«Три кашалота». Ожог теней Горгоны. Детектив-фэнтези. Книга 43

I

Начальник ведомства по розыску драгоценностей «Три кашалота» генерал Георгий Бреев, нехотя отойдя от далекого окна своего кабинета, откуда, отдыхая, разглядывал величественную красную кремлевскую стену с башнями, медленно вернулся по ковровой дорожке обратно к своему столу. Он обратился к одному из приглашенных к нему первыми двух сотрудников, сделавших краткие предварительные отчеты; оба, сидя сами по выправке «смирно», ели глазами безупречную выправку своего шефа в безупречном гражданском костюме в тонкую серую полоску, идущем к его темно-серому пристальному взору.

– Дмитрий Максимович, – сказал Бреев, – после того, как благодаря вашему отделу стало известно о влиянии некоторых видов золота на возникновение первичных делящихся белково-углеродных клеток, необходимо срочно и подробно ознакомиться не только с трудами Антонины Гуревич, но и с маршрутами ее геологических изысканий.

– Эти труды нам известны, товарищ генерал! – отвечал начальник отдела сопоставления научных и гипотетически-ирреальных результатов «Снигирь» капитан Кварцев. – О золоте данных в них – вообще никаких! Повторюсь, о первичном бульоне, где могла бы создаваться органическая жизнь из неорганических соединений золота в толщах кварца, ею сказано достаточно много, но речь идет о ничтожно малых пылинках металла, которые различимы разве что под микроскопом. А таких руд всюду очень много.

– Тут ведь, товарищ генерал, требуется в руде, как минимум, то содержание металла, что даст при переработке руд хоть какую-то рентабельность! – вставила слово и старший лейтенант отдела коррекции зыбких реакций в твердых субстанциях «Козырь-ТС» Рукодельшина.

– Все так. Только прошу учесть, Светлана Владимировна, что одна и та же концентрация золота в кварце в разных жилах, при современных возможностях без труда проложить к залежам дорогу, где-то может оказаться очень даже выгодной!.. Но вернемся к Гуревич. Что у вас еще, капитан?

– Тут самое невероятное, товарищ генерал, что отличился сын Антонины Аркадьевны, Святослав Мартьянович Гуревич, хороший теоретик, объединивший гипотезу образования первичного супа на земле с гипотезой «перчения» его химических ингредиентов черной материей.

– Из этого выходит… – с интересом подхватил Бреев, словно сам стал участником открытия главной тайны планеты и пожелал кусочек ее пальмы первенства для своих аналитиков, – что черная материя – это и есть кладовая семян органической жизни?

– Или ее проводник.

– Ну, да… Значит, следы этой жизни в частичках материи, «вимпах», и пытался так настойчиво обнаружить Гуревич? Если он прав, то он несомненный гений! Только где наше золото, наша платина. Разве они возникают из органики?.. А, может, в этой связи вы что-то хотите сказать о следах к иным драгоценным кладам или сокровищам? Гохран ждет!

– Безусловно, Георгий Иванович, план прежде всего! И ваша оценка ученого также, несомненно, верна! – сказал Кварцев. – Позвольте пояснить?.. – Заглянув в папку, он продолжил: – Астрофизики, как известно, уловили в своих детекторах фоновые частицы разных бозонов, электронов, кварков и нейтринов, словом, всего уже свыше двух десятков базовых веществ, из которых строится обозримая вселенная. Но Гуревич-младший пошел дальше: он поверил в частицы органического мира, существующего по ту сторону от нашего бытия, в виде, так сказать, духа «перца», ну, будто он уже на нашем столе, но слишком горек, чтобы его пробовать переварить обычным сознанием.

– Понимаю, он увидел бездну, куда слишком опасно глядеть долго другим. Но ведь его-то мозг не взорвался?

– Так точно. В отличие от матери, которая утеряла душевное здоровье на почве любви, – опять вставила слово Рукодельшина.

– Да, это известная история. Хотя тоже покрытая завесой своей тайны. Но о ней потом, если понадобится, ведь, в конце концов, ее продуктом стал сам Святослав Гуревич! Так в чем же фишка его тезиса? В чем может выражаться защита от острых неведомых лучей, горячих щупалец пространственно-временных волн, и возможен ли иммунитет?

– Товарищ генерал! Для приобретения иммунитета требуется стать лучами, волнами, атомами или струнами!

Бреев усмехнулся и, встав рядом со старшим лейтенантом, мягко похлопал ее широкой рукой по золотому погону. Рукодельшина ощутила давление ковша экскаватора, вся напряглась и слегка запунцовела. Ей тут же пришло в голову тряхнуть пышными золотистыми кудрями, частично возлежащими на ее погонах, чтобы сбросить тяжкое наваждение, но она взяла себя в руки и кривой улыбкой дала понять, что еще минутку посидит молча.

– А что до фишки Гуревича, Георгий Иванович, – продолжал Кварцев, – то если его коллеги улавливают долетающие из космоса рентгеновские и гамма-лучи и радуются, когда их глаза и их телескопы становятся все более внимательными и прозорливыми, поскольку весь свой дальнейший успех связывают с возможностью глаз, то Гуревич, пойдя своим путем, устремил свой мысленный взор туда, где глаза не нужны.

– В самом деле? Оригинально…

– Ведь правда, товарищ генерал?

– Судите сами, товарищ генерал! В рассмотренной им черной материи – сплошной белый мир, где все в сознании окунувшегося в него существует одновременно. То есть, вся информация, и ее там не нужно выискивать!

– Ага! Сыщики там не нужны! – добавила Рукодельшина.

– Понимаю. Людям не нужно проходить свой путь эволюции, на ходу придумывая все новые и новые приборы, чтобы видеть все лучше и знать все больше. И все это путь в бессмыслицу, тогда как где-то рядом существует то, где уже известно абсолютно все!

– Все преступления известны заранее и потому все раскрыты! – чуть добавила еще Рукодельшина, желая казаться более остроумной и от напряжения криво улыбаясь.

– Приблизительно так и есть, товарищ генерал. Именно что все! Частички идеального и дурного проникли к нам, задержавшись в другом измерении по неизвестным причинам, и зародили именно ту жизнь, к которой приходится приспосабливаться, как в свое время ее семена сами приспособились к земной почве. Наиболее логично предположить, что это должны были быть семена с оболочками из не растворяющихся в кислотах веществ, то есть в золотых капсулах.

– Так точно! Эти частицы попали в лужи «первичного бульона» в нашей пустыне Такла Макан, что возле пещерного храма Донь Хуан, и там зародилась жизнь на земле! – отметила Рукодельшина, ткнув пальчик в раскрытый планшет с эмблемой «Трех кашалотов».

– Что ж, браво! – сказал Бреев. – Превосходная речь! Превосходные пояснения. Правда, не указавшие ни единой ступеньки, ведущей в чудный «белый мир» в теле черной материи!

– Зато есть над чем поработать.

– Несомненно, старший лейтенант, несомненно! Представим все так!.. – сказал Бреев и опять направился к окну, посылающему глубоко вовнутрь далекие лучи бледного от непогоды солнца. Все, что он ни произносил, твердое и прозрачное, как сам кислород, стекло двух широких окон быстро возвращало к столу и отзывалось в барабанных перепонках присутствующих в кабинете как инструкция, одновременно содержащая в себе и некую подсказку для подчиненных. – Если черная материя – это жизнь, то черная энергия – это то, что питает ее, как охотник, никогда не стоящий на месте, пока не получит своей добычи. Порой, чтобы материи найти пищу, она движется так далеко, что рискует не найти пути назад…

– И тогда она бросает свой хвост, как ящерица, и это – факт! – сказала Рукодельшина. – Иначе мы наблюдали бы черную материю без темной энергии, то есть застывшую, хорошо видимую и хорошо осязаемую форму! Разумеется, на время, потому что энергия – это либо корпускулы, либо волны, и ее поток, хотя и непрерывен, но – прерывист!

– То есть, Светлана Владимировна, вы хотите сказать, что это и есть та единственная возможность, когда можно проникнуть в мироздание скрытой «белой материи»?

– Да, но что-то должно помочь прийти и от нас, которые живут в видимом мирозданье, составляющем пять-шесть процентов от всей материи. И какую-то микродолю процентов, как я полагаю, должно составлять то, чем мы располагаем в своих мощностях всех электронно-аналитических и квантово-левитационных проникающих систем.

– Включая мощности подсистемы «Аватар»?

– Так точно.

– Товарищ старший лейтенант, по-видимому, предлагает надеть на себя шлем аватара, чтобы отправиться в иную реальность и выйти на след фигуранта Митяя Свиря с его шайкой! – сказал Кварцев. – А не боишься противостоять всей остальной огромной массе черной силы, движущейся вперед и процеживающей пространства и времена, словно, кит, раскрыв голодную пасть?

– Не будем смотреть на вещи столь мрачно! Будем надеяться, что этот голод не превратится в безумие, способное уничтожить собственное тело прежде, чем для него найдется достаточно пищи. Ведь все же пространство и время это – основа, стихия, без которой нет и никого обитающих в ней, как того же кита.

– Но поскольку кит, согласно тезису Рукодельшиной, все же есть, он не может разевать рот впустую. Мы должны признать, что в нашей вселенной есть то, чем она может питаться. И это огромная масса пищи!

II

– Позволю себе уточнить! – сказала Рукодельшина. – Питается не вселенная, а то, что в ней нуждается в пище. Причем, в своем конкретном рационе! И эта часть включает в себя жизнь!

– Со всем этим мы где-то можем выйти на драгоценности? – слегка озабоченно, не видя конца версий, спросил Бреев и мельком глянул на часы, висевшие над входной дверью.

– Отчего же нет? Если следовать тем же путем дальше, товарищ генерал, то, учитывая гипотезу Антонины Гуревич возникновения клеток жизни, только теперь в виду драгоценных металлов, можно предположить, что все живое движется вперед с огромной скоростью, чтобы поймать свою добычу, которая в этот момент должна разбегаться. В том числе, и убегающие со всех ног в свои норы золото, платина и серебро!

– Светлана, – насмешливо сказал Кварцев, – если это все так, то открыта причина явления археологам множества древних артефактов в виде золотых оленей и антилоп, грифонов и драконов, ведь все они должны иметь быстрые ноги и крылья, чтобы не оказаться в чужом желудке!

Бреев, уже развернувшийся у окна и возвращающийся обратно, заметил:

– Надеюсь, мы не сильно отвлеклись от главного. Спасти человечество, приделав ему крылья, заманчиво. Но не забудем о собственных нуждах. Если золото рядом, и однажды мы все-таки дотянемся до него руками, как бы быстро оно ни ускользало, о какой опасности предупреждает Святослав Гуревич? Не смотреть в бездну, а взять то, что нас интересует, вслепую, наощупь? Ведь он сам-то должен был что-то оттуда извлечь, иначе как бы отстаивал свою теорию. Давайте, подумайте еще, и не забудьте о работе его матери! – Сказав это, Бреев, мягко повернувшись на мягком ковре, вновь начал удаляться в поток на редкость белого света.

– Попробуем! – сказал ему вслед Кварцев и подмигнул Рукодельшиной. – Тут что?.. Начнем с того, что любой взгляд на текущее положение вещей в нашем мире не гарантирует истины, как и взгляд во вселенную. Наблюдая за галактиками, мы всегда помним, что пространство, по Эйнштейну, это гибкая пластичная субстанция, где свет, а, значит, изображение, проходит сквозь линзу и искривляется…

– Чтобы избежать смерти под взглядом Горгоны, – подхватила Рукодельшина, – мы должны иметь такую линзу, чтобы отвести от себя смертоносные лучи. А этот глаз, как мы знаем, существует. Он уже многих из нас убил. За любопытство!..

– Да, и ему все мало. Он стоит, как двенадцатиметровая статуя богини Афины, а на груди ее, как знак защиты и нападения, изображение Горгоны, той самой, в которую она превратила свою жрицу, красавицу Медузу.

– Вот мы о чем и говорим, товарищ генерал! – звонко поясняла Рукодельшина. – Когда этой богине было выгодно составить о себе мнение, что она беспощадна к блуду, то есть эквиваленту собственного представления о блуде, она не пожалела и невинную женщину, которую изнасиловал Посейдон. Извините за сравнение, но так поступили и с Сербией, где служил мой отец. Только она вышла из-под щита Варшавского договора, как ее изнасиловали, а потом обвинили во всех смертных грехах… Но и этого оказалось мало Афине. Она сделала из нее чудовище, страшилище, чтобы и смотреть в ее сторону перестали. А кто посмотрит – поплатится жизнью.

– Вы что же, Светлана Владимировна, пытаетесь внушить нам известное, что кругом, помимо ангелов и бога есть также черти и дьявол?

– Да, искуситель. Передайте, при случае, вашему другу президенту, чтобы он не поддавался на посулы заокеанских партнеров. Они могут подарить ему щенка, а супруге – ее портрет работы Рафаэля, который пририсует для убедительности летающую тарелку, как он нарисовал, якобы, явившийся крест императора Константина, но все это может оказаться подставой.

– Благодарю за совет. Мы с президентом это обязательно учтем.

– Ты что?! – зашептал Кварцев. – Мы не можем говорить в таком тоне о президенте!

– Ага! – не собираясь шептать, ответила Рукодельшина. – Добавь еще: «Я запрещаю тебе это раз и навсегда! Не забывай, что он оставил заметный след в нашей истории!» Да еще не забудь похвалить: «Но вашу заботу о первой семье государства мы с генералом примем к сведению!..»

– Вы что-то хотите предложить? – спросил ее Бреев.

– Виновата! – отчеканила она. – Я только хотела, чтобы след, оставленный нашим президентом, чтили также, как мусульмане чтут след чудесного коня шейха Али Дуль Дула, а наш президент оставался в веках подобно пророку Мухаммеду!

– Я лично, товарищ генерал, понимаю озабоченность старшего лейтенанта! Она намекает на то, что может статься и так, что в кресло президента России когда-то может сесть мусульманин, тогда официальной религией всех станет ислам.

– Уверен, как и вы, Дмитрий Максимович, что в отношении нашего народа этого никогда не случится! – твердо сказал Бреев, тихо вышагивая рядом, и, словно бы, в задумчивости. – Потому что очень скоро мир узнает об истинных ценностях всего нашего народа и признает его одним из исключительных, необходимых для сохранения жизни на всей земле.

– Только для этого сейчас требуется больше золота! Так, товарищ генерал? – спросила Рукодельшина, показав полный рот жемчужных, как у легендарной Суламифь, заточенных зубов. – Это необходимо хотя бы для того, чтобы вернуть Москве мировой статус столицы Третьего Рима, наследницы Великой Византии.

– А в ней, прежде всего, восстановить все «сорок сороков» церквей! – поддержал коллегу Кварцев.

– Да, ровно тысячу шестьсот единиц! – сказала Рукодельшина.

– Никак не меньше! – добавил капитан.

Бреев тихо засмеялся было, показав, что это ему не очень-то идет, и вернул рту привычную форму серьезности.

– Вот что значит часами работать в цифровом континууме рядом с исламским миром, когда там, как и у нас, полно своих противоречий и проблем. Соскучились по православию? Начните посещать церковь. С завтрашнего же дня, ведь завтра выходной?

– Кажется, что так!

– Вот! И, если хотите, распоряжусь построить церковь прямо у нас во дворе, или небольшую скудельницу, как прежде в теремах, прямо в главном здании «Трех кашалотов». Можно пристроить и башню.

– Да, нет, все нормально, товарищ генерал, честное слово! – сказал Кварцев. – Но вы правы: не просто жить жизнью компании академика Прахова и его спутников в то время, когда в этой реальности в мусульманском квартале только и слышно, как восхваляют Аллаха! При этом без устали повторяя, что только он един и всемогущ!

– Да, Аллах един и всемогущ, и, надеюсь, он – общий с нами бог, как и Троица, которую где-то еще не разглядели. И всем нам следует держать это в уме!.. Тем более, – добавил он с улыбкой, – что у меня в ведомстве из нескольких сотен человек, примерно, десятая часть – мусульмане. И они наши земляки, коллеги и братья!

– Как скажете… То есть, так точно…

– Без сомнения, наш генерал!

– Ну, тогда на этом пока прервемся. И в добрый путь!

– Это значит: не забывать о главном?

– Да, да, и не забудьте о главном!

– Мы о нем помним! Мы ищем новые следы золота! – говорила Рукодельшина. – Оно очень нужно стране и нашему… то есть вашему другу президенту, чтобы он мог иметь перевес на саммите глав государств и заткнуть рты на пресс-конференциях с журналистами, все еще пытающимися прокукарекать о нищете и отсталости России.

– Но для этого нам с Рукодельшиной остается принять ислам или, по крайней мере, выучить арабский язык. Только при таком условии мы можем узнать о новом брате или сестре второй жрицы Афины, Данаи, родившей от Зевса Персея, все услышать из его уст и без переводчика понять его тайну! – сказал Кварцев.

– Все это поможет нам вскрыть новые золотые запасы! – подхватила Рукодельшина, вставая и поправляя на себе все до единого перышка.

– Ну, так не теряйте времени! – сказал Бреев и сквозь попавшую в рот смешинку, чтобы не выдавать доброго расположения духа, добавил: – Ступайте оба! На сегодня с меня достаточно! Боюсь, ваши отнюдь не всегда удачные остроты достанут и до печенок!

– В самом деле: есть дела и поважнее! – тихо со смехом шепнул Кварцев Рукодельшиной.

– Погоди, не пройдет и часа, как ему самому наскучит его слишком серьезная физиономия!

И они оба исчезли за дверями приемной, которые не пришлось даже открывать, так как к генералу вошли очередные посетители.

III

«Белый, белый свет… Здесь нет горизонта, куда ни кинь взгляд, нет горизонта… Впрочем, здесь нет даже самого понятия «взгляда»… Некий единый организм во всем и во всех, даже в явлениях и процессах их окружающего пространства. И все это – белым-бело настолько, что можно увидеть до мельчайшей молекулы все, что происходит в душе любого. И все в таких ярких цветах, что попавший в эту реальность человек решит, что находится среди зеркал калейдоскопа.

Здесь тоже живут люди. Их боги были теми же, что и на родине его, Персея, разве что с другими именами, названиями и переименованиями, порой кажущимися иными всего лишь тогда, когда их суть коверкали неверные понятия безграмотных или банально неправильное произношение, идущее из гортани, языка и губ человека.

Здесь было хорошо, и он, Персей, знал, что можно привыкнуть к окружающему его свету и спектру, ко всем живым краскам и даже к людям, которые тоже имеют зрение и глаза, но часто придают им особый смысл лишь когда стараются сделать их выразительней для улучшения своей внешней красоты. За глазами можно ухаживать, подкрашивать их ресницы, даже вставлять поверх шаров с карими, голубыми, серыми и зелеными зрачками любые цветные линзы. И сквозь эти глаза, тем не менее, изнутри можно вовсе и не смотреть на белый свет, потому что все можно увидеть, если и не тщательно разглядеть, даже когда они прикрыты. И вот такими, под веками, ими и любуются, и целуют их, даже женщины у своего мужчины, по той же причине, по которой могут целовать и соски мужской груди, из которых никогда не вытечет молоко. Почему? Потому, что в бездне человеческих глаз – океан страстей и любви так же, как и в любом другом органе человека – его слухе, его осязании и даже во вкусе на его языке…

– Какой прекрасный юноша! – услышал Персей и обернулся. Он видел перед собой спины двух девушек, одну с длинной толстой черной косой, другую – с косой еще более пышной, под солнцем золотистой. Они сидели на скамейке, мирно сложив руки. По сторонам росли хорошо ухоженные два дерева с остриженными кронами; вокруг крон еще раздавались звуки, похожие на щелканье и лязганье ножниц, и кусочки листьев и веток падали на землю, где, едва не подставив рты, сидели в ожидании пира, роняя слюни, кузнечики и пара лягушек. Казалось, что дерево само стригло себя.

Девушки хорошо видели юношу, затылком или каким-то другим своим органом, но точно ощущали его, причем, даже больше, чем все наложницы, которые у него когда-либо были. Он, сын Зевса, любившего многих женщин, в том числе, и его, Персея, смертную мать Данаю, тоже был всесилен в этом вопросе. Сейчас Персей мог лишь только подумать, что эта парочка ему нравится и он имеет нужду в любви, как тут же с любой из двух девушек он мог бы завязать приятное знакомство. И, без сомнения, столь приятное, какое только вообще может существовать в мироздании. Ибо здесь было все идеально. И без лишних движений. Даже ветер имел свои обязанности, как дворник, и гнал листву от сих до сих, посылал струи прохладного воздуха туда, где они были нужны. Персей вдохнул его столько, сколько мог вобрать в свою сильную грудь, словно решил запастись им на всякий случай, закрыл глаза и тут же увидел, что здесь это бесполезно. Он открыл их и бросился вниз с высокой башни в золотой раструб, видневшийся на расстоянии приблизительно около километра. «Простите, юные девы, но меня ждут в среднем мире, где я должен найти детей Медузы Горгоны!..

– Какая вам в этом надобность? – полюбопытствовала одна.

– Мне повещали, что существуют такие, родившиеся, когда ее обезглавили. И мне, чтобы боги даровали многое потомство, нужно помочь им, ибо это именно я отрубил ей голову, стать всем им на время братом.

– Подумаешь, чего у нас не бывает!.. Но ведь для развития потомства, красавчик, нужно и другое, не так ли? – спросила, интересуясь щекотливой темой, другая.

– Послышался смех остальных.

– А что это за Медуза-такая, что заслужила такое от вас?

– Долгая история. Я вижу, вы даже не слыхали о такой… Да, печально!.. Хотя чему удивляться? Я-то из Древней Греции, а у вас ее, конечно, сроду не бывало.

– Да, жаль! – томно щурясь на солнце, безразлично бросила следующая из дев.

– Да нет же! Это хорошо! – спохватился он. – На нее вовсе нельзя было глянуть, это чудовище! На голове вместо волос связка змей, тело в чешуе, твердое, как железо, когти стальные, хотя имелась и радужная деталь – золотое оперенье на крыльях… Но главное, здесь вы на все можете смотреть, тогда как взгляд на нее убил бы любого в одно мгновение, превратив в камень, и вы не могли бы видеть и мысленно, зажмурив глаза. Она стала бы для вашей вселенной, как черная дыра, к которой нельзя приблизиться без ущерба.

– Ой, только не надо нам ваших страшилок! Все равно с нами никогда такое не может случиться! – сказала еще одна дева, но все же, рефлексивно оглядываясь, быть может, и в поиске неведомой защиты.

«Конечно, ты права, моя красавица, и на счет Медузы нет оснований для беспокойства, ее нет, дело верное! Хотя мне стоили немалого труда отсечь ей голову, лишь поймав ее отражение в зеркале своего золотого щита! Впрочем, – остановил он себя, – чем я расхвастался? Я оставил детей без матери, а уж им-то она позволила любоваться собой сколько угодно. И, возможно, их любовь вновь превратила бы ее в человека…»

После этих мыслей в считанные мгновения Персей влетел в раструб, его закрутило, как в спирали, и тут же мимо стали проноситься события. Череда их не заинтересовала его, пока вдруг не привлекло одно: крещение девушки, которую называли Вероникой, рядом стояла Богородица, а поодаль другие богини и боги языческих пантеонов. Некоторых из них он узнал. Девушка же была в прекрасном платье и невообразимой красоты, очень похожей на ту, что была с толстой светлой косой, тоже погруженная в грезы своего мира, но ожидающая и мирской любви.

Только он подумал о том, чтобы познакомиться с нею, как тут же с невообразимой скоростью влетел прямо в кузов какой-то машины, везущей матрасы общим слоем в метр толщиной. Ударившись и отлетев от них, он встал, осмотрел ноги и руки, ощупал бока. Все было цело. Пахло лекарствами. Рядом в кузове сидели, держась за борта, человек и бес. Человек с изумлением посмотрел на него и невольно поднял голову вверх, чтобы понять, с какой крыши он сиганул в едущий грузовик, а бес усмехнулся и подмигнул.

– Абориген, скажи, это кто? – спросил бес, указывая на Персея.

– А шут его знает!.. Ну, все!.. Мы, кажется, въехали в мусульманский квартал, и я делаю ноги! – Как раз в это время машина резко во что-то уперлась, как будто в деревянный кол, раздался треск, жалобно взвыло дерево, а сверху посыпались листья. Стряхнув их со своей черной волосатой макушки, Абориген выпрыгнул на землю и исчез в толпе.

– Ну, вот, и психиатрическая клиника! – сказал бес, показывая на дверь с черной табличкой в белой рамке. – Ты вот что, не ходи с нами туда! Доехал автостопом и – слазь! Знай меру щедрости!

– Понял, – кивнул Персей и тоже покинул грузовик. Он шел, удивленно оглядываясь по сторонам, поскольку в этом «мусульманском квартале» было слишком много европейцев.

Однако, он надеялся, что шел правильным путем. Когда-то Медуза-мать велела своей служанке Полонии переправить эмбрионы своих детей, пока о случившемся не узнала богиня Афина и не отправила уничтожила их, туда, где она и не помыслит их искать, – в мир иной веры. Полония выбрала прибежищем для них исламский мир, где, как она узнала, если человек обретет вторую родину с пеленок, его затем будет почти невозможно отличить от других. В мусульманском мире было много разных народов и рас, и он был очень многочисленным. Это и устраивало. Однако по той же причине отныне ему, Персею, нелегко будет отыскать здесь подросших детей, выросших во взрослых греков, и, может, поклоняющихся Аллаху.