- -
- 100%
- +
Глава 1. Два стула
Павел попросил столик на троих и сразу поправился:
— На двоих. Нас двое будет.
Официантка провела его к окну. Лишний стул она отставила к соседнему столику, взявшись за спинку одной рукой, и Павел вдруг пожалел, что сам не догадался этого сделать. Ничего не значащее движение получилось у неё легко; он же последние полчаса прикидывал, как сесть, куда положить куртку и нужно ли вставать, когда придёт дочь.
Тоня написала, что сможет на сорок минут. Не обещала привести сына, даже не упомянула его, но Павел всё равно взял подарок. Теперь коробка с жёлтым экскаватором лежала в пакете у ног. Сквозь тонкий пластик и прозрачное окошко виднелся ковш. Стоило чуть повернуться, и пакет шуршал.
Он задвинул его под стул.
За окном женщина пыталась убедить таксу перейти через водосточный жёлоб. Такса растянулась вдоль его края и смотрела вниз, как будто там была глубокая вода. Женщина говорила с ней сердито и ласково, потом взяла на руки. Павел смотрел им вслед, пока официантка не спросила, будет ли он заказывать.
— Подожду.
— Воду принести?
— Если можно.
Она поставила перед ним графин и два стакана. Он налил себе, второму оставил немного больше половины. Тоня в детстве не любила пить из полного: несла обеими руками, глядя на край, и обязательно расплёскивала, когда до стола оставался шаг. Сейчас ей было двадцать пять. Павел перелил воду обратно в графин, а потом разозлился на себя за эту возню.
Дочь вошла без пятнадцати два, на пять минут позже условленного. Он узнал её через стекло ещё до того, как она взялась за дверную ручку. Быстрая походка, сумка поперёк тела, тёмные волосы собраны кое-как, и одна прядь всё время попадает в рот. Она вытащила её двумя пальцами, оглядела зал и пошла к нему.
Павел начал вставать. Тоня коснулась его плеча, наклонилась, подставив щёку, и почти сразу села напротив.
— Извини. У нас печь встала.
— Совсем?
— Нет, запустили. Только всё пришлось переигрывать. Теперь завтра на пять надо.
Она достала телефон, прочла сообщение и убрала экраном вниз. На костяшке правой руки краснела свежая ссадина.
— Обожглась?
— Об ящик. Пап, я голодная ужасно. Ты уже что-нибудь взял?
— Тебя ждал.
Тоня открыла меню. Он собирался предложить ей судака, которого здесь хвалила женщина с его работы, но дочь сразу выбрала суп и макароны с курицей. Официантку попросила принести вместе, если получится.
— И кофе большой. Не после, а сейчас.
Павел заказал то же самое. Когда девушка ушла, Тоня на секунду прикрыла глаза и потёрла переносицу.
— Никита ночью два раза просыпался. Мы с Давидом по очереди вставали, а под утро он решил, что выспался. Никита, в смысле. Давид-то как раз не решил.
Она улыбнулась, и Павел засмеялся чуть громче, чем стоило. Услышал себя и замолчал.
— А что просыпался?
— Да ничего. Сначала пить, потом у зайца ухо за кровать упало. Сам заяц на месте, ухо зажали. Оказалось, серьёзная проблема.
— Я ему тут…
Он потянулся к пакету, но остановился, потому что Тоня уже посмотрела вниз.
— Что там?
— Машинка. Экскаватор. Ты говорила, он строительную технику любит.
— Любит.
Павел вытащил пакет и поставил на свободный край стола. Угол коробки натянул целлофан.
— Колёса нормальные, я проверил. Не отваливаются. И тут ковш двигается.
— Я вижу.
Она не взяла пакет. Павел подвинул его на несколько сантиметров ближе и только тогда понял, что торопит дочь.
— Просто передашь. От кого, можешь не говорить.
Тоня посмотрела на него.
— А как это будет? Я приду с игрушкой, он спросит, откуда, и я совру?
— Я не это имел в виду.
— Тогда не предлагай так.
Он убрал руку. За их спинами звякнула посуда; официантка подхватила с соседнего стола поднос, и стул, недавно стоявший рядом с Павлом, скрипнул по полу.
— Ты права, — сказал он.
Тоня вздохнула, посмотрела на часы и снова на игрушку.
— Я не хочу тебя обидеть. Но мы с Давидом пока не решили, как это делать. Я сама ещё не понимаю. Мне с тобой сначала надо как-то… Поговорить нормально.
— Я не прошусь к вам.
— Знаю. Только у нас опять разговор с Никиты начался.
Она сказала это устало, без злости. От этого Павлу стало хуже: на злость он мог бы ответить, а здесь нужно было просто перестать делать то, что он уже делал.
Он поставил пакет на пол.
— Расскажи про работу.
Тоня коротко усмехнулась.
— Ты сейчас как на родительском собрании.
— Не умею пока.
На этот раз она улыбнулась ему, и он выдержал паузу, не пытаясь сразу закрепить улыбку ещё чем-нибудь хорошим.
Суп принесли раньше кофе. Тоня обхватила ладонью край тарелки, проверяя, горячая ли, подула на ложку и стала рассказывать про женщину из своей смены, которая третий месяц собиралась уволиться. Каждый четверг она приходила с заявлением, но до кабинета директора не доносила: то новая сотрудница перепутывала начинки, то поставщик привозил муку не того сорта, то сама женщина придумывала начинку и требовала, чтобы сначала попробовали.
— А вы ей не говорите: да уходи уже? — спросил Павел.
— Так она хорошая. Я не хочу, чтобы уходила.
— Значит, надо прямо сказать.
— Говорила. Она тогда сразу просит ещё один выходной в субботу.
Павел засмеялся, теперь вовремя. Тоня ела быстро, не стесняясь его, и это неожиданно успокаивало. Она не сидела перед ним с правильным лицом, не подбирала выражение для встречи с вернувшимся отцом. Ей нужно было поесть до следующего дела.
Он спросил, давно ли она руководит сменой, и узнал, что почти два года. В письмах это было, он помнил, но представлял себе иначе: Тоня в чистой белой шапочке стоит возле печи и делает что скажут. В действительности она отвечала за двенадцать человек, обзванивала заболевших, договаривалась с водителями и один раз ночью ездила за ключами к директору, который выключил телефон.
— Справляешься, — сказал Павел.
— Ну куда деваться.
Она отодвинула пустую тарелку. Ссадина на руке теперь казалась ему следом той жизни, о которой Тоня столько лет писала и в которой он почти ничего не понимал.
— А у тебя как? — спросила Тоня.
Он рассказал про шкаф, который они с хозяином мастерской второй день пытались внести в квартиру. Заказчик измерил стену и высоту потолка, а дверной проём измерять не стал. Разобрать шкаф было можно, только за лишнюю работу он платить не хотел.
— Говорит: вы же мастера, придумайте. Виктор ему отвечает: мы придумали, теперь вы придумайте, чем заплатить.
Тоня прыснула в чашку.
— И что?
— Разобрали. Деньги он обещал завтра. Виктор половину полок пока оставил у нас.
— Залог?
— Не поместились в машину, — сказал Павел, и Тоня снова засмеялась.
Он заметил, что впервые за встречу перестал следить за собственными руками.
Потом она спросила про комнату. Павел сказал, что всё нормально, хотя хозяйка вчера заходила без стука и долго объясняла, почему стиральной машиной лучше пользоваться по выходным. Розетка у кровати грелась, он её заменил с разрешения хозяйки; окна выходили на стену соседнего дома, зато с вечера не было солнца. Тоне он рассказал только про розетку и окна.
— Мама спрашивала, устроился ли ты, — сказала она.
— Можешь сказать, что устроился.
— Я так и сказала.
Они помолчали. Курица в макаронах была суховата; Павел всё время натыкался вилкой на один жёсткий кусок и наконец отложил его к краю тарелки.
— Я не буду через тебя ей передавать, — сказал он.
Тоня кивнула.
— Хорошо.
Он хотел добавить, что ни на что не рассчитывает, но это было бы неправдой. Рассчитывал на всё понемногу, даже когда себе запрещал. На случайную встречу с Надеждой, которая закончится не сразу. На то, что Тоня однажды скажет «заходи», не глядя перед этим в телефон. На возможность починить им кран, съездить за ребёнком, принести что-то тяжёлое. Он представлял себе дорогу обратно в семью как череду полезных дел и только теперь начинал замечать, что с другой стороны этой дороги никто не строил.
Телефон завибрировал в кармане. Номер был незнакомый. Павел сбросил вызов.
— Ответь, — сказала Тоня. — Вдруг по работе.
— Потом.
Через минуту пришло сообщение. Экран лежал под его ладонью, но Тоня успела увидеть начало: «Павел Сергеевич, это Данила. Эмма…»
— Лебединская? — спросила она.
— Да. Она дала мой номер одному человеку. Я разрешил.
— Какому человеку?
Он мог сказать, что пока не знает. Это было почти правдой: с Данилой он ещё не встречался, только прочитал пересланное предложение и дважды поговорил с Эммой. Но, если сказать так сейчас, следующий разговор начнётся с того, что он утаил.
— Он фильм делает. Документальный. Про людей, которые вернулись после срока.
Тоня перестала крутить чашку.
— Про тебя?
— В том числе.
— «В том числе» или про тебя?
— Про меня, — сказал Павел.
Она посмотрела в окно. Таксы уже не было; возле того же жёлоба остановился курьер, проверяя крепление пакета на велосипеде.
— Ты согласился?
— Ещё нет. Хотел поговорить.
— Со мной?
Он помедлил.
— С ним. И с тобой тоже.
Тоня отодвинула чашку. На блюдце остался тонкий полукруг кофе.
— Он знает, что у тебя есть дочь?
— Наверное, знает.
— Пап.
— Знает. В деле есть. Но я не собираюсь вас снимать.
— Ты не собираешься, а он?
Павел взял телефон и открыл сообщение. Данила предлагал встретиться в три, если удобно, адрес оставлял тот же, который передала Эмма. Вежливый человек хотел сэкономить время; никакой угрозы в словах не было.
— Я скажу, чтобы к тебе не обращались.
— Скажи. И фотографии мои не давай. Никакие. Ни школьные, ни где я маленькая. Маме я сама позвоню.
— Хорошо.
— И Никитины.
— Тонь, я понял.
Он произнёс это слишком быстро. Она сразу закрылась: выпрямилась, проверила, не забыла ли что-нибудь на столе, и взяла сумку.
— Я ведь не запрещаю тебе жить, — сказала она. — Только у меня тоже работа, ребёнок. Я не хочу, чтобы нас опять все обсуждали.
— Я могу отказаться.
Тоня посмотрела на него долгим, неприятным взглядом.
— Если решишь отказаться, откажись сам. Не делай потом из этого что-то, что ты сделал ради меня.
Он опустил глаза. Четырнадцать лет назад она бы не смогла так сказать. Ушла бы к себе, а он остался бы правым в пустой кухне.
— Ладно, — ответил Павел. — Сам решу.
Она ещё немного посидела, словно ждала, что он добавит. Он ничего не добавил.
Официантка принесла счёт. Павел достал деньги раньше Тони; она не стала спорить, только сверила сумму и показала, что кофе почему-то пробили три.
— Нам два было, — сказала она девушке.
— Извините, сейчас исправлю.
Павел бы заплатил, не заметив. Ему хотелось побыстрее закончить неприятную часть встречи, хотя именно привычка дочери посмотреть в счёт делала её сейчас ближе: вот человек напротив, усталый и внимательный к своим деньгам, а не та одиннадцатилетняя девочка, которую он так часто воображал.
На улице Тоня застегнула куртку и спросила, в какую ему сторону. Павел показал туда, где начиналась дорога к набережной.
— Мне к машине. Я на десять минут уже опаздываю.
Он заметил, что экскаватор всё ещё у него в руке.
— Это я пока у себя оставлю.
— Да. Спасибо.
Она обняла его сама. Быстро, одной рукой, потому что в другой держала телефон, но Павел успел почувствовать знакомое движение плеча. Когда Тоня отстранилась, он не удерживал её.
— Напишу, как со сменами пойму, — сказала она.
— Договорились.
Дочь пошла к машине, а он остался возле входа и проводил её взглядом до поворота. Потом достал телефон, набрал Данилу и отошёл от дверей.
Продюсер ответил сразу. Голос оказался моложе, чем Павел ожидал: живой, чуть глуховатый, с привычкой не заполнять каждую паузу.
— Да, Павел Сергеевич. Рад, что позвонили. Эмма сказала, вы пока сомневаетесь.
— Я хочу понять, что вы снимаете.
— Для этого и предлагаю встретиться. Не по телефону же всё обсуждать. Вы сможете сегодня?
— Смогу. Но сначала скажите: вы хотите, чтобы я говорил, что невиновен?
Данила не ответил мгновенно.
— А вы хотите это говорить?
— Нет. Я убил Льва.
Мимо прошли двое подростков с мороженым. Павел подождал, пока они отойдут, хотя вряд ли они услышали его или поняли бы, о ком речь.
Он помнил, как вышел из мастерской в тот июньский вечер. Ворота были открыты. Можно было повернуть к остановке, пройти мимо сломанной скамейки, вернуться домой. Надежда собирала Тоне вещи для поездки к своей матери, и по кухне должны были лежать футболки, которые опять ни во что не помещались. Он мог прийти туда без ножа и без крови, оставшись человеком, с которым Лев больше не хотел работать.
Павел вернулся в мастерскую.
— Мне не нужен оправдательный фильм, — сказал он.
— Тогда приходите и расскажите сами. У нас пока слишком много людей рассказывают за вас.
— Кто?
— Кирилл Гранов согласился на разговор. Надежда ещё думает. С Борисом Низовцевым предварительное интервью уже записали.
Павел остановился у стены. Пакет с экскаватором касался колена.
— Борис живёт здесь?
— Да. А вы не встречались?
— Нет.
— Он, кстати, сказал любопытную вещь. Что вы сами не всё знаете о том вечере.
Павел посмотрел через улицу. В витрине отражался мужчина с пакетом игрушек, плохо знакомый ему в этой одежде и с этой короткой стрижкой.
— О том, что я сделал, я знаю.
— Он говорил о том, что было после вашего ухода.
Глава 2. Человек для фильма
В комнате было душно, хотя окно стояло настежь. На подоконнике лежали две батарейки и бумажный стакан, а перед окном, заслоняя свет, висел портрет Павла.
Он узнал фотографию не сразу. Молодой мужчина смотрел чуть ниже объектива; ворот рубашки упирался в щёку, на подбородке виднелся порез. Снимок сделали после задержания, когда ему впервые дали побриться. Здесь его увеличили до размеров календаря, и порез стал похож на чужой шрам.
— Это рабочая доска, — сказал Данила, заметив, куда он смотрит. — Потом уберём.
Данила Ремизов оказался высоким, узкоплечим мужчиной с короткой бородой. Подошёл пожать руку, потом придержал дверь, пропуская Павла, и переставил с кресла рюкзак. Всё делал быстро, не суетясь; было видно, что он привык освобождать людям место в комнатах, которые ему не принадлежат.
За столом сидела Эмма Лебединская. Она была в тёмно-синем костюме и белых кроссовках, которых Павел никак не мог соединить с прежним её обликом. В суд она всегда приходила на невысоких каблуках, и он узнавал её шаги в коридоре раньше, чем видел.
— Добрый день, — сказала она. — Ты успел поесть?
— Да.
— Хорошо. Садись. Только не сюда, здесь ножка шатается.
Она перетащила к нему другой стул. Павел машинально взглянул на перекладину неисправного и понял, что хватило бы двух шурупов.
— Починить? — спросил он.
— Не сейчас, — ответила Эмма.
Данила поставил чайник. На столе, кроме ноутбука, лежали блокнот, две папки и прямоугольный конверт без марки. Конверт был надорван сбоку. Продюсер подвинул его под блокнот, когда освобождал место для чашек.
— Ты всё ещё с чабрецом пьёшь? — спросила Эмма у Павла.
Он кивнул. Она принесла чай из своей сумки, и от этого небольшого приготовления ему стало неловко: они с Данилой явно успели поговорить о нём до его прихода, распределить, что предложить, о чём спросить и где не давить.
— Давайте сразу про дочь, — сказал он.
Данила сел напротив.
— Давайте.
— Она сниматься не хочет. И ребёнка её не снимать. Фотографии я тоже не дам.
Продюсер открыл блокнот и записал.
— С ней лично мы не договаривались. В сценарии её интервью нет.
— И чтобы из моих слов про неё не сделали…
Павел остановился. Он не знал, как называется то, чего боялась Тоня: когда её имя произносят в одном месте, фотографию берут в другом, а потом она оказывается рядом с ним на чьём-то экране, хотя ни на что не соглашалась.
Эмма поставила чашку.
— Условия по семейным материалам мы оформим отдельно. Без письменного согласия Тони Павел не предоставляет вам её фотографии и домашнее видео. По внуку разговора нет вообще.
— Я услышал, — сказал Данила. — Это не препятствие для съёмок.
— Хорошо. Теперь остальное.
Эмма развернула к Павлу договор. Несколько мест в нём уже были помечены карандашом.
— Я посмотрела проект. Но решение о съёмках твоё. Отговаривать или уговаривать тебя здесь не моя работа.
Данила улыбнулся уголком рта.
— А моя, получается, уговаривать. Поэтому начну с того, что мне нужно.
Он повернул ноутбук экраном к Павлу. На первой странице презентации стояло название: «После срока». Ни лица, ни ножа, ни решётки не было, только пустой двор и человек вдалеке.
— Один фильм. Не серия новостей о преступлении. Человек возвращается в тот же город, где всё произошло, и пытается жить. Те, кто остался здесь, тоже пытаются. У них было четырнадцать лет, у вас было четырнадцать лет. Разные, но прошли у всех.
Павел смотрел на маленькую фигуру в глубине двора.
— Это кто?
— Не вы. Картинка для заявки.
— Но зритель подумает, что я.
— На экране этой фотографии не будет. Она нужна, чтобы объяснить настроение людям, которые дают деньги.
Эмма сделала пометку в своём экземпляре. Данила перевернул страницу.
Павел увидел собственную фамилию, имя Льва и несколько стрелок между прямоугольниками. Возле имени Кирилла было написано: «Память семьи». Возле Надежды — «Можно ли начать заново». Его собственный прямоугольник занимал вдвое больше места.
— Надежду вы уже спрашивали, можно ли ей начать заново? — спросил Павел.
Данила на секунду задержал палец над клавишей.
— Это вопрос фильма. Не вопрос, который я собираюсь задать ей дословно.
— Она уже начала. Давно.
— Значит, так и скажет.
Павел откинулся на спинку стула. Сквозь открытое окно слышались удары по металлу; где-то во дворе грузили или разгружали машину. Он надеялся, что встреча окажется обычным делом: столько-то дней, столько-то денег, вот здесь расскажите, здесь посидите. А ему показали схему, в которой Надежда ещё только должна была решить то, что решила много лет назад.
— Я не хочу просить её вернуться, — сказал он.
— Никто вас об этом не просит.
— На бумаге похоже.
Данила закрыл презентацию.
— Тогда поправим. Я вас не для галочки сюда позвал. Вы видите то, чего мы пока не видим.
Эмма посмотрела на Павла, не кивая и не улыбаясь. Он знал этот её взгляд: она давала человеку досказать и одновременно следила, чтобы за собственным раздражением он не пропустил важного.
— Сколько дней? — спросил он.
— Три основных смены на этой неделе. Подготовка, разговоры, площадка. Потом, возможно, ещё одна-две встречи, уже отдельно. Никаких скрытых камер в вашей комнате. Работа — только по согласию хозяина мастерской. Личных людей можем вообще не трогать.
— Какие деньги?
— Сто двадцать тысяч. Сорок авансом, остальное после основных съёмок.
Павел повторил сумму про себя. Это было больше, чем он заработал за три месяца у Виктора. Комната стоила семнадцать тысяч, ещё нужно было отдать за телефон, купить нормальную обувь и наконец перестать считать продукты в магазине до того, как подойдёт к кассе.
Он ощутил короткое, почти физическое облегчение. Данила его заметил. Ничего не сказал, но откинулся в кресле чуть свободнее.
— А если я посреди съёмок уйду?
— Зависит от того, что к тому моменту сделано. Мы прописали порядок. Эмма Георгиевна как раз попросила его уточнить.
— И если мне потом не понравится фильм?
Данила посмотрел на Эмму, потом снова на Павла.
— Вам может не понравиться. Я могу дать посмотреть ваши интервью до финального монтажа, исправить фактическую ошибку. Но обещать вам право запретить всё, что неприятно, не могу. Тогда это будет ваш фильм, а не мой.
Павел покрутил чашку. В чайнике плавали тёмные веточки; одну Эмма зацепила ложкой и стряхнула обратно.
— Мне уже многое не понравилось, — сказал он. — Не в вашем фильме.
Данила кивнул без сочувственного выражения. Павлу это понравилось больше, чем если бы тот начал объяснять, что понимает.
Они разобрали ещё несколько пунктов. Павел читал медленно, возвращаясь к длинным предложениям. Эмма не торопила. Когда он спрашивал, что означает формулировка, она сначала предлагала ему объяснить, как он понял сам, и только потом поправляла. Два места Данила изменил в ноутбуке прямо при них. Новый экземпляр пришлось печатать в соседней комнате, и несколько минут за стеной гудел принтер.
Пока они ждали, Павел подошёл к доске. Его фотография висела рядом со снимком мастерской. Ворота там ещё были зелёные, хотя он слышал, что их давно перекрасили. На торце здания виднелась белая полоса, оставшаяся от вывески прежнего арендатора.
Льва на доске было две фотографии. На одной он сидел в лодке, держа за воротник маленькую девочку; обеими руками она тянулась к воде. На другой стоял возле станка с чашкой в руке. Павел помнил ту чашку: тяжёлую, с синей полосой, из неё всегда пахло дешёвым кофе.
— Кто дал фотографии? — спросил он.
— Кирилл, — ответил Данила. — У них семейные материалы сохранились.
Павел смотрел на девочку в лодке. Ему захотелось спросить, где она теперь. Он удержался: Данила охотно устроил бы встречу, а Павел не знал, как заговорить с ней об отце. Спросить мимоходом тоже не получалось.
— Вы в мастерской будете снимать?
— Да. Помещение сейчас пустует. Договорились на несколько дней. Восстановим только небольшой участок, остальное не нужно.
— Актёр будет?
— На некоторые планы. Похожего на вас в молодости мы искать не собираемся. Руки, движения, общий силуэт. Если вы согласитесь показать, как всё стояло и куда вы шли, это поможет.
Павел отошёл от доски.
— Удар я показывать не буду.
— Не надо. Мы это обсуждали с Эммой.
— Со мной ещё не обсуждали.
Данила поднял обе ладони.
— Сейчас обсудили. Удара от вас не будет.
Вернувшись к столу, Павел заметил, что блокнот теперь лежит ровно, край страницы загнут вниз, а конверт из-под него больше не торчит. Он не придал этому значения: в чужой рабочей комнате почти любая бумага касалась дел, о которых он ничего не знал.
Эмма принесла распечатки. Павел прочёл изменённые пункты и подписал договор. Расписывался непривычно аккуратно, стараясь не выйти за короткую линию. Данила подписал оба экземпляра, свой сразу убрал в папку, второй оставил перед ним.
— А теперь Борис, — сказал Павел.
Продюсер подождал.
— Вы по телефону сказали, что он знает что-то после моего ухода.
Эмма перестала складывать бумаги.
— Что именно ты ему передал? — спросила она Данилу.
— Только эту фразу. Она была в предварительном разговоре.
— Покажите, — сказал Павел.
Данила не потянулся к ноутбуку.
— Я не буду сейчас показывать чужое интервью целиком. Могу позвонить Борису и спросить, готов ли он обсудить это с вами. На общей встрече всё равно придётся.