В деревне никто не спит один

Глава 5. Комната без запаха

На заправке Григорий купил мятные леденцы и дорогую стеклянную бутылку воды, хотя в машине лежала целая упаковка обычной. Воду он потом почти не пил. Крутил бутылку в руках, разглядывал рисунок на этикетке, завинчивал крышку с таким усилием, будто она собиралась открыться сама.

Варвара пила кофе на улице. После нескольких часов сна её не клонило за рулём, но мысли шли медленно. Она смотрела, как отец разговаривает с молодым кассиром через стекло, и убеждала себя, что именно так всё и закончится: заправкой, леденцами, дорогой. Ночной голос останется странностью, для которой найдётся объяснение. Одно из тех объяснений, в которых ничего не понимаешь, но позволяешь себе поверить, потому что человек, давший его, учился много лет.

Григорий вышел с бумажным стаканчиком.

— Тебе ещё взял, — сказал он.

— У меня есть.

— Ну, потом выпьешь.

Она взяла второй кофе. Он оказался сладким. Мать всегда пила с тремя ложками сахара, а Варвара — без, но от этого ничего не следовало. Отец всю жизнь забывал, кто как пьёт.

— Там мальчишка из Тарасова, — сказал он. — Кассир. Я по фамилии на значке спросил. Оказалось, мать его знаю. Она у нас практику проходила.

— Ты всех знаешь.

— Раньше знал. Теперь вот матерей знаю, а детей нет.

Они вернулись в машину. На оставшейся дороге отец оживился: показывал повороты к местам, где бывал, вспоминал закрывшуюся столовую, спорил с навигатором, который вёл их через новую развязку. Не одинокий старик, которого везут под присмотром, а неудобный пассажир, уверенный в своём маршруте.

Варвара позволяла ему спорить. По новой развязке всё равно поехала.

В город въехали около двух. Дождь здесь уже начался. По краям дороги лежали мокрые клёновые листья, машины поднимали из луж тонкие веера воды. Отец замолчал. Варвара подумала, что ему надоело смотреть, но потом заметила, как он рассматривает людей на остановке — особенно женщину, которая придерживала коляску коленом и застёгивала мальчику куртку.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Успевает всё.

Они припарковались у дома. Свободное место было далеко от подъезда; Варвара предложила сначала довести отца, потом принести сумку. Он отказался, вытащил свою удочку и пошёл первым.

Дом казался ему новым, хотя Варвара жила здесь восьмой год. Он приезжал всего дважды, последний раз ещё до её развода. Тогда бывший муж тащил сумки, быстро говорил, не давая никому вставить слова, и отцу пришлось сидеть на кухне на табуретке без спинки. Варвара помнила, как он на третий день собрался домой, хотя собирался оставаться неделю.

В лифте Григорий упёр удочку в потолок.

— Длинная у тебя машина, — сказал он.

Варвара рассмеялась.

— Это лифт, пап.

— Знаю. Но машина.

Он был прав. От этого простого уточнения ей стало хорошо.

На площадке они встретили соседа напротив. Тот выходил с мусорным пакетом и сразу придержал лифтовую дверь плечом.

— Помочь?

— Уже донесли, спасибо, — сказала Варвара. — Это папа приехал. Григорий Петрович. Юрий Алексеевич, наш сосед.

Мужчины пожали руки. Юрий был младше отца, но седой почти так же. Ворот футболки у него оттянулся на одно плечо; в руке, не занятой пакетом, он держал ключи и маленький ремонтный нож.

— Вы надолго? — спросил он.

— Посмотрим, — ответил отец раньше Варвары.

— Поживите. Здесь лифт хороший. Только по утрам кто-то всё время нижнюю кнопку держит, ждёт людей. Не думайте, что сломался.

Лифт пикнул. Юрий убрал плечо, шагнул внутрь. На прощание поднял нож с ключами, словно нелепый маленький букет.

— Он в автобусном парке работает, — сказала Варвара, открывая квартиру. — По ночам иногда. Если поздно шумит — это он пришёл, не пугайся.

Отец ничего не ответил. Вошёл в прихожую, поставил удочку и долго вытирал ноги о коврик, хотя она уже попросила не стараться.

Комната для отца получилась слишком аккуратной.

Варвара поняла это, когда он остановился в дверях. Новая лампа, однотонное постельное бельё, пустая верхняя полка, на которую можно поставить его книги. Она заранее убрала всё своё — коробки с образцами тканей, старую швейную машину, инструменты, два неудачных абажура. Ей казалось, это проявление уважения. Теперь комната выглядела так, словно из неё уже кто-то выехал.

— Хорошо, — сказал отец.

— Здесь батарея регулируется. Если жарко, просто повернёшь. Только до конца не надо, она…

— Варь, я тридцать лет за школьными батареями смотрел.

— Эта другая.

Он улыбнулся.

— Ну, значит, научишь.

Она показала выключатели, розетки, место для рубашек. Отец всё слушал, благодарил, пробовал открыть шкаф. Варвара говорила слишком много и не могла остановиться. Хотелось, чтобы он сразу понял: ему не придётся спрашивать разрешения на каждый чайник. Но объяснения как раз напоминали правила временного проживания.

Он достал фотографию, поставил к стене на подоконнике. Без рамки она сразу сползла. Варвара предложила найти рамку. Он отказался, подложил сзади коробочку с крючками.

— Вот. Держится.

Удочку спрятал за шкаф.

Варвара приготовила яичницу. Отец порезал хлеб, нашёл соль, вымыл за собой нож. Они ели на кухне, где даже вдвоём было тесно, и разговаривали о погоде. Григорий предложил починить дверцу под раковиной. Варвара сказала, что дверца нормально работает. Он открыл, показал, как её ведёт, и она сдалась.

За полчаса он подтянул петли, заменил одну короткую отвёртку другой и попросил карандаш. Варвара наблюдала, сидя на табуретке.

— Ты очень рад, что нашёл поломку, да?

Он выглянул из-под раковины.

— Конечно. А то я у тебя только есть могу.

Она хотела возразить, но он уже наклонился обратно.

После обеда Варвара позвонила в клинику, где раньше сама обследовалась. Свободное время у врача было на следующее утро. Она описала жалобы отца без деревенских объяснений, уточнила, что делать, если эпизод повторится, записала время приёма. Направления и предыдущие результаты сложила в отдельную папку. На этот раз папку отец положил в сумку при ней.

День складывался разумно. Все действия имели название и следующий шаг.

Потом Григорий лёг отдохнуть, а Варвара поехала в мастерскую забрать документы и убедиться, что кресло для заказчицы упаковали. Перед выходом она остановилась в дверях его комнаты.

— Пап, я часа на полтора. Сейчас день.

Он смотрел в потолок.

— Знаю.

— Если что — позвони.

— Позвоню.

Она оставила дверь открытой, хотя в квартире всё равно никого не оставалось.

В мастерской пахло клеем, древесной пылью и сырым картоном. Варвара всегда любила этот запах — он означал, что вещи ещё можно разобрать и собрать лучше.

Саша сидела на полу рядом с креслом и приклеивала к ножке бумажный номер. Они работали вместе третий год, и Варвара до сих пор удивлялась, как легко эта женщина умещается между коробок, где любой другой человек непременно обо что-нибудь ударится.

— Ты какая-то прозрачная, — сказала Саша вместо приветствия. — Отца привезла?

— Привезла.

— Не захотел к нам зайти?

— Спит.

— Ну и правильно. Потом придёт, поругает, как мы пружины ставим.

Варвара присела на корточки. Потрогала обивку: ровно, без лишнего натяжения. На шве у подлокотника осталась меловая черта. Она стёрла её рукавом.

— Не спала? — спросила Саша.

— Мало.

— Он совсем плохой?

Варвара смотрела на свои руки. На указательном пальце была старая неглубокая ранка от мебельной скобы. За последнюю ночь она почти зажила.

— Не совсем. Не знаю. Я вчера очень испугалась.

Саша отложила этикетки.

Варвара рассказала про голос. Не всё, без тетради и деревенских дежурств. Слова звучали всё глупее по мере того, как она их произносила. В конце ей захотелось добавить: я знаю, что это невозможно. Но она не знала. Только очень хотела, чтобы было невозможно.

Саша не засмеялась.

— У меня после маминой смерти чайник её голосом звал, — сказала она. — Серьёзно. Свистит, а я слышу: «Саш». Месяца два. Я каждый раз в коридор выглядывала.

— У меня мама четырнадцать лет назад умерла.

— Значит, не то. Я не говорю, что то же самое. Просто ты не одна такая, кто слышал и боялся об этом сказать.

Варвара выпрямилась. В коленях что-то щёлкнуло.

— Я завтра его к врачу.

— Сходите. А сегодня выспись. Кресло мы сами отвезём.

Саша вернулась к работе, не стала расспрашивать о голосе. Варвара постояла рядом, помогла натянуть упаковку на спинку. Обычные движения успокаивали. Она поймала себя на том, что хочет остаться здесь до закрытия, потом вместе с Сашей дойти до остановки, купить хлеб и вернуться в квартиру, где никого не надо караулить.

За это желание стало стыдно раньше, чем она успела его додумать.

Саша протянула ей степлер.

— Сделай с этой стороны. У тебя ровнее.

Варвара сделала. Три скобы, расстояние на глаз, загнутый внутрь край плёнки. На минуту она снова была человеком, который что-то умеет.

Дома отец сидел перед телевизором без звука. На кухне остывал чай, из сумки были вынуты все рубашки. Фотография на подоконнике теперь стояла в рамке — деревянной, с облупившимся уголком.

— Ты нашёл?

— На верхней полке.

— Она была сломана.

— Была.

Он показал на склеенный угол. Варвара рассмеялась. Она оставляла эту рамку «на потом» почти год.

За окном начинались сумерки.

Отец посмотрел на них, потом на дверь.

— Ты стул принесёшь?

Варвара почувствовала, как всё дневное спокойствие собралось в маленький комок и провалилось куда-то под рёбра.

— Пап, здесь город.

— Знаю.

— Здесь люди за стенами. Сверху, снизу.

— Я слышу.

Телевизор беззвучно показывал людей, которые быстро шли по вокзалу. Женщина в красном пальто обернулась, что-то сказала мужчине. Отец выключил экран.

— Мне так спокойнее, — сказал он. — Сегодня. Потом посмотрим.

Варвара принесла стул. Один из своих, со светлой обивкой, который она закончила прошлой зимой. Поставила возле его кровати, села.

Отец лёг поверх одеяла, не снимая брюк.

— Разденься нормально, — сказала она.

— Потом.

Она взяла телефон, написала Тамаре: «Доехали. Всё хорошо. Завтра на приём».

Ответ пришёл не сразу. Тамара прислала фотографию соседского кота на отцовском крыльце и короткое: «Этот уже требует ужин».

Варвара показала отцу. Он улыбнулся.

— Наглый. Он у Раисы поел.

— Откуда ты знаешь?

— У него лицо такое.

Она увеличила фотографию. Кот был толстый, серый, с белой грудью и недовольными глазами. В кадр попал край красного стула. Кузьма снова принёс его к отцовскому дому, хотя дом теперь был пуст.

Варвара приблизила изображение ещё, но оно распалось на квадраты.

— Пап, почему там стул?

Он взял телефон, посмотрел и вернул.

— Значит, принёс. На крыльце удобно сидеть, когда солнце.

— Но сейчас…

— Варь. Не всё про это.

Она положила телефон экраном вниз.

В коридоре за входной дверью хлопнул лифт. Кто-то прошёл по площадке и долго не мог вставить ключ в замок. Потом соседская дверь открылась. Юрий громко кашлянул, сказал кому-то «ну что, встречаешь» и закрыл её за собой.

— У него собака? — спросил отец.

— Кот. Рыжий. У жены был.

— Жена умерла?

— Года два назад. Мы почти не разговаривали. Он тогда просил цветы поливать, пока в больницу ездил. Я поливала.

Отец молчал.

— Я лишнее говорю? — спросила Варвара.

— Нет. Просто думаю, как странно. Стена тонкая, всё слышно, а человека не знаешь.

Он повернулся на бок. Фотография с реки стояла у его головы, и Варвара могла видеть мать, молодую, с поднятым над плечом зонтом.

Мать на фотографии улыбалась человеку, которого в кадре не было.

Глава 6. За тонкой стеной

Отец не заснул. Он лежал неподвижно, потом сел и попросил воды. Стеклянная бутылка с заправки стояла на подоконнике, но он почему-то не стал из неё пить.

Варвара принесла обычный стакан.

— Может, чай?

— Не надо. Я тебя замучил.

— Ты просто воды попросил.

Он кивнул, отпил и поставил стакан на пол. Варвара молча переставила на тумбочку. Сама принесла из кухни маленький столик на колёсах: термос, яблоки, телефон, зарядка. Постепенно вокруг стула возникло рабочее место, как в мастерской. Только вместо ткани и инструментов на нём лежало всё, что могло удержать её от сна.

К девяти она проголодалась. Разогрела пирожки, разрезала помидор. Отец вышел на кухню, поел, вымыл за ними тарелки. Она позволила ему мыть. Ей хотелось знать, что он не притворяется человеком, но само это желание было таким чудовищным, что она цеплялась за бытовые подробности: он недостаточно тщательно промыл вилку; значит, папа. Он капнул водой мимо полотенца; значит, папа. Через несколько минут Варвара поняла, что превратила его в ряд проверок, которых он не заслуживал.

Она забрала мокрое полотенце, повесила ровнее.

— Сядем вместе, — сказала она. — Не надо тебе пока одному в комнате.

Они устроились на кухне. Включили маленькое радио, которое Варвара держала на холодильнике. Оно шипело, ловило местную станцию, теряло её при каждом движении дверцы. Отец поправил антенну, и музыка стала чистой.

— Вот это помню, — сказал он.

По радио пели песню, которую Варвара тоже знала, но не помнила откуда. Наверное, из их старого дома: радио у матери работало целыми днями, под него чистили картошку, красили рамы, ссорились и мирились.

— Вы под неё танцевали? — спросила она.

Отец покачал головой.

— Твоя мать редко танцевала.

— Мне казалось, часто.

— Она на свадьбах танцевала, потому что неудобно сидеть. А дома — нет. Дома всё дело находила.

— А ты?

— Я любил.

Варвара удивилась. Представить отца танцующим можно было, только приложив усилие: слишком большим казалось его тело для такого движения.

— С Тамарой танцуете?

Он посмотрел на неё настороженно.

— Иногда.

— Я не против, пап.

— Я знаю.

Она подумала, что он не знает, и виновата в этом отчасти она сама. Каждый разговор начинала с здоровья, крыши, дров, очередного талона к врачу. Для вопроса о танцах всегда было слишком поздно: надо бежать, завтра ранний подъём, созвонимся.

— Она к сестре собирается, — сказал отец после паузы.

— Тамара?

— В другой город. Сестре одной тяжело. И ей здесь тяжело. Она мне про это ещё зимой говорила.

— А ты?

Он пожал плечами.

— Я тоже говорю, пусть едет.

— Но не хочешь.

— Конечно, не хочу. Мне с ней лучше.

Прямота ответа смутила Варвару. Мать на такие вопросы отвечала бы иначе, долго объясняла, почему нельзя бросать хозяйство, почему поездки дорого обходятся и неизвестно ещё, как там примут.

Радио начало шипеть. Отец снова поправил антенну.

— Я ей мешаю, — сказал он. — Она думает, уйдёт — я тут пропаду.

— Теперь ты у меня. Значит, может поехать.

Он кивнул, но не обрадовался.

Варвара хотела спросить ещё, затем заметила, что он смотрит поверх её плеча. Она обернулась. В прихожей висело зеркало. В нём отражались часть кухни, её спина и освещённый дверной проём отцовской комнаты.

Ничего больше.

— Что там?

— Ничего, — ответил он и встал. — Пройдусь.

Он обошёл квартиру. Заглянул в ванную, в её спальню, вернулся. У порога кухни постоял, прислушиваясь.

— Пап?

— Сосед телевизор громко включил.

Варвара прислушалась. Из-за стены доносился низкий гул, временами — смех. Ничего необычного. Юрий иногда засыпал перед экраном, и Варвара стучала, когда звук становился совсем громким.