Трое признались

Глава 1. После первого звонка

Человек с повинной пришёл, пока в автосервисе ещё искали пропавший ботинок.

Туманов узнал о нём по телефону. Дежурный сказал, что мужчина называет себя убийцей Муромцева, документы принёс, уходить не собирается. На вопрос, не выпил ли, обиделся. Сидит возле окна и поправляет на коленях шапку.

Михаил посмотрел через стеклянную перегородку в рабочий бокс. Там было светло, как в магазине после закрытия: вещи ещё предлагали себя людям, которым больше ничего не требовалось. На стеллаже стояли канистры, на стене висел календарь с чужим автомобилем. Подъёмник занимала серая машина без переднего колеса. Павел Муромцев лежал у длинного верстака; его левую ногу прикрыли, правая оставалась в носке.

— Что рассказал? — спросил Михаил.

— Что ударил возле ворот. Потом затащил внутрь.

— На вопросы пока подробно не расспрашивайте. Оформляйте сообщение, объясните права. С защитой тоже разберёмся сразу.

Сотрудник в трубке ответил уже другим, рабочим голосом. Михаил убрал телефон и попросил оперативника выйти на минуту.

Капитан Еремеев появился из-за стеллажа, держа в руках только блокнот. На правом рукаве его куртки прилип белый пух; он заметил взгляд Туманова, посмотрел на плечо и оставил пух на месте.

— Сам пришёл, — сказал Михаил. — Говорит, у ворот ударил. Фамилия Лисов. Валентин Иванович.

— В списках есть?

— Сейчас сверим.

За воротами ворочалась субботняя Калуга. По проезжей части шли машины, у соседнего склада работник скреб лопатой мокрый песок. Никакого снега ещё не было, но ночь выстудила воду в выбоинах, и от шагов ломалась тонкая корка. Михаил приехал сюда после девяти вечера; теперь утренний свет делал место менее страшным и гораздо более неопрятным. Чужая смерть успела обзавестись окурками у ограждения, примятыми стаканами и людьми, которые спрашивали, скоро ли можно забрать машину.

Еремеев нашёл фамилию в телефоне.

— Дочь — Нина Лисова. Работает здесь. Она вызвала помощь.

Михаил вспомнил девушку у ворот. Она стояла в расстёгнутой куртке, хотя женщина из скорой велела застегнуться. Её уже отпустили после необходимых действий, договорившись продолжить разговор днём. Лисова называла себя снабженцем, потом поправилась: снабжение, записи клиентов и иногда всё остальное.

— Что она сказала про отца?

— Вчера? Что живёт с ним. Он бывший водитель автобуса. На пенсии, иногда подрабатывает. Больше пока ничего.

Михаил посмотрел на часы. Восемь семнадцать. Человек с повинной успел одеться, взять паспорт и доехать к дежурному, а дочь либо знала об этом, либо сейчас просыпалась в квартире, где его уже не было.

— С Ниной свяжись отдельно, — сказал он. — Узнай, где она, и договорись о времени. Про отца пока не передавай ей его рассказ. И его о дочери не спрашивайте за меня.

Еремеев кивнул. Он не любил, когда ему перечисляли очевидное, но за ночь Михаил уже дважды слышал, как очевидное превращалось в пропущенное.

В боксе специалист о чём-то спросил фотографа. Они подождали, пока тот закончит, затем передвинули лампу. С пола поднялся свет, скользнул по нижней полке верстака, по заляпанному колесу, оставленному у стены. Лежавший на полу человек на секунду оказался целиком в чужой рабочей тени.

— Ботинок? — спросил Михаил, вернувшись.

— За колесом, — ответил криминалист. — Ещё не трогали. Правый.

Он показал, откуда предмет стал виден после перемены света. Михаил подошёл настолько, насколько было нужно, и остановился за обозначенной границей.

Между стеной и колесом чернел мужской полуботинок. Носком к стене, подошвой немного наружу. До него тянулось пространство, в котором вчера все старались ничего не задеть. В первый час его не обнаружили.

— Зафиксируйте положение. Потом отдельно сопоставим с тем, что перемещали медики и кто ещё подходил.

Под затылком Муромцева виднелась тёмная красная ткань. Не тряпка из груды у стеллажа: край был подшит, с одной стороны торчали несколько длинных нитей. Лисова сказала ночью, что сунула ему под голову свой шарф. Не знала, правильно ли. Пыталась говорить быстро, потом переставала отвечать посреди предложения и смотрела на руки.

На каждого девушка смотрела так, словно он сейчас произнесёт слово, после которого её больше не выпустят за ворота.

Михаил закончил то, что нельзя было оставить, передал ближайшие действия коллегам. Перед выходом ещё раз прошёл глазами помещение, стараясь удержать расстояния, которых потом не будет в кабинете. От верстака до двери. От двери до низкого стола в углу. От стены, за которой находилась приёмная, до машины на подъёмнике.

У ворот его остановила женщина в светлом пальто. Она не лезла под ленту и не пыталась показать удостоверение. Просто встала так, что обойти её, не заговорив, было бы намеренной грубостью.

— Людмила Муромцева, — сказала она. — Мне вчера сказали, вы здесь старший.

Михаил представился.

— Я уже дала телефон. И ключи от дома, которые просили. Мне теперь куда?

Он объяснил, где и когда они смогут подробно поговорить. Вдова слушала, плотно сцепив пальцы на ручке сумки. Левый ноготь сломался почти до мяса. Она заметила, что Михаил смотрит на руки, и спрятала их в карманы.

— Мне звонят, спрашивают, работает ли сервис. Вы можете кому-нибудь сказать, что он не работает?

— Сотрудники здесь есть?

— Есть. Они мне и звонят. Каждый спрашивает у меня.

Её голос не дрожал. Дрожала нижняя губа, когда она замолкала, и Михаил старался не выдерживать паузу дольше нужного.

— Я попрошу организовать связь с клиентами по этому вопросу. Не все автомобили сейчас можно будет выдать. С вами отдельно согласуют, что разрешено.

— Он вчера сказал, будет к восьми. Я ему суп оставила на плите. Не включённой, конечно. Просто на плите.

Она посмотрела в сторону бокса, затем обратно на Михаила.

— Мне надо идти выключать холодильник здесь? Продукты пропадут.

Он не сразу понял, что речь о маленьком холодильнике в комнате отдыха. Пообещал передать сотрудникам, чтобы согласовали доступ и разобрались с продуктами. Людмила дважды кивнула, словно именно это было главной причиной её приезда.

Когда Михаил сел в машину, телефон снова зазвонил. Дежурный сообщил, что Лисов согласился дождаться защитника. Его письменное сообщение зарегистрировано.

— Он ещё просит позвонить начальнику парка. Там на сегодня договаривался, что подменит человека. Говорит, тот будет стоять на морозе.

— Пусть сообщит, что не выйдет. Помогите ему связаться.

Михаил закончил разговор и позвонил Зое.

Дома в это утро собирались разбирать комнату сына. Не выбрасывать вещи: Арсений наконец снял постоянное жильё и попросил отправить часть книг. Зоя уже неделю складывала их на полу по какому-то своему правилу, и Михаил должен был только приносить коробки и не пытаться читать всё заново.

— Я сегодня позже, — сказал он.

— Я догадалась.

В трубке что-то скребло, потом глухо упало.

— Что это?

— Его атлас. Жив. Пол тоже. Ты ел?

— Ещё нет.

— Поешь где-нибудь. Я до трёх закончу и поеду смотреть помещение.

Михаил помнил, что она собиралась: небольшая комната для швейных заказов рядом с её нынешней работой. Дома всем мешали машинка, рулоны и клиентки, которые «только на минутку». Он считал, что после отъезда сына хватит освободившейся комнаты. Зоя хотела выходить на свою работу из дома, и это оказалось другим желанием.

— Ты без меня?

— Я же сама его снимаю. Ты, если успеешь, подъедешь.

— Успею — подъеду.

Она попросила не обещать хозяйке от её имени ничего, если вдруг позвонит раньше. Михаил сказал, что не собирался, и услышал короткий смешок.

— Хорошо. Тогда до вечера.

Он убрал телефон. У соседнего склада работник закончил с лопатой, отнёс её к стене и стал отогревать пальцы дыханием. Михаил достал из бардачка вчерашнее печенье. Одно разломилось в упаковке; он съел обломки, стряхнул крошки с куртки и только потом завёл двигатель.

Лисов оказался человеком с лицом, которое не подходило к его неподвижности. Такие лица Михаил видел у водителей, умеющих одновременно следить за дорогой и разговаривать со всем салоном. Широкие брови, живой рот, привычная готовность переспросить. Теперь мужчина сидел прямо и смотрел на металлическую ножку стола.

Рядом находилась адвокат Елена Суханова. Михаил представился обоим, уточнил, достаточно ли времени было для разговора наедине. Суханова ответила, что на этот момент — да. Лисов подтвердил своим коротким «поговорили».

Михаил объяснил, какие действия сейчас проводятся, напомнил о праве не отвечать. Потом попросил рассказать всё с начала, своими словами.

Лисов поднял глаза.

— Я не прощу себе, если вы другого возьмёте.

— Кого другого вы имеете в виду?

— Кого найдёте. Я ведь сам пришёл. Меня никто не искал.

— Расскажите о своём действии.

Он рассказал, что приехал к Муромцеву в пятницу примерно без четверти восемь. Спорили о машине. Какую машину, Михаил спросил позже, когда Лисов уже назвал железную трубу, удар возле ворот и то, как тащил человека внутрь.

Трубу мужчина описал странно: длину показал уверенно, толщину — после паузы. Сказал, что она лежала на низком ограждении. Одним концом, другим «туда, внутрь». На просьбу уточнить внутреннее направление ответил, что со стороны сервиса.

— Ударили один раз?

— Два.

— Куда?

— По голове. Он наклонился, я опять.

Лисов положил ладони на стол, не показывая движения. Суханова записала что-то в блокноте. Михаил не подал ему ни схему, ни фотографии.

— После этого?

— Затащил. За руки. Чтобы не оставлять на дороге.

— Муромцев находился на проезжей части?

— У ворот. Я же сказал.

— Где именно относительно ворот?

Лисов выдохнул через нос.

— Справа. Если входить. Там угол.

Михаил попросил описать путь до верстака. Мужчина начал от входа в сам бокс, пропустив двор, и вернулся к воротам только после уточнения. Машину на подъёмнике не назвал. Сказал, что держал человека под мышки, потом поправился: за кисти, так было удобнее.

За ночь в этом боксе побывали люди, которым было очень неудобно. Михаил дождался, пока Лисов закончит.

— Что вы делали с головой Муромцева, когда положили его?

— Подсунул тряпку. Красную. У него там на полке лежала.

— Для чего?

— Кровь. Я не знал, куда её. Она шла.

Он потёр ладони, разжал. На костяшках не было свежих повреждений.

— Ещё что-нибудь перемещали?

— Нет.

— Одежду, обувь?

Валентин Иванович посмотрел на Суханову, затем ответил:

— Правый ботинок слетел. Я его к стене убрал. За колесо.

Михаил записал это отдельно. Ботинок нашли меньше часа назад. В газетах и общих сообщениях не было ни его, ни красной ткани. Лисов мог знать положение предметов; пока оставалось выяснить, что он действительно делал.

— Чем приехали? — спросил Михаил.

— Автобусом.

— Работали?

— Пассажиром. Я уже не работаю постоянно.

Он назвал остановку, с которой пошёл пешком. Номер маршрута вспоминал долго, потом сказал, что номер не смотрел: ехал в нужную сторону. На участке у сервиса не было остановки прямо напротив ворот. Михаил отметил, откуда, по словам Лисова, тот пришёл.

— С Муромцевым вы прежде встречались?

— Встречались.

— При каких обстоятельствах?

— Дочка здесь работает.

Он произнёс это впервые и как будто потерял часть жёсткости в плечах. Повернулся к окну, затем опять сел прямо.

— Её не было, — добавил он. — Я за себя пришёл.

— Вы говорили с Ниной вчера после посещения сервиса?

— Она ничего не знает.

— Я спрашиваю, разговаривали ли вы.

— Дома. Ночью. Но про это она ничего не знает.

Туманов отложил ручку, разогнул сведённые пальцы.

— Вы сказали, приехали из-за машины. Что случилось с машиной?

Лисов перестал смотреть на него.

— Разное было. Он обещал, потом не сделал.

— Чья машина?

— Нашей семьи.

— Марка, номер?

Валентин Иванович назвал Нинину машину. На ней девушка вчера подъехала к сервису. Михаил видел её уже за воротами, когда Лисова показывала, где оставила автомобиль. Машина была на ходу.

— С ремонтом что именно?

— Вы у него теперь не спросите, — сказал Лисов. — Я могу наговорить, что угодно. Мне не надо, чтобы из него делали плохого.

Суханова подняла голову. Михаил попросил мужчину всё же назвать предмет ссоры. Тот помолчал и сказал, что дальше хочет говорить после ещё одной консультации.

На этом вопросы остановили.

Валентин Иванович перечитал запись, задержался на словах о дочери. Суханова спросила, хочет ли он что-нибудь уточнить. Мужчина покачал головой и попросил ещё несколько минут. Михаил вышел, оставив их наедине.

В коридоре Еремеев догнал Михаила у пустого автомата с водой. Поставил свою бутылку на подоконник, открутил крышку.

— Нина уже едет. Я ей не успел ничего сказать, она сама спросила, у нас ли отец. Дома его нет, телефон не отвечает. Начальнику парка он позвонил ещё утром, до выхода.

— О ней самой что?

— Говорит, приедет и расскажет. Со своим адвокатом, нашла по знакомым. Просит отцу не давать подписывать за неё.

Михаил посмотрел на дверь кабинета, где оставались Лисов с Сухановой.

— За неё?

— Так сказала.

Еремеев сделал глоток, завернул крышку. По его лицу нельзя было понять, считает ли он, что утро наконец прояснилось.

Дверь в дальнем конце коридора открылась. Сотрудница дежурной части шла к ним, держа у груди несколько листов. Михаил подумал о необходимых формальностях по Лисову и шагнул ей навстречу.

— Тут ещё женщина, — сказала она. — По Муромцеву. Говорит, убила его вчера. Подождать согласилась, но просит быстро: у неё тесто поднимается.

Еремеев посмотрел на часы.

Михаил взял лист, прочёл фамилию: Волкова Марина Олеговна. И ниже, с другой строки, увидел утверждение, которого Лисов не произносил. Женщина писала, что Муромцев в момент удара сидел за столом в приёмной.

Глава 2. Тесто поднимется без неё

Марина Волкова не спросила, поверили ли ей. Спросила, можно ли снять сапоги.

В коридоре было жарко. Она приехала в пальто с меховым воротником, которое теперь держала на коленях, и в высоких сапогах, не подходивших ни к пальто, ни к её широкой спортивной юбке. На носке одного белела мука. Женщина заметила взгляд Михаила, провела по коже ладонью, только размазала и сердито поставила ноги под стул.

— Я забыла переобуться. Думала, потом домой вернусь. Смешно, да?

— Не смешно. Здесь сможете снять, если мешают. Сейчас вам объяснят дальнейший порядок.

— Мне уже объяснили, — сказала она. — Я не про порядок. Можно я сначала позвоню, что задерживаюсь?

Сотрудница помогла организовать звонок. Марина говорила с кем-то, кого называла Леной. Попросила не добавлять муку, хотя покажется, что жидко; тесто должно было постоять. Потом спросила, пришёл ли Дима, и, услышав ответ, велела его не трогать: сам знает, что делать.

— Я у следователя, — произнесла она после паузы. — Да. По Павлу. Нет, не говори никому пока, я сама.

Она закончила звонок, положила телефон экраном вниз и сжала пальцами переносицу.

Михаил спросил, есть ли у неё выбранный адвокат. Марина назвала фамилию Зубова, затем уточнила: Алёна, отчество не помнит. Женщина занималась её спором с арендодателем, номер остался. Туманов не обещал, что Зубова сможет приехать или взяться за защиту именно сейчас. Волкова достала телефон снова и начала искать контакт. В длинном списке все были записаны по именам и занятиям: «Таня рыба», «Серёжа замки», «Алена документы».

Пока решался вопрос с юридической помощью, Михаил вернулся к Лисову. Тот после консультации не захотел продолжать ответы. Суханова попросила сообщить, какие решения будут приняты в отношении её доверителя. Михаил объяснил ближайшие действия, принял ходатайство.

Еремеев привёл коллегу, которому передавал часть поручений. Михаил дал необходимые сведения, попросил разыскать работников, видевших Муромцева вечером, сохранить доступные записи прежде, чем их затрёт обычная работа оборудования, уточнить передвижения обоих пришедших. По Нине поручение оставалось отдельным. Её рассказ о ночи не следовало смешивать с отцовской явкой.

— А если сейчас ещё придут? — спросил Еремеев.

— Примем, — ответил Михаил.

Капитан невесело улыбнулся.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Телефон Туманова лежал на столе между двумя папками. Зоя переслала фотографии, полученные от хозяйки комнаты. На первой был пустой угол с розеткой и подпись «Здесь окно справа». Он сначала принял белую полосу за ещё одну дверь, увеличил снимок, увидел радиатор. На второй тот же угол был снят с другой стороны, между стеной и подоконником оставалась узкая щель.

«Для стола хватает», — написала она.

Михаил набрал «Очень тесно», стёр. Спросил длину стены. Ответа сразу не получил и убрал телефон.

Алёна Зубова приехала ближе к полудню. У неё было сухое лицо, низкий голос и сапоги настолько похожие на Маринины, что Волкова, увидев её, впервые за утро улыбнулась.

— Вот, — сказала она. — И у тебя такие. А я думала, дура одна.

— Здравствуйте, Марина Олеговна. Давайте сначала поговорим.

После их разговора Марина вернулась с распущенными волосами. Резинку держала на запястье. Носок сапога она успела вытереть, но не сняла их.

Михаил ещё раз разъяснил необходимое, уточнил решение давать показания. Зубова присутствовала с самого начала. Волкова согласилась рассказывать и попросила не читать ей вслух её собственное заявление.

— Я знаю, что написала.

— Я попрошу рассказать подробнее, — сказал Михаил. — Не только повторить написанное.

— Это я могу.

Она сцепила руки на столе. На внутренней стороне правого запястья белела тонкая полоса старого ожога.

— Вчера вечером я к нему приехала. Он один был. Я знала, что один. У него все к семи расходятся, если нет срочного.

— Как вы это узнали?

— Я туда еду привозила. Полгода почти. Обеды. Потом перестала.

— Почему перестали?

Марина посмотрела на адвоката.

— Потому что не захотела больше его кормить.

Михаил подождал. Она раздражённо расправила юбку под столом.

— Мой сын у него работал. Дмитрий Волков. Двадцать два года. Они сцепились, Павел его толкнул, Дима руку повредил. Весной. Не вчера. Вы можете отдельно это выяснить, там уже выясняли, толку только никакого.

— Сами тот эпизод видели?

— Нет. Мне сын позвонил. Потом я приехала, но он уже… Уже сделали всё, что сделали.

Она показала на своё запястье, увидела, что жест слишком похож на объяснение травмы, и спрятала руку под стол.

Михаил спросил, где и когда произошло столкновение, кто занимался обращением, есть ли документы. Волкова отвечала нетерпеливо: история была длинная, её не хотелось сейчас распутывать заново. Назвала несколько фамилий, предложила отдать то, что хранилось дома. Туманов записал и вернулся к пятнице.

— Вы говорите, приехали вечером. На чём?

— На машине. Своей.

— Где оставили?

— Не у него. На улице. Там ближе к складам место.

— Дальше?

— Вошла. Он в приёмной сидел, что-то в компьютере смотрел. Я сказала, выйди, поговорим. Он не вышел. Сказал, ему со мной говорить не о чем.

Её речь стала быстрее, голос поднялся, словно Муромцев снова находился за столом и до него требовалось докричаться через шум чужой работы.

— Я ему сказала: ты посмотри, что с рукой у человека. Ты хотя бы раз спросил, как он? Он меня даже не дослушал. Про деньги опять: работал плохо, должен за инструмент, я ему всё простил. Будто простил! Моему сыну!

Она дёрнула край пальто, лежавшего на соседнем стуле. Оно сползло; Марина поймала его прежде, чем коснулось пола. Несколько секунд складывала воротник, продолжая говорить уже о том, как у Димы выпадала из пальцев ложка.

— Что произошло затем? — спросил Туманов, когда она замолчала.

— Я взяла железку. Сбоку стояла. Такая, чтобы поднимать. Не знаю, как называется. Он сидел. Я его ударила.

— Где находились относительно него?

— Перед ним. Я же вошла.

— Между вами был стол?

Марина посмотрела на край стола перед собой.

— Сбоку я встала. Обошла. Там не так, как здесь.

— Опишите, как там.

Она назвала окно, компьютер, стул. Сказала, что Муромцев сидел лицом к двери, а окно находилось слева от него. Михаил помнил другое положение стола. Вчера его могли двигать; прежде чем принять несовпадение за ложь, нужно было выяснить, кто работал в приёмной и что действительно переместили. Он попросил продолжить без подсказки.

— Он упал? — спросил, когда Марина остановилась на ударе.

— Да. Я ударила ещё. Он уже не сидел.

— Где находился?

— На полу.

— Где именно относительно стола?

Она выдохнула и отвела глаза.

— Я его потом утащила. В бокс. Там свет горел. Не хотела оставлять здесь.

Лисов тоже не хотел оставлять. Только он говорил о дороге, а Марина — о приёмной.

Михаил попросил описать перенос. Волкова показала руками, как брала человека за одежду, затем сказала, что просто тянула. Не помнила, одной или двумя руками. На вопрос, за какие части одежды, ответила: за плечи. Крови испугалась, не смотрела.

— В боксе что сделали?

— Ничего. Положила. У него голова на красном лежала. Тряпка, может, шарф какой. А один ботинок не на нём.

— Вы подложили ткань?

Она замолчала так резко, что Михаил услышал, как в коридоре щёлкнул замок двери.

— Я могла, — сказала Марина. — Не помню.

— Что помните?

— Красное помню. Ботинок. На носке грязь была, на самом носке, который на ноге. И лампа ещё. У неё шнур поперёк, чуть не наступила.

Лампа в боксе была. Её положение после медиков и в момент первого осмотра могло не совпадать с тем, что видел более ранний посетитель. На шнур вчера никто специально не ссылался. Михаил спросил, где лежал ботинок. Волкова ответила, что возле колеса, но не смогла показать, с какой стороны.

— Вы его трогали?

— Нет.

— Почему вы помните, что он оказался не на ноге?

— Потому что нога была в носке. Я не знаю, как вам ещё объяснить.

Зубова попросила короткий перерыв. Марина сердито сказала, что может продолжить. Адвокат негромко повторила просьбу, уже обращаясь к Туманову. Они получили возможность поговорить.

Михаил вышел к Еремееву. В коридоре пахло свежими булками: кто-то принёс целый пакет и оставил на стуле у стены. Запах мгновенно напомнил, что печенье в машине не было завтраком. Он взял одну с разрешения сотрудницы, спросил, кто принёс.

— Соседка, — ответила та. — Ей всё кажется, мы голодные.

— Мы голодные.

— Тогда две берите.

Он взял одну. Еремеев уже прочёл переданную часть поручений, спросил о заявлении Волковой. Михаил назвал необходимые для проверки обстоятельства, не пересказал весь разговор в коридоре. Капитан помрачнел, услышав про Диму.

— Я про весну узнаю. Сегодня не все будут на месте.

— Всё равно начните. И её вчерашний день отдельно.

— Домой она ездила ночью?

— Уточню.

Михаил закончил булку, вымыл руки в тесной комнате с умывальником. На стене висело зеркало, в котором он помещался только по плечи. Он провёл мокрыми пальцами по волосам и увидел, насколько усталым выглядит чужой человек в его свитере. Не стал задерживаться.