проходи. Ули нет уже.

— Я к тебе.

В студии горел рабочий свет — резкий, без тёплых ламп, при которых Денис обычно принимал клиентов. Белый фон был скручен наполовину. Возле кухонного угла стояли совок и щётка. На стене над плинтусом виднелся влажный след.

— Что тут?

— Убирал.

Денис поставил щётку за дверцу шкафчика. На столе лежали два пластыря в разорванных упаковках. Один он выбросил, другой смахнул туда же ладонью.

Глеб не спросил. Он уже приготовился к разговору о деньгах и не хотел уступать начало.

— Я верну. Но до ноября никак.

— Мне за аренду платить сейчас.

— У тебя бизнес идёт.

— У меня бизнес, Глеб. Именно поэтому.

Денис налил воду в чайник. Рядом с ним стояла тяжёлая прозрачная ваза с засохшими стеблями. Глеб подумал, что фотографии у Дениса получаются чище, чем место, в котором он их делает.

Он начал перечислять: аренда торгового места, закупка, тот поставщик, который исчез. Всё это Денис уже слышал. Два года назад Глеб ушёл из мебельного салона и решил сам продавать кухонные фасады. Через восемь месяцев вернулся на похожую работу, только в другой салон и с долгами. Денис дал ему деньги в тот момент, когда Глеб ещё называл происходящее временными трудностями.

— Я тебе не про причины, — сказал Денис. — Я про дату.

Глеб вытащил телефон, открыл банковское приложение и показал остаток. Делать этого не следовало. Чужой взгляд на маленькую сумму унижал сильнее, чем отказ.

— Видишь?

— Вижу. Мне не надо смотреть.

— А что тебе надо?

— Чтобы ты отвечал, когда я звоню.

Они помолчали. За стеной заскрежетала металлическая тележка: кто-то двигал её по двору.

Потом Глеб спросил про Ульяну.

Денис сразу убрал чашку от края стола. Не испуганно — осторожно, будто в тесной комнате стало больше людей.

— Сам с ней поговори.

— Она мать бросит, ты это понимаешь?

— Твоя мать ходит на работу за справками для бывших коллег быстрее, чем я по утрам в магазин. Почему ей нельзя жить одной?

— Ты не знаешь.

— Чего?

— Всего.

Денис потёр обожжённые за ужином пальцы.

— Тогда объясни мне это всё.

Глеб не смог. Мать не была беспомощной. Врач не запрещал ей оставаться дома. Деньги у неё были скромные, но уход Ульяны ничего в этом не менял: сестра и сейчас покупала продукты чаще, чем платила какую-то условную плату за комнату. Объяснение состояло из множества вечеров, когда мать ждала их, грела ужин, сидела с Даней, давала ему деньги из своей пенсии и говорила, что ей ничего не надо.

Все эти вечера нельзя было сложить в один убедительный довод.

— Не лезь к нам, — сказал он.

— Я ей работу нашёл. И знакомой позвонил насчёт квартиры. Это не называется лезть.

— Тебя просили?

— Да, Глеб. Представь.

Он сказал это устало, но Глеб услышал насмешку.

У двери он обернулся. Хотел сказать что-нибудь такое, после чего Денис сам почувствует себя должником. Рука соскользнула с ручки; костяшки зацепились за край металлической планки. На коже проступили две короткие полоски крови.