Тот, кто дочитает мир

Глава 1. Работа на бумаге

К шести вечера Вадим убрал из чужой любовной сцены третий дождь. Первый ещё был нужен: из-за него женщина задержалась в дверях. Второй можно было оставить в волосах мужчины. Третий шёл уже внутри обоих, и тут даже семнадцать лет редакторской работы не подсказывали, кого следовало сушить первым.

Он выделил предложение, нажал клавишу и откинулся на спинку стула.

За окном дождя не было. Женщина на противоположной стороне улицы поднимала упавший самокат; ребёнок рядом с ней продолжал держать ладони так, будто руль ещё находился в них. Над дорогой зажглись фонари. Вадим посмотрел на свою кружку, вспомнил, что уже дважды доливал в старый чай кипяток, и всё-таки потянулся к чайнику.

Телефон, лежавший на распечатке, завибрировал. Надежда.

— Ты открыл шестнадцатую?

— Я сейчас в четырнадцатой.

— Открой шестнадцатую.

Он убрал окно мессенджера и прокрутил текст до нужного заголовка. Шестнадцатая глава начиналась словами: «Прошло три года».

— Всё ещё живы, — сказал Вадим. — Это уже хорошо.

— Прочти второй абзац.

Он прочёл. Женщина вернулась к мужу. Они сидели на веранде и смотрели, как дочь учится ездить на велосипеде.

— Велосипед у нас был, — заметил он. — Только у брата.

— Мужа похоронили в одиннадцатой.

Вадим открыл поиск. В одиннадцатой действительно шли похороны. Он читал их утром, помнил белый воротничок на слишком широком пиджаке и чужую руку, которая всё время попадала в поле зрения вдовы. Тогда он даже написал на полях: «Хорошо, оставить».

— Может быть, здесь другой муж?

— Тот же. С тем же именем. Автор прислал две разные редакции. Сказал, что во второй передумал его убивать. Первую половину файла заменил, вторую забыл. Ты, пожалуйста, больше ничего не сглаживай. Мне нужен список расхождений, а не новая семейная жизнь для покойника.

— Я никого пока не воскресил.

— Очень прошу, Вадик, продержись до завтра.

Он рассмеялся, и Надежда на другом конце тоже коротко фыркнула. После этого оба помолчали. Вадим провёл пальцем по ободку кружки и спросил, давно ли она дома.

— Я ещё в издательстве. Жду таблицу.

Таблицу обещал он.

— Я думал, тебе к девяти.

— Мне к девяти отправлять. Я бы хотела посмотреть на неё до отправки.

— Через двадцать минут.

— Через двадцать минут я уйду. Если раньше — буду благодарна.

Она положила трубку без привычного «пока». Вадим закрыл чужой роман, открыл таблицу и переставил кружку на подоконник, чтобы не тянуться к ней каждые полминуты. Нужны были всего четыре строки: фамилии, объёмы, сроки. Он долго не заполнял последнюю, потому что рядом со своей фамилией пришлось бы написать «понедельник», а затем объяснять, почему обещанная пятница перестала быть пятницей.

В домофон позвонили, когда оставалось отправить файл.

— Доставка Карташову.

— От кого?

— Здесь Туманов указан. Откроете?

Вадим нажал кнопку и вернулся к компьютеру. В письме Надежде он написал, что по последней позиции есть небольшое смещение. Стер слово «небольшое», вписал новый срок и отправил. Пока курьер поднимался, удалось вымыть кружку, убрать со стула рубашку и вспомнить, когда именно Роман обещал прислать работу.

Вчера. Или во вторник.

У двери стоял молодой человек в тонкой куртке, с покрасневшими от холода кистями. Плоский свёрток он держал под мышкой, а в другой руке — телефон с открытым бланком.

— Последние четыре цифры.

Вадим нашёл сообщение и назвал код. Курьер передал ему свёрток, потёр ладони и посмотрел на обувную полку.

— У вас лифт так всегда делает?

— Как?

— Сначала приезжает, потом думает, открываться или нет.

— Иногда он думает и внутри.

Парень не улыбнулся. Обернулся к лестнице.

— Пойду пешком.

— Это только звук такой. Его летом смотрели.

Но курьер уже спускался, и Вадим услышал, как на следующей площадке быстро застучали каблуки его ботинок.

Свёрток оказался тяжелее, чем выглядел. Не пачка офисных листов: внутри угадывался жёсткий прямоугольник. Серая обёрточная бумага была стянута двумя полосами прозрачной ленты. На верхней стороне напечатали только адрес и фамилию, а в левом углу от руки поставили цифру один.

Он отнёс свёрток к столу и позвонил Туманову.

Роман ответил не сразу. На заднем плане гремела посуда.

— Получил?

— Только что. Тут книга?

— Почти.

— Рома, я просил файл. На бумаге это другой срок.

— Сначала открой. Я же не говорю: завтра сдай.

Вадим подцепил ленту ножницами. Роман подождал, а затем спросил, можно ли сейчас разговаривать. Странный вопрос после того, как разговор уже начался. Вадим включил громкую связь и положил телефон подальше от ножниц.

— Можно. Что именно нужно?

— Первое впечатление. Есть ли там вообще связный текст. Что с языком. Не собирай редакторское заключение на сорок страниц, я тебя знаю. Посмотри начало, середину, конец. Дальше решим.

— Кто автор?

— Обсуждаем с владельцем. Пока имя не для публикации.

Вадим разрезал вторую полосу. Из бумаги вышел тёмно-зелёный переплёт без надписи. По ткани, если наклонить её к лампе, шли светлые потёртые полосы. Уголки были сбиты, однако не так, как у книг, много раз стоявших на полке: больше потёрлась середина передней крышки, словно по ней часто проводили ладонью.

— Насколько старое?

— С этим разбираются отдельно. От тебя сейчас текст.

— По рукописи я могу примерно сказать время написания, если это не стилизация. По бумаге — нет.

— Я и не прошу по бумаге.

На секунду отодвинув телефон, Роман кому-то ответил. Вадим услышал «восемь, без упаковки» и представил его у магазинного прилавка. Роман умел обсуждать редкую книгу, спорить о доставке и выбирать еду так, что ни один из собеседников не чувствовал себя совсем отложенным. Вадим обычно замечал только потом, что половину разговора соглашался с тем, чего не успел понять.

— За первые замечания пятнадцать, — продолжил Туманов. — Если возьмёшься за редактуру, договоримся отдельно. Всё письменно пришлю. Есть мелкая особенность: не делай пока надписей на оригинале.

— Я и на чужих квитанциях не пишу.

— Это хорошо. Тогда посмотрим до субботы?

— Только первичное чтение. И если объём не больше того, о котором говорили.

— Договорились.

После звонка Вадим ещё несколько секунд смотрел на погасший экран. Пятнадцать тысяч за первые замечания были кстати. Это немного портило ясность, с которой ему следовало сказать: у меня нет времени. Он отвёл себе час. Потом ужин и книга с неудачно воскресшим мужем.

У тёмного тома не было издательского титула. За чистым первым листом шёл другой, с единственной строкой посередине:

«Тот, кто дочитает мир».

Ни имени, ни города, ни года. Внизу справа карандашом стояла ещё одна единица, меньше той, что была на обёртке. Вадим провёл пальцем рядом с ней, не касаясь грифельного следа, и перевернул страницу.

Текст набрали достаточно крупно, с широкими полями. Буквы были чёрными, ровными; лишь в отдельных строках оттенок уходил в серый. Печатали, по-видимому, с какого-то неидеального оригинала. Номера страниц начинались сразу с единицы.

«В пятницу утром Вадим Карташов заметит, что один из зубцов на его расчёске сломан».

Он не сразу поднял голову. Сначала дочитал предложение, которым открывался второй абзац.

«Он выбросит маленький чёрный обломок из раковины и подумает о покупке новой, хотя в тумбочке уже лежит другая, купленная в июне».

Вадим перевёл взгляд на телефон. Проверил дату на экране: четверг, шестнадцатое октября. Затем снова посмотрел на своё имя.

Оно было написано правильно. Даже отчество, появившееся ниже, тоже принадлежало ему: Вадим Сергеевич.

Он откинулся на спинку стула, и та издала свой обычный жалобный звук.

Роман.

Другого объяснения не возникло. У Туманова бывали проекты, которые он называл «предметами с историей». Однажды это была шкатулка, куда вложили письма вымышленной певицы; однажды — альбом с нарочно состаренными снимками спектакля, которого никто не ставил. Роман не выдавал вещи за подлинный антиквариат, но любил, чтобы покупатель сам на несколько минут принял их за настоящее. Вадим правил для альбома короткие подписи. Тогда ему не понравилось, что узнавать о выдумке полагалось на последней странице.

Он прочёл ещё полторы страницы.

Там описывалась его кухня. Правое окно, подоконник с круглым следом от цветочного горшка, узкий стол, стул, на который он складывал бумаги и с которого приходилось их снимать перед едой. Роман бывал в квартире. Давно, но бывал. Об этом не стоило забывать.

И о расчёске тот мог узнать. Как-нибудь.

Вадим встал и прошёл в ванную. Дешёвая чёрная расчёска лежала на полочке под зеркалом. Все зубцы были целы. Он сосчитал их не до конца, а только провёл большим пальцем от одного края к другому. Обломка в раковине не было. В нижнем ящике нашлась новая, в прозрачном чехле. Когда он её купил, Вадим не помнил.

Возвращаясь к столу, он остановился посреди кухни. Получалось, что пять минут назад человек принял незнакомую книгу, увидел в ней собственное имя — и немедленно пошёл выполнять поручение её автора. Даже если это было поручение осмотреть расчёску.

Он позвонил Роману снова.

На этот раз Туманов ответил почти сразу.

— Ну?

— Это что за штука?

— Что именно?

— Не надо. Ты попросил посмотреть рукопись. Обычную рукопись. Там моё имя.

Посуда на другом конце уже не гремела. Был слышен ровный отдалённый шум, как в движущейся машине.

— Полное?

— С адресом. С моей ванной. Со всем, что тебе вздумалось туда сунуть.

— Вадим, я её не писал.

— Хорошо. Кто написал?

— Давай я проверю. Ты до какого места дошёл?

Вадим посмотрел на номер страницы.

— До третьей. Ты хоть предупреждай, если я должен участвовать в твоих штуках.

— Ты не должен ни в чём участвовать. Отложи пока.

— Совсем?

— Я выясню у человека и перезвоню.

— Сегодня.

— Постараюсь сегодня.

Теперь Вадим сам первым закончил разговор. Книга лежала раскрытой, и потому, выключив телефон, он снова увидел своё имя. Словно человек, с которым только что поссорились, оставался сидеть напротив.

Он закрыл переплёт. Подвинул его к краю стола и открыл холодильник.

Ужин состоял из риса, который следовало съесть ещё вчера, и двух яиц. Вадим переложил рис на сковородку, налил немного воды, поставил на плиту. Когда вода зашипела, от Надежды пришло сообщение: «Таблица нормальная. Спасибо, что написал реальный срок».

Он набрал: «Тебе когда-нибудь заказывали текст о тебе самой?»

Потом стёр. Надежда шла домой, и ему уже приходилось сегодня заставлять её ждать.

Пока жарились яйца, он вынул из ящика новую расчёску. Снял прозрачный чехол и положил её в ванной вместо старой. Старую понёс в кухню, чтобы убрать в коробку с мелочами, но у плиты зашипело масло. Он сунул расчёску в левый карман, перехватил ручку сковородки через полотенце и уменьшил огонь. Во всяком случае, завтра утром пользоваться старой уже не придётся.

От этого стало легче, хотя Вадим постарался не задерживаться на причине облегчения.

За едой он смотрел короткое видео про человека, который сделал в сарае лодку, а потом не смог вынести её через дверь. Человек добродушно объяснял, почему нельзя было заранее измерить проём: сарай строил другой. Вадим засмеялся с полным ртом, поперхнулся рисом и отложил телефон.

Тёмная книга лежала рядом с локтем.

В конце концов он убрал тарелку, протёр стол и вернул переплёт под лампу. Открыть конец Роман предложил сам. В конце подобных затей обычно находилось объяснение, достаточное хотя бы для того, чтобы перестать чувствовать себя дураком в собственной кухне.

Вадим взял сразу толстую часть блока и перевернул.

Последние несколько листов были чистыми. Он прошёл назад, пропуская пустоту. На странице сто девяносто один нашёл текст.

Здесь уже не описывали его квартиру. Действие происходило в каком-то рабочем помещении: низкий свет над столом, окно во двор, у стены открытые полки. Женщина стояла у двери, прижимая ладонь к животу. Её звали Лидия Веденеева. Вадим попробовал вспомнить это имя и не смог.

Он начал читать с верхней строки, но вскоре перескочил ниже, потому что увидел свою фамилию.

«Карташов положил нож на стол, рядом с полоской белой ткани. Лидия опустилась на колени, ещё не веря, что он больше не подойдёт. Она хотела спросить, зачем он вернулся, но сумела произнести только его имя. Когда Вадим наконец достал телефон, она была уже мертва».

Вадим убрал руку с края листа.

Он прочёл весь абзац ещё раз. Нож. Полоска ткани. Женщина, которую он не знал. Никакого «показалось», никакого чужого сна. Ровный рассказ о действиях, завершённых к тому моменту, когда о них начинают рассказывать.

Под текстом оставалось свободное место. В самом низу стояла дата: восемнадцатое октября.

Послезавтра.

Вадим почувствовал, что на кухне жарко. Он встал, открыл окно, однако к столу не вернулся. Снаружи доносился разговор двух мужчин, остановившихся под фонарём. Один никак не мог найти нужное сообщение, другой повторял, что торопиться некуда. В открытое окно вошёл холодный воздух.

Он взял телефон и сфотографировал страницу. Потом — предыдущую, титул и первые три. Проверил снимки. Буквы читались, его пальцы в кадр не попали. Вадим отправил Роману последнюю страницу и написал: «Объясни сейчас. Это уже не смешно».

Сначала рядом с сообщением была одна отметка, потом две. Роман ничего не ответил.

Вадим поставил телефон на зарядку. Вернулся в ванную, открыл холодную воду и подержал под ней кисти. Когда он нагнулся, в левом кармане брюк что-то хрустнуло.

Выпрямившись, он вспомнил про старую расчёску.

Вадим вытащил её вместе с маленьким чёрным обломком. Несколько секунд он просто смотрел на свою ладонь. В кармане также нашлись чек из продуктового и ключ от почтового ящика. Расчёска была тёплой от тела.

Он сам убрал её с полки. Сам засунул рядом с ключом. Ничего удивительного не произошло, кроме того, что теперь ему хотелось найти причину, по которой простой кусочек пластика не следовало считать совпадением.

Вадим попробовал приложить зубец к неровному белёсому месту. Подошёл. Ключ, должно быть, упёрся между зубцами, когда он нагнулся. Заметить поломку завтра утром он уже не мог — заметил сегодня.

Он вернулся на кухню с расчёской и обломком в ладони. Телефон зазвонил так внезапно, что Вадим уронил обломок.

Роман.

— Наконец-то. Ты получил фотографию?

— Получил. Послушай, не трогай больше текст.

— Я его не трогал.

— Не делай помет. Не вычёркивай. Завтра утром я заберу.

— А сегодня ты можешь объяснить?

Роман молчал. Вадим слышал его дыхание и далёкий металлический стук.

— Человек, которому она раньше принадлежала, умер, — сказал Туманов. — Я разбираюсь, что там было. Лучше сейчас не по телефону.

— У меня тут написано, что я послезавтра убью женщину. Мне вполне подходит по телефону.

— Ты эту женщину знаешь?

— Нет.

— Тогда тем более. Никуда не ходи по адресам из текста. Никому ничего не обещай. Я приеду утром.

— В девять.

— В десять. Раньше не успею.

Вадим хотел спросить ещё что-то, но Роман произнёс «до завтра» и закончил разговор.

Сломанный зубец лежал у ножки стола. Вадим нагнулся за ним, положил рядом с расчёской и вдруг рассердился так сильно, что перестал мёрзнуть. Чужая штука вторглась в его вечер, заставила всматриваться в копеечную расчёску, выдумывать объяснения и назначать встречу, как будто это он должен был кому-то объясняться.

Он открыл книгу на первой странице.

«В пятницу утром Вадим Карташов заметит…»

Четверг ещё не закончился. Как бы ни сломалась расчёска, здесь было написано неправильно.

Он потянулся к карандашу и остановился, услышав в голове Романово «не делай помет».

Вместо карандаша взял чистый лист. Написал на нём дату и время. Ниже: «Расчёска сломалась сегодня вечером. Не утром. Лежит на столе».

Затем поставил рядом кружку, чтобы при новом снимке в кадр попали и записка, и предмет. Фотографию он никому не отправил.

От самой необходимости всё это делать его снова охватила злость, но теперь нашлось простое занятие. Вадим вынул из шкафа прозрачный пищевой контейнер, положил в него расчёску и обломок, защёлкнул крышку. Установил на подоконнике, где они были видны от стола.

Только после этого он сел и набрал в поиске имя Лидии Веденеевой.

Глава 2. Чистые руки

Лидия услышала, что Матвей пришёл, по тому, как он закрыл дверь. В детстве он хлопал ею, когда сердился. Теперь научился придерживать ручку, и эта аккуратность предупреждала гораздо надёжнее хлопка.

Она не подняла головы. Под тонким листом лежал оторванный край карты; один конец уже лёг как нужно, другой чуть уходил вверх. Если сейчас отпустить, придётся снова ловить совмещение.

— На кухне суп, — сказала она.

— Я ел.

— Тогда там всё равно суп.

Матвей остановился в дверях мастерской. Лидия видела его кроссовки, край широких брюк и ремень сумки, который он переставлял с одного плеча на другое. В школу с этой сумкой он не ходил.

— Ты мне написала, что перезвонишь.

— Да. Прости. Я помню.

— Это было два часа назад.

Она закрепила край и только тогда посмотрела на сына. На носу у него осталась красная полоса от очков, хотя сами очки он держал в руке. За последнюю зиму лицо вытянулось, и Лидия всё ещё иногда удивлялась человеку, которого выпускала из дома утром. Казалось, он успевал вырасти ещё немного, пока спускался по лестнице.

— Что у тебя?

— Меня взяли.

Лидия молчала, перебирая варианты. Он понял и сразу помрачнел.

— На площадку. Звук. Я говорил.

— Ты говорил, что сходишь посмотришь.

— Я сходил. Посмотрел. Меня взяли на субботу.

— Что делать?

— Помогать.

— Матвей, помогать можно таскать стойки, а можно одному сидеть за пультом перед полным залом. Что именно?

Он скинул сумку на пол и прислонился к косяку.

— Раскладывать кабели. Собирать потом. Я не буду один за пультом, они тоже не дураки.

— Я не говорила, что они дураки.

— Ты так спросила.

Лидия сняла очки и протёрла стёкла краем чистой салфетки. Если ответить сейчас, получится, что они уже ссорятся. Матвей ждал именно этого — с тем упрямым терпением, которое унаследовал от неё, хотя она охотнее находила его в Юрии.

— Кто отвечает за тебя там?

— Человек, к которому я ходил.

— Имя у человека есть?

— Денис. Ты хочешь позвонить ему и всё отменить?

— Я хочу знать, куда ты идёшь в субботу. У меня из сведений пока кабели и Денис.

Он достал телефон. Протянул ей, но не выпустил из руки, пока Лидия не взялась за корпус.

В переписке всё выглядело гораздо спокойнее их разговора. Название небольшого концертного пространства, время, список того, что принести. Закрытая обувь. Смена футболки. Вода. В самом конце — просьба заранее сказать, если не получится. Денис не обещал сделать Матвея звукорежиссёром за один вечер.

— До одиннадцати? — спросила она.

— Это уже со сборкой.

— А домой как?

— Папа заберёт.

Лидия вернула телефон.

— Ты с ним уже договорился?

— Да.

— Хорошо.

Матвей не двинулся. Он ожидал, что после «хорошо» последует то, ради чего она до сих пор не запрещала.

— Скинь мне адрес и номер Дениса. И папе. Сегодня, пожалуйста.

— Всё?

— Ещё поешь. Но это отдельно от трудоустройства.

Он подхватил сумку, и Лидия снова надела очки. Уже из коридора Матвей спросил:

— Ты правда не против?

— Мне не нравится, что я узнаю последней. Против работы я ничего не имею.

— Ты не последняя. Бабушка ещё не знает.

— Вот и скажешь ей сам, что теперь ночами таскаешь провода.

— Кабели.

— Начинается, — сказала Лидия.

Он засмеялся. На кухне открылся холодильник, звякнула крышка кастрюли. Суп всё-таки пригодился.

Лидия посмотрела на карту. Подклеенный край остался там, где следовало. Она накрыла участок подготовленным материалом и вернулась к записи о работе: что сделано, на каком листе, какие повреждения обнаружились рядом. Заказчица просила не торопиться с самым трудным разворотом, но закончить в срок. Лидии нравилось это сочетание до тех пор, пока она не посмотрела на календарь.

Шестнадцатое октября. Четверг. Передать атлас надо было двадцать девятого, в среду.

На следующий год Алла обсуждала с ней ещё четыре вещи из собрания. Пока только обсуждала, однако это была уже работа, которую можно было вписать в собственное будущее карандашом: заменить лампу, заказать хороший шкаф, перестать раскладывать большие листы так, чтобы перед каждым ужином освобождать половину дома.

Лидия развернула телефон экраном к себе. От Аллы пришёл ответ на утреннюю фотографию: «Красиво получается. На выставке дадим отдельный свет».

Она набрала: «Не слишком сильный» — и добавила, что пришлёт рекомендации. Потом стёрла восклицательный знак. Заказчица не заслуживала окрика за доброе сообщение.

Домофон зазвонил, когда Лидия убирала со стола инструменты, которые сегодня больше не требовались.

— Матвей, откроешь? Это, наверное, ко мне.

Сын отозвался с набитым ртом. Она услышала обрывки разговора: фамилия, доставка, этаж. Через несколько минут он внёс в мастерскую прямоугольный свёрток.

— Подписал?

— Там код. Я у тебя с экрана прочитал.

Лидия взяла телефон. Код доставки действительно высветился поверх её открытой переписки с Аллой.

— В следующий раз спроси сначала.

— Ты же сказала открыть.

— Дверь. Это разные вещи.

Он пожал плечами, положил свёрток на свободный табурет и ушёл. Она уже хотела позвать его обратно, чтобы не оставлять после разрешения на субботу такую мелкую ссору, но из кухни донеслось негромкое пение. Он не считал, что они поссорились.

На обёртке была её фамилия. Отправитель — Роман Туманов, в левом углу карандашная двойка. Лидия знала Романа лет пять. Он приносил книги, иногда хорошие, иногда только старые, и всегда начинал с вопроса, можно ли что-нибудь сделать. Как будто она однажды могла сказать: нет, Рома, на этот раз мир окончательно испорчен.

Вчера он прислал снимки переплёта. Просил осмотреть, назвать повреждения и решить, стоит ли вообще приниматься за работу. Содержимое, по его словам, оценивали отдельно. Лидия согласилась на осмотр и предупредила, что до конца месяца занята. Роман ответил, что срочно нужна только ясность. Ясность обычно требовалась ему раньше, чем он успевал сформулировать вопрос.

Она освободила место, убрала атлас подальше и сняла обёртку.

Переплёт был серый, с голубоватым оттенком. На снимке ткань казалась почти новой; здесь были видны затёртые углы и тёмная полоса у корешка. Лидия поднесла книгу ближе к лампе, не раскрывая. У нижнего края задней крышки нитка ткани вытянулась петелькой. Она удержалась от желания сразу её убрать.

Сначала сняла общий вид. Потом — корешок, обрезы, оба повреждённых угла. Положила рядом линейку, повторила снимок. Когда работаешь дома, легко решить, что всё и так запомнишь. Особенно легко — к вечеру не вспомнить, была ли царапина уже при доставке.