Трое признались

Глава 4. Суп на двоих

Людмила Муромцева вынула из сумки четыре баночки со сметаной и поставила на стол следователя.

Посмотрела на них, на Михаила и рассмеялась. Коротко, почти без звука.

— Это не вам. Я ключи искала. У меня всё в одной сумке, простите.

Она начала убирать баночки обратно. Одна выскользнула, Михаил поймал её у края стола и передал. Пластик был холодным. Женщина поблагодарила так внимательно, словно он сделал для неё что-то большое.

— Мне сказали, можно к вам вечером. Я раньше не смогла. За мамой заезжала, она теперь у сестры будет. Мы ей не сразу сказали. Она по телефону спрашивала, почему Паша не берёт.

Людмила достала связку ключей с зелёной пластмассовой биркой. Положила рядом с паспортом, разгладила на столе угол листа, который привезла с собой.

— Тут написала, где какой. От дачи два похожие. Я уже ночью вам давала от дома, эти в другой куртке были. И телефоны, которые обещала. Его сестры, знакомого по складу. Мой номер у вас есть.

Михаил объяснил порядок передачи, затем попросил рассказать о пятничном дне. Они уже говорили ночью, но тогда слова Людмилы состояли главным образом из вопросов, на которые он не мог ответить. Сейчас она хотела довести собственный рассказ до того места, где муж ещё обещал вернуться к ужину.

Утром Павел встал раньше неё. Гремел в кухне, искал крышку от большого контейнера. В холодильнике лежали остатки рыбы, он собирался увезти в сервис. Людмила спросила, почему не возьмёт обычную стеклянную посуду. Ответил, что стекло у них разобьют; купят ему когда-нибудь нормальные контейнеры, тогда будет жить как человек. Потом всё равно нашёл крышку — не ту, но подходила.

— Он сам себе еду складывал? — спросил Михаил.

— Конечно. Я ему не мать. У меня работа раньше была, чем у него. Потом дома стала, всё равно он свои обеды сам. Ему ещё нравилось. Мог всем сказать: жена голодом морит. Стоит у холодильника и говорит это с куском во рту.

Она посмотрела на стол, где только что были баночки со сметаной. Улыбка пропала медленно.

Муромцев уехал около девяти. Днём они переписывались о покупке шкафа для матери Людмилы. Старый плохо закрывался; Павел считал, что надо просто переставить петли. Людмила послала ему фотографию перекошенной створки. Он написал, что теперь придётся сначала переставить стену. Она ответила, чтобы не умничал и дал выбрать новый.

Михаил попросил сохранить переписку, затем выслушал, с кем женщина встречалась сама. Большую часть дня она провела с матерью, отвозила её на обычные дела, после заехала к сестре. Домой вернулась перед семью, поставила разогреваться суп. Муж написал, что немного задержится. Потом — что постарается к восьми.

— В котором часу второе сообщение? — спросил Михаил.

Людмила взяла телефон. Открыла нужный разговор, передвинула аппарат к нему и провела пальцем по экрану, чтобы тот не погас.

— Девятнадцать ноль три. Вот.

Михаил прочёл: «С Лутовым переговорю и поеду. К восьми постараюсь».

— С кем?

— Андрей Лутов. Раньше работал у него. Очень давно. Приходил потом. Он с Пашей всё время что-то пытался начать, какую-то мастерскую, я не знаю. То вместе, то отдельно. Паша говорил, не берётся с ним, но помочь может.

— Что вы о нём знаете?

Людмила пожала плечами, потом сказала:

— Он сидел. Человека сбил, по пьяному делу. До этого был нормальный парень. Да и потом не знаю, что ненормального. Не буйный. Они у нас дома один раз были, ещё до суда. Его мать приходила. Тогда всё и началось: я этих людей должна помнить, а Паша не объясняет, что им обещал.

— Что вы имеете в виду под обещанием?

— Помочь. А как именно — мне не докладывал. Мог денег дать, мог работу. Мог сказать, будет нормально, а потом приходят ко мне: Павел говорил. Я отвечала, Павла и спрашивайте.

Она говорила всё твёрже, словно рядом со столом появилось место, где можно было снова сердиться на мужа обычным образом.

Михаил попросил уточнить фамилию, контакты, когда Лутов приходил в последний раз. Людмила назвала неделю, но не день. Видела его у сервиса из машины: приехала забрать мужа, Андрей стоял возле ворот в серой куртке. Павел сел к ней, попросил подождать ещё минуту, вышел и что-то сказал Лутову. Тот показал на телефон. Муромцев кивнул и вернулся.

— Они ругались?

— Я не слышала. По лицам — нет. Андрей вообще всегда так смотрит, будто ему солнце в глаза. Даже когда темно.

Она попыталась показать, сморщив лоб, и сразу убрала выражение с лица.

— Не надо это писать. Я не должна за человека… Мало ли.

Михаил пояснил, что записывает её наблюдение и то, чего она не слышала.

— А вам он сам звонил или писал в последнее время?

— Сегодня написал, спросил, правда ли про Пашу. Я ответила, что правда.

— О вчерашней встрече муж что-нибудь ещё сообщил?

— Только это. Потом я позвонила, он не взял. Подумала, занят. Второй раз не стала. Вы ведь это всё увидите? Что я могла ещё раз.

— Мы установим звонки. Вы знали, что с ним произошло?

— Нет.

— Тогда рассказывайте, что знали и делали.

Людмила кивнула, но продолжала смотреть на телефон. Палец её стоял возле последнего сообщения, которое отправила сама: «Не забудь хлеб». Муж его уже не прочёл.

Михаил спросил о Нине. Людмила оживилась, уверенно сказала, что девушка хорошая, хотя временами упрямая. Паше нужен был человек, который не боится возражать: все соглашались, потом получалось плохо, он сердился. Нина могла послать его «самому сесть с этой таблицей». Муромцев жаловался жене и смеялся.

— Про уход говорил?

— Говорил, собирается в Москву за сто тысяч. Я спросила, он сам бы за сто тысяч не собрался? Он сказал, у него тут своё.

— Это вчера?

— Днём. Голосовым. Я ещё не слушала сначала, за рулём была. Потом включила при маме, она ничего не расслышала.

Сообщение сохранилось. Людмила сама открыла его, согласилась передать относящиеся сведения с оформлением. Голос Муромцева оказался моложе, чем Михаил ожидал по его лицу и фотографиям. Мужчина сердился, но не был похож на человека, которому уже ничего не оставалось: смеялся посреди фразы, изображая Нинино «я не обязана».

«Кинула мне бумагу из принтера, будет она теперь у них дизайнер, — говорил он. — Я её папаше позвонил, говорю, ты с ней поговори. Он: я разберусь. Я ему сказал, не разбирайся, пусть уйдёт, если хочет. Только потом обратно не надо. Я тут не камера хранения для настроений».

Людмила выключила сообщение. В кабинете осталось тихо.

— Вы только Нине не включайте просто так, — сказала она. — Он её передразнивал, он всегда так. Ей сейчас зачем это.

Михаил объяснил, что существенные сведения будут использовать для проверки и не сможет обещать сохранить запись исключительно между ними. Людмила опустила голову.

— Да. Я понимаю. Просто он мог и другое про неё сказать. Что она молодец. Это тоже было.

Он спросил о дневном разговоре мужа с Лисовым. Сама Людмила его не слышала; знала только по этому голосовому. Валентина видела дважды, оба раза тот помогал дочери. Один раз ремонтировал ей старую полку в приёмной, хотя Муромцев обещал дать своего человека.

— Паша потом на него сердился, — вспомнила она. — Сам просил, чтобы тот пришёл, и сердился: теперь я ему обязан. Так и сказал. Я говорю, что обязан? Спасибо сказал — и всё. Нет, ему всё хотелось, чтобы без лишнего.

Людмила потёрла сломанный ноготь и поморщилась.

Михаил спросил, когда повредила палец. Она показала без долгих объяснений: вчера днём, открывая заевшую дверцу у матери. Сестра видела, ещё посылала её за пилочкой. Михаил записал. Вопрос женщину не обидел. Она посмотрела на свой ноготь так, словно впервые поняла, как в этом кабинете может выглядеть любая маленькая домашняя беда.

— Вы всех спрашивать будете? — произнесла она.

— Тех, у кого могут быть сведения о случившемся.

— У Паши было полгорода. Ну не полгорода. Я понимаю. Много людей. Каждый хоть раз на него сердился. У него записная книжка вся из тех, кто потом ругался.

Михаил спросил о Марине Волковой и Диме.

Людмила ответила не сразу. Развернула телефон экраном к себе, закрыла разговор с мужем.

— Да, было. Там неприятное. Мальчик пострадал. Паша говорил, сам полез. Я там не была. Но Марины я не осуждаю, она мать. После этого кормить их перестала, могла бы и раньше перестать. Платили всегда не вовремя.

— Она угрожала вашему мужу?

— Звонила. Кричала. Про угрозы не скажу. Один раз я сама взяла, она мне: вы хоть понимаете, что он сделал? Я сказала, я не понимаю, я там не была. Она бросила трубку. Потом извиняться звонила. Не за Пашу, за то, что на меня. Мы даже поговорили нормально.

— Когда это было в последний раз?

— Летом. Точнее посмотрю.

— После звонила?

— Мне — нет. Ему не знаю. У него телефон всегда звонил. Как чайник: сначала бесит, потом уже не слышишь.

Она потянулась к баночкам в сумке, будто нужно было переставить их удобнее, но остановилась.

— Она тоже к вам придёт? — спросила тихо.

Михаил сказал, что не станет сейчас обсуждать с ней чужие показания. Людмила выпрямилась, снова поднесла палец к губам и отняла. Он заметил на большом пальце белую нитку. Вероятно, от платка. Ничего не спросил.

Перед ним появился человек, у которого были обеды, насмешки, чужие просьбы, маленькие добрые дела и привычка оставлять жене разгребать непонятные обещания. Михаил записал несколько имён, к которым требовалось вернуться, и дал Людмиле передохнуть.

В конце беседы Людмила достала ещё один лист. Копию заявления, которое муж подавал неделю назад по поводу пропавшего инструмента. Она нашла дома на подоконнике. Думала, о ней уже знают, но всё же привезла.

Михаил прочёл. Муромцев ссылался на то, что пропали несколько вещей; подозрения касались работника Артёма Бочкарёва. Здесь же было имя знакомого по сбыту бывших в употреблении деталей — Давида Горлова, которого Павел просил опросить о получении одного инструмента.

— Бочкарёв работал и вчера, — сказал Туманов, скорее уточняя, чем спрашивая.

— Да. Они потом помирились. Паша сказал, заявление заберёт. Я ему говорила, так не делают: сегодня вор, завтра лучший мастер. Он ответил, мне не учить.

— Почему заподозрил именно его?

— Не знаю. На него кто-то указал. Мог и Горлов, мог другой. Я в мужнины ящики не залезала.

Михаил попросил сообщить, если найдутся относящиеся бумаги или переписка, и объяснил, как передать их без потери первоначального состояния. Людмила согласилась. Потом вдруг спросила:

— А суп можно вылить?

Он поднял глаза.

— Дома. Который ему вчера оставила. Его тоже нельзя трогать?

— Если речь об обычной вашей еде, которую он вчера дома не ел, сейчас оснований её сохранять как предмет по этому поводу я не вижу. Если выяснится относящееся обстоятельство, обсудим отдельно.

Женщина слушала с отчаянной серьёзностью. Михаил понял, что длинный ответ ей ничего не дал, и добавил проще:

— Не нужно держать кастрюлю ради нас.

Людмила закрыла сумку.

— Я всё равно не могу пока. Просто спросила.

Она ушла с баночками. Ключи и копия заявления остались с оформленными документами. На столе ещё некоторое время держался круглый холодный след от пластиковой банки, которую Михаил успел поймать.

Он попросил получить необходимые сведения по старому делу Лутова и сообщению о пропавшем инструменте. Связаться с Андреем, не передавая ему, что именно рассказала вдова. Бочкарёва вновь пригласить отдельно по работе, уходу вечером, складской двери и конфликту с Муромцевым. Горлов теперь входил сразу в несколько пересекавшихся историй.

Телефон зазвонил, когда Михаил вышел из кабинета. Мужчина представился Андреем Лутовым и сказал, что ему передали просьбу связаться. Туманов предложил время для встречи, уточнил, сможет ли тот приехать.

— Завтра могу, — ответил Андрей. — Сегодня у меня мать. Она болеет.

— Где вы сейчас?

— Дома. А что случилось, я уже знаю. Мне Люда написала. То есть не сейчас написала, раньше.

Михаил записал номер. Лутов спросил, нужны ли документы по автомобилю. Получив просьбу взять удостоверение личности и имеющиеся относящиеся сведения, замолчал.

— Я у него в пятницу не был, — сказал он после паузы. — Если вам Люда про встречу. Мы не встретились.

— Подробно поговорим при встрече.

— Я понял. Во сколько ещё раз?

Михаил повторил. Лутов поблагодарил и закончил разговор.

От сообщения «переговорю и поеду» до «мы не встретились» могла лежать обычная отменённая встреча. Михаил за последние сутки слышал слишком много уверенных рассказов, чтобы заменить один пропуск собственным.

Дома Зоя сидела на полу среди книг. Пустой угол на присланной фотографии так и остался фотографией. Хозяйка комнаты хотела получить сразу за три месяца вперёд и не обещала оставить ту же цену после Нового года. Зоя сказала, что подумает, и ушла.

— Жалко, — произнёс Михаил, снимая куртку.

— Жалко. Там окно хорошее. Но я не могу вложить всё, а потом снова искать. Она говорит, у неё каждый день новые желающие. Пусть у них и берёт.

Зоя сидела в старых шерстяных носках, поджав под себя ногу. На колене лежала тонкая книжка. Михаил узнал сборник задач, с которым они мучились, когда Арсений готовился к экзамену. Половина страниц была исписана сыном, на одной оставался рисунок чудовища с лицом школьного завуча. Зоя держала книгу раскрытой на этой странице.

— Отправим? — спросил он.

— Пусть сам решит. Я ему сфотографировала. Сказал, это исторический документ.

Михаил присел рядом, взял с пола сложенный скотч.

— Какой коробке крышку делать?

— Этой. Только там тяжело уже. Давай часть переложим.

Он поднял край, почувствовал вес и согласился. Они молча вынули два больших тома, пересыпали книгами другую коробку. Зоя поправляла уголки, чтобы не согнуть обложки. Михаил наклеил первую полосу неровно; она не стала отнимать у него скотч, подержала картон в нужном месте.

На кухне стояла кастрюля супа. Он увидел её через открытую дверь и замер на секунду.

— Ты будешь? — спросила Зоя.

— Да.

— Тогда я греть поставлю. У нас наконец можно есть за столом, я рулон унесла.

Михаил сказал, что после следующей полосы придёт. Зоя поднялась, опираясь на край дивана, разогнула затёкшую ногу. Пошла не сразу: поглядела на коробки.

— Комнату я всё равно буду искать, — сказала она.

Он понял, что она отвечает на его прежнее предложение остаться с машинкой дома, хотя сегодня он его не повторял.

— Ищи. Ты хочешь, чтобы я тоже смотрел объявления?

— Пока нет. Если попадётся что-то рядом — покажи. Только не звони сам договариваться.

— Хорошо.

Она ушла в кухню. Михаил заклеил коробку, написал сверху «Арсению, книги» и убрал маркер подальше от светлой обивки. Потом отнёс скотч в прихожую, туда, где Зоя его искала утром, и вернулся за супом.

За столом жена рассказала о клиентке, которая трижды меняла длину юбки и на последней примерке призналась: с самого начала хотела две разные. Михаил засмеялся, попросил объяснить, как это выяснилось. Зоя встала, показала на себе, потом сама рассмеялась из-за того, как нелепо выглядят её домашние брюки в роли вечернего наряда.

Он съел две тарелки. От третьей отказался, хотя жена не предлагала. Зоя посмотрела на него с удивлением, и Михаил тоже усмехнулся.

Глава 5. Со стороны склада

На складской двери было написано «Не ходить».

Надпись сделали толстым синим маркером на обрывке упаковки и приклеили прозрачной лентой. Картон размок, загнулся по углам. Артём Бочкарёв объяснил, что висит с лета, когда во дворе перекладывали трубы. Трубы закопали, бумажку не сняли. Теперь всякий, кто не знал двор, думал, проход закрыт.

— Он закрыт? — спросил Туманов.

— Сейчас — да. Вы закрыли. А раньше кто как.

Михаил приехал к сервису в воскресенье утром. Часть необходимых действий здесь ещё продолжалась; машины стояли, клиенты звонили Людмиле и друг другу. Один мужчина устроился на корточках возле ворот и говорил с кем-то о том, что не собирается ждать неделю из-за чужой смерти. Еремеев отошёл к нему, объяснил порядок связи по выдаче автомобиля. Мужчина поднялся, отряхнул колени и убрал телефон, так и не закончив фразу.

Бочкарёв ждал у склада. Он пришёл с адвокатом, о котором заранее сообщил. Не держался вызывающе, но на каждый вопрос сначала отвечал взглядом: точно ли об этом можно говорить, если уже однажды назвали вором? Михаил не стал изображать, что заявления о пропавшем инструменте никогда не было. Уточнил порядок нынешнего участия, дал возможность обсудить его со своим адвокатом и затем вернулся к тому, что мужчина мог показать и рассказать о пятнице.

Они проверяли дверь, запоры и обзор из соседнего двора. Бочкарёв, работавший здесь, показывал, что открывал и закрывал сам.

Мастер был широким в плечах, с короткой шеей и смешной круглой шапкой, которую стянул почти на брови. Он несколько раз пытался обойти Михаила и первым показать нужное, потом сдерживался. Возле двери показал на засов.

— Изнутри вот эта железка. Если поставить, с той стороны не откроешь. Но засов тугой, дверь приподнимать надо, поэтому и оставляли. Он обещал сделать. Я не один здесь всё делаю.

Михаил спросил, когда засов открывали в последний раз до обнаружения Муромцева. Бочкарёв назвал пятницу, около пяти. Со стороны склада пришли за несколькими пустыми ящиками; через основные ворота было неудобно. Проход позволял выйти из складского двора в общий двор сервиса. В сам рабочий бокс из него человек попадал уже обычной дверью, рядом с широкими воротами.

— Закрыли после ящиков?

— Нет. Ждал ещё, чтобы забрали остаток. Они не забрали, я уже ушёл.

— Когда ушли?

— После семи. Точное есть, я жене написал: выхожу. Она меня с продуктами ждала.

— Нине вы обещали закрыть?

Бочкарёв снял шапку, почесал голову и надел обратно.

— Мог обещать. Я, если всем обещания записывать буду, не отремонтирую ничего. Она тоже: закрой, найди, подними. Я всё помню, только у меня две руки.

— Что помните о двери?

— Что оставил. Паша был, я ему сказал. Если не заберут, задвинь. Он ответил, давай уже иди. Я и пошёл.

Криминалист показал Михаилу зафиксированное при первом осмотре положение. После приезда служб проход ограничили. Засов и замок изучали отдельно. Само отсутствие следов грубого взлома не отвечало на вопрос, кто ходил через дверь в пятницу.

Михаил посмотрел с этой стороны на двор. Большую часть улицы закрывала глухая стена. Если встать возле Нининой машины за основными воротами, складскую дверь нельзя было держать в поле зрения, не заглянув обратно внутрь. Зато из верхнего окна соседнего склада виднелся маленький участок прямо перед выходом.

— Это чей кабинет? — спросил он.

Бочкарёв задрал голову.

— Там не кабинет. Мужики обедают. Иногда спят. Смены по-разному.

Еремеев записал, к кому обратиться.

В боксе пахло холодным железом. Тело уже увезли; оставшееся место оказалось меньше, чем Михаил помнил. Без человека на полу вокруг верстака снова легко было увидеть работу: деталь, нужный инструмент, опору для локтя. Криминалист показал крупный снимок дверной ручки с зацепившимся обрывком перчатки. Сам обрывок изъяли при первом осмотре; на фотографии он всё равно притягивал взгляд, как ненужная оставленная вещь.

Бочкарёв остановился в разрешённом месте.

— Он всё время сюда ставил, — сказал, показывая на низкую тумбу. — Ящик на тумбу, потом не пройдёшь. Я перед уходом вниз убрал. Так что если вам кто расскажет, будто стоял наверху, это раньше было. В пятницу внизу.

Михаил уточнил, какой ящик и кто ещё видел, что его переставили. Мастер назвал Нину и клиента, который задержался с оплатой. До её ухода переставлял.

Затем они вернулись к лампе. Передвижная лампа стояла возле машины. Кабель Бочкарёв убрал от прохода, но не смотал полностью: Муромцев ещё собирался поработать. Свет мог понадобиться под другим углом. О том, где шнур лежал после его ухода, мастер не знал.

— А вы почему спрашиваете? — произнёс он. — Кого-то током?

— Выясняем положение вещей в разное время. Расскажите, что делали сами.

— А то уже говорят. То он в яме, то его машиной. Яма там закрыта сто лет, вы же видите. Но всё равно говорят.

Михаил спросил, от кого именно слышал. Получил имена, два пересланных сообщения, ни одного человека, который сам видел происшествие. Еремеев попросил сохранить сообщения. Отдельно уточнил, кто и когда обсуждал закрытые подробности.

Бочкарёв показал, где находился его инструмент. Тяжёлая металлическая рукоять от старого домкрата обычно стояла в углу, рядом с длинными прутками. К концу пятницы он сам ею не пользовался. Мог ли Муромцев взять — мог, брал всё. В привычном углу рукояти не было. Несколько похожих вещей лежали в другом месте, и мужчина признавал, что не сразу различит их по одному рассказу о длине.

Михаил попросил перечислить, какие предметы принадлежали ему, какие мастерской и что он видел перед уходом. Бочкарёв начал уверенно, затем остановился на двух рукоятях: одной пользовался днём, о второй пришлось сказать, что не помнит.

Из приёмной принесли сведения о положении стола. Бочкарёв объяснил, что его развернули в октябре. Муромцеву дуло от окна в спину. Решили, что будет дуть в бок; стол передвинули вместе с компьютером, Нинину тумбу оставили. Мастер даже помнил, как ругались: передвинуть хотел хозяин, а включать обратно пришлось Нине.

Марина описывала прежнее положение. Она возила сюда еду до весны.

— В последнее время обратно ставили? — спросил.

— Нет. Там розетка, провод не дотянется, если так. Но вы Нину спросите. Я ему стол один раз двигал, больше не соглашался.

— А днём в пятницу что-нибудь переставляли в приёмной?