«Три кашалота». Пришла угроза любви. Детектив-фэнтези. Книга 53

I

Получив новую сводку из Верходонья, куда было направлено несколько запросов по фигуранту Евсею Еркашину, бывшему директору совхоза с племенным конепитомником, подозреваемому в совершении ряда правонарушений и даже убийстве четырех человек, полковник Халтурин посмотрел в зеркало, достал расческу, пригладил клочки торчащих у висков жестких седоватых волос, сдвинул густые черные брови, вздохнул, с шумом набрав и выдохнув через нос большую порцию воздуха, покачал тяжелой головой и едва ли не в развалку, с папкой под мышкой, в раздумье направился к генералу. Их ведомство «Три кашалота» специализировалось на розыске старых и новых следов месторождений драгоценных металлов и кладов, включая самоцветы. Был еще слишком ранний утренний час, секретаря генерала на месте не было, за дверью в кабинете также, казалось, царило затишье. Но Халтурин, громко постучав, вошел в кабинет. Высокая, статная фигура генерала замерла в дальнем конце огромного пространства у двух высоких окон с видом на Кремль; вплотную подойдя к одному, он смотрел вдаль. Услыхав шум, обернулся.

– А! Михаил Александрович! Доброе утро! Есть свежие новости? – издали бодро приветствовал он полковника и, указывая на свой стол, сам быстро направился к нему.

– Здравия желаю! Новости, Георгий Иванович, таковы, – говорил, подходя к столу и кладя на него папку, Халтурин, – что они позволяют считать дело фигуранта Еркашина приоритетным, в связи с его контактами с совхозом базовых калмыков и других поставщиков мяса в местные рестораны.

– Да, но это и без того разумеется! Ведь сам Еркашин снабжает нас данными об этом из своих мемуаров, а цифровой блок «Танаис» – из любых опубликованных материалов, даже из романа «Цивилизация Казакия»…

– Правда, моделирует события, цели и действия персонажей по-своему, даже, порой, и характеры, что, по чести-то сказать, портит нервы нашим аналитикам.

– Ничего, переживут. Главное, своей подноготной во всех материалах Еркашин по лабиринту составленных шифров и прочих, обозначенных для нас, загадок ведет к коренному драгоценному кладу.

– Так точно! И, к счастью, даже поделился частью этих сокровищ. Последующие материалы – в активной аналитической проработке…

Уже сидя за столом, Бреев удовлетворенно кивнул идеально выбритым подбородком, от которого распространялся легкий аромат парфюма.

– Ну, хорошо, а теперь выкладывайте, с чем пришли новеньким!

Приосанившись, поерзав у стола и неловко задев его бедром, способным поспорить с иным каменным степным истуканом, отчего стол заметно дрогнул, Халтурин, положив тяжелую руку на спинку стула, в страхе чуть подвернувшегося на месте, доложил:

– У небольших поселков городского типа Биоградного и Черепковского, – докладывал он, – производились технические вскрышные работы, и на одном из участков ковыльного поля, что между старой станицей «Танаисинской» с совхозом «Кровь казака» и перекочевавшим сюда еще в незапамятные времена поселением базовых калмыков, была обнаружена большая свалка костей домашних животных. Эта находка всполошила местную полицию, и, на самом деле, достойна внимания.

– Любопытно. Продолжайте.

– Так вот… В слое этого мусора – костей и шкур, товарищ генерал, оказалось до десятка давно истлевших разделанных и даже целых туш лошадей. В них местные жители сразу признали останки породистых скакунов разных пород и мастей. В глаза бросились предметы, похожие на драгоценные кольца, серьги, фрагменты бус. Судя по предварительной экспертизе, все это когда-то оказалось в теле лошадей, вонзившись в них, как осколки. Тут же было поднято дело о взрыве в конепитомнике совхоза «Кровь казака», откуда в разгар горбачевской перестройки его директор наш фигурант Еркашин покинул Верходонье и уехал в Москву.

– Да, да, я этого не забыл. Для этого у Еркашина было несколько причин: рейдерский захват питомника, стоявшего на балансе заповедника «Приворонежская биосфера», похищение его женщины – научного сотрудника этого питомника, с которой они прожили три года как муж и жена, а также криминальные разборки со всеми, кто пытался ему помешать!

– Да уж! Четыре убийства за пару дней! Дело нешуточное!

– Это так. Но мы работаем. согласно уже утвержденному плану. Еркашин сам ведет нас по следам своих сокровищ, имеющих свою родословную со времен императрицы Елизаветы Петровны…

– Хотя бросает их нам, как хозяин кость своей собаке! Это, признаюсь, меня задевает!

– Потерпите! Если Еркашин не натворит новых дел, прошлые его преступления могут оказаться вовсе и недоказанными, тем более что мы пока руководствуемся лишь косвенными данными. А если промахнется, как Акела, вы с чистой совестью сможете выйти на свою волчью тропу войны. Это я вам обещаю.

Халтурин усмехнулся.

– Только, прошу, не записывайте меня в отряд кровожадных! Мне он кто – ни брат, ни сват, и делить мне с ним нечего. Пусть живет, строчит свои мемуары, да хоть пишет роман и частями публикует!..

– Да. Это лучше. На вас остается обязанность и впредь изучать все, что Еркашин нам ни подбросит. Тем более, что у всех у нас в надежных помощниках наш железный мозг «Сапфир», отдадим ему должное. Он выполняет большую часть аналитической работы, а система видеореконструкции событий «Скиф» не только упрощает ее, но и делает интересней. Надеюсь, капитан Агрофенков по-прежнему любит смотреть кино.

– Более того! Он разработал несколько игровых приставок, и теперь одни и те же события способен моделировать в разных вариантах.

– Хорошо. Только пусть не заиграется. Проследите… А теперь по драгоценностям на кладбище отходов мясопереработки… Как я понимаю, останки лошадей – это вскрывшиеся следы после взрыва на конепитомнике. Еркашин хранил драгоценности где-то рядом, и лошади, попав в зону поражения, были ранены или убиты разными осколками, в том числе и фрагментами уничтоженного драгоценного ларца…

– Контейнера. Он рассовал золото и самоцветы по лабораторным контейнерам, и таких с его подачи теперь у нас пять единиц. Итого: пятнадцать золотых слитков и около полутора килограммов золотых украшений. Экспертиза установила, что состав золота тот же, из которого по случаю коронации Елизаветы Петровны к весне тысяча семьсот сорок второго года были отчеканены восемьсот из почти двух тысяч золотых жетонов, как их характеризовали, – «против червонца». Остальные жетоны, как и все золотые украшения и монеты не имеют сходства с тем золотом, что хранилось у Еркашина. Таким образом, найдя сегодня любое золото, имеющее свойство, аналогичное с обнаруженным нами в контейнерах, мы будем знать, что оно из «коренного» клада, который мы ищем. Образцы сданы на экспертизу различным лабораториям, но точного сходства с нашим нет ни у одного образца из всех месторождений России.

– Да, да, несомненно! – говорил Бреев, уже нажимая на кнопку вызова секретаря. Алабян тут же отозвалась. – Гоар Арутюновна, срочно ко мне старшего лейтенанта Семенову!..

Спустя минут пять, сотрудница службы идентификации драгметаллов и лигатур «Идиллия» Вероника Семенова влетела в кабинет. В узко облегающем высокую фигуру желто-зеленом шерстяном костюме, в черных туфлях на высоких каблуках и с прижатыми к телу руками. Ее разлетевшиеся одуванчиком пепельно-серые короткие волосы, когда она, заняв позицию у стола, склонилась над смартфоном, тяжелой шапкой поползли ей на лоб. Она старалась задержать их тыльной стороной согнутых нервных пальцев. Все в ней жило, двигалось, колыхалось, и ничему не было покоя. Изящным движением нижней выпяченной губы она выпустила вверх тугую струю воздуха, облизнула губы и, передернув плечами спортсменки, готовой произвести тройной прыжок, без запинки, хотя и немного дрожа, как тростинка, продекламировала большой кусок важной информации.

– Как мы знаем, товарищ генерал, «коренной клад» фигуранта Еркашина, от которого нам пока еще достались лишь крохи, предназначался так и не вышедшему из двадцатилетнего заточения императору Ивану VI, которого свергла грудным дитем и упрятала в крепости императрица Елизавета Петровна. Мы знаем также, что этот клад формировал первый золотодобытчик России Иван Протасов, несомненно, имевший цель освободить узника и получить неограниченное влияние при дворе посаженного им на трон императора. Он первый, еще за пять лет до официального объявления об открытии первого золотоносного месторождения, уже добывал золото в значительных количествах, выдавая его за купленное в восточных странах. Жена Ивана Протасова, Елизавета Молоканова, была, кажется, родом из Малороссии, вероятно, из Верходонья. Этим лично я и объясняю тот факт, что наша система «Сапфир» и встроенный в нее дополнительный блок искусственного интеллекта «Танаис» указывают, что династия Еркашиных является не единственным хранителем «коренного» клада на Дону…

– То есть, кто-то владеет тайной сокровищ Еркашиных, помимо них самих? – спросил Халтурин.

– Виновата, товарищ полковник. – Семенова непроизвольно облизнула губы и безотчетно сделала легкое движение бедрами. – Я хотела сказать, что «Сапфир» указывает и на семью Профозовых. Нынешний глава семьи, известный предприниматель Лев Профозов, взявший себе псевдоним «Профсоюзов», слишком быстро сделал головокружительную карьеру и вот-вот займет посты глав двух профсоюзов – работников казачьих поселений и научно-медицинских работников по созданию сети реабилитационных центров для женщин, имеющих проблемы с деторождением.

II

Капитан Игорь Агрофенков, занятый изучением мемуаров наследника тайн огромных сокровищ, зафиксированных в базе данных ведомства «Золотое наследие Ивана Шестого», перелистнул страницу. Неофициальная жена директора совхоза Евсея Еркашина Марина Шалфей была похищена неизвестными с целью получения от ее отца академика секретных данных по генетическим исследованиям предков донских казаков и древних коней дончаков. Путь ее пролегал в Москву, а одним из нескольких спутников, сопровождавших ее, являлся агент спецслужб, влюбленный в Марину все три года, пока она жила с его старшим братом. Марина изумилась, увидев его вместе с бандитами-похитителями, и впервые призналась себе, что и он, Григорий Еркашин, оказывается, ей давно уже далеко не безразличен. Тем более сейчас, когда ее бывший, по сути, отказался от нее, не желая ехать в Москву вместе с ней, решив возродить на земле предков старые традиции и, может быть, даже построить новую «цивилизацию Казакию». Он сделал свой выбор. А она, пусть и как похищенная вещь, но окончательно возвращается в Москву.

Когда машина подпрыгнула на первой изрядной кочке, Григорий без промедления прижался к Марине, обхватывая ее большой крепкой рукой. Оттого, что оба они оказались теперь, словно бы, в заговоре – начать какую-то новую жизнь, Марина почувствовала в себе все возрастающий к этому молодому и сильному человеку женский интерес.

Это было странное ощущение; сознание находилось как будто между двух, потребовавших немедленной реакции, противоположных полюсов. Евсей был от рождения если не инвалидом, то близким к этому состоянию – ходил со скоростью вдвое меньшей скорости обычных людей. И был почти вдвое старше ее, чуть ли не годился в отцы. Все, что могла, она взяла от него – его силу, его влияние, его деньги. Если бы была проведена строгая аудиторская проверка, то, она это прекрасно осознавала, никто, кроме него самого, не смог бы объяснить, откуда взялись такие миллионы, чтобы проводить и завершить сложнейшие, многолетние опыты над породистым косячком. До сих пор ей казалось, что разрыв с Евсеем нельзя было осуществить без разрушения нагромождения преград, каких-то немыслимо сложных преодолений и невосполнимых потерь. Но, словно, сам несчастный случай – ее похищение, помогли ей преодолеть весь этот, казавшийся непреодолимым, водораздел, как говорится, одним щелчком пальцев.

Григорий был влюбленным и молчаливым. Он был лет на десять старше ее, но робел перед нею, как застенчивый юноша. До сих пор он, как казалось ей, был чужой, потому что ничего нового не мог дать ей в жизни. Но теперь вдруг она отчего-то почти физически ощутила, что и за Григорием может стоять своя большая тайна, быть может, те же миллионы, которые он, попроси она их теперь, достанет, как по мановению волшебной палочки, так же как их доставал откуда-то его брат Евсей. И если еще час назад она знала, что с Григорием она может общаться только на языке разных понятий и смыслов, ибо они были из совсем разных миров, – то сейчас она готова отдать себя всю если не в его, Григория, власть, то во власть ею уже задуманного, протекающего как бы в условиях естественного отбора, очередного важного эксперимента. Придя к этой мысли, она была уверена, что с отцом они обоснуют подоплеку этому новому генетическому испытанию.

Сейчас она могла гораздо свободнее, пусть даже и легкомысленнее, дать себе полный отчет в том очень, очень тонком и деликатном ощущении, которое невольно пронизывало ее сознание по мере того, как все больше и откровенней она признавалась самой себе в истинных причинах ее столь быстрой завязки романа с Евсеем. Романа с тех самых пор, когда она приехала в конепитомник, принадлежащий заповеднику «Приворонежская биосфера», но стоящий на балансе у совхозного хозяйства «Кровь казака», где Евсея при ней избрали его официальным главой.

Здесь, несомненно, – с замиранием сердца думала Марина, – для нее могло сыграть роль как раз то, в чем она ни разу до конца не признавалась себе самой. Да, да, теперь она вспомнила, что сразу же была покорена внешностью младшего брата Евсея, Гриши… Да, да! Теперь она должна все, все вспомнить! И быть самой с собою честной до конца! Ведь при знакомстве с Евсеем ее не могло не смутить то страшное, что она увидела в нем – он двигался медленно и, казалось, косолапо и неуклюже, и, казалось ей, при каждом шаге невольно шире, чем это было у других, махал руками. Но да, безусловно, он чем-то ее покорил! И, когда в ней проснулась к нему первая жалость и нежность, он почудился ей раненым героем, осторожно и медленно переставлявшим ноги после долгого лечения на больничной койке. Она ловила себя на мысли, что, как чуткая медсестричка, словно читая заклинание, она обращалась к ногам обрести их былую здоровую прыть. Это чувство, эта надежда, и тот факт, в виде красавца Григория, что в семье Еркашиных может царить и самая здоровая мужская стать, видно, и примирило ее и с Евсеем, и даже с мыслью о кровосмешении с ним. Теперь, подумав об этом, она невольно вздрогнула. Да, она была женщина, и какой бы осмотрительной ни старалась быть в минуты страстной любви, она понимала, что в любой миг может ощутить в себе его ожившее семя. В этом был риск, но и жить без сильной мужской ласки долго бы она не смогла. Разве имела она право уродовать душу печалью по участи своей несчастной женской доли? И она была вознаграждена. После первых же дней совместного семейного проживания ей показалось, что лучшего, чем он, мужчины и не бывает на всем белом свете. Отдаваясь власти любовных ласк, она ощущала, что нет ни сильнее, ни гибче, ни стройнее ее воистину мужественного, подаренного ей небом избранника. Она могла бы, поначалу казалось ей, прожить с этим счастьем всю свою жизнь. Но она часто ловила себя на желании ладно и в такт двигаться рядом с любимым не только в лоне постели, но и на природе на всех их четырех ногах – в степи, в лесу, идущими по берегу реки, на волейбольной площадке, на велосипеде. Вот на лыжах он ходил, казалось ей, как бог, но снежные зимы были недолгими. Отчасти эту потребность – жить на глазах всего мира активной жизнью компенсировали их совместные прогулки на лошадях, но лошади, опять же, быстро увозили их куда-нибудь подальше от людских глаз. И даже от глаз их вечно сопровождавшего крылатого скопца, кричащего сверху всякий раз, когда они показывались в точке его сферического зрения. Бывало, скопец зависал ровно над ними, и однажды кто-то из них двоих в шутку произнес: «Нам повезло, что никто из нас не Эсхил, а в когтях ястреба сейчас нет рептилий…» Да, они говорили о легенде, о вероятности попадания оброненной ястребом черепахи на голову путника… Да, им всегда было о чем поговорить, оба они были хорошо образованы, и отец ее отзывался о Евсее, как об одном из самых способных и перспективных казаков. С его помощью они с отцом должны были воскресить древний еврейский казачий этнос. Но теперь Евсей в прошлом. Впереди новая жизнь. Только бы поскорее вырваться из когтей этих хищников, похитивших ее, и особенно этого омерзительного, похожего на земноводного, Казимира по кличке «Квазя»…

III

«Квази модо генити инфантес…» – молитва, давшая название первому воскресению после пасхи – отчего-то подумала Марина и тут же поймала себя на том, что глядит в сторону того, кого она, угадав, назвала Квазимодой, – на Квазю. Но Квазя сейчас вызывал не только ощущение общения с добрым горбуном, хотя и похожим на бесформенную скалу, но и общения с одной из причудливых и опасных фантастических горгулий, глядящих на Париж уже целые века с вершин собора Парижской Богоматери… А Квазимодой теперь стал больше казаться ей сидящий рядом и уже не отпускавший ее рук Григорий. Она была его Эсмеральдой – гордой цыганкой, влюбившейся в офицера, который поведет ее в тюрьму, чтобы вскоре увидеть повешенной на городской площади… Она и впрямь не желала больше спорить с ним, опасаясь оттолкнуть, как цыганка того несчастного горбуна; будто и Григорий, оттолкни она его сейчас, умрет в тоске от неразделенной любви…

Машину на полевой дороге подбросило, послышалось карканье, шумно взгомонили и взлетели птицы.

– Сколько ворон зараc прямо под колеса пеши кидаются, да и крупные, никогда с таким навесом их не видал: крылья, что гривы. Ну, ничего, зарас пойдет окат с ровным проследком, прибавим скорости, нехай попадаются, поглядим кто тут кого!.. – сказал, выйдя слегка на казачий манер, шофер. Этим говором он заставил ее вздрогнуть; не понимая причины, Марина все же ощутила, что оказалась здесь вдруг чужой. Вернее, подступало понимание, что для них, возрождающихся казаков, однажды могут показаться чужими все, кто не примет их веры, говора, амбиций, их условий пользоваться их «диким», тем же «старым» полем – их Доном, всей их казачьей землей.

Не именно ли это опасение или, напротив, не это ли восхищение нарождающейся неуправляемой силой, силой хозяев земли, заставило однажды ее отца, теперь академика, Израэля Шалфея загореться мечтой – сделать полноправными сыновьями-ломотниками этой земли и казаков евреев. На это нашлись свои основания – проживание здесь хазар иудейской веры. Остается окончательно доказать, что в хазарах, передавших свою кровь многим нынешним казакам, как передавали ее все новые каганаты и княжества, имеется потенциал и казачьей еврейской крови. И не просто потенциал, каким является, например, казачий гонор, но тот, который укажет со всей очевидностью, что без еврейского вмешательства, может, и без Яхве, тут не обошлось. Было ли это сионизмом, прославившемся по всем частям света желанием создать отдельное государство евреев, она, Марина, точно не знала. Но она отвечала себе: «Вряд ли! Это нечто другое. Это, напротив, забота о России, о ее сохранении. И уж если не русские казаки, то казаки иудеи должны будут дать отпор казакам из западных славян, украинцам – потомкам «укров», кто теперь, задрав голову, мечтает присоединить к себе всю территорию вплоть до берега Дона и дальше, может, лишь только потому, что там до сих пор многие говорят на суржике – смеси русского, украинского, белорусского и казачьего языков…

– Ты не ворон считай, ты целыми до какого притына нас довези, чтобы другие не переехали, а мы там маленько пеши да и в хате!

– Сгондоблю! Я же сказал, шеф: «Талах!», и нет мне, жигану, ходу назад!

Все они на одно лицо, горгульи. И прежде всего этот, хвалившийся, что раньше работал вместе с Горбачевым, Квазя.

Невольно Марина представила его перед очами генерального секретаря в Кремле, в казачьей форме, которую эта горгулья сшила из нескольких мундиров, извлеченных из старых сундуков предков, увешанного медалями и орденами, с золотыми погонами генерала. Его, бандита, беседующего с первым лицом государства, своим ставропольским земляком, с которым они поладили в кооперации, клепая, – как он говорил, -быстро выходящие из строя на каменистых почвах хедеры. Несомненно, он теперь будет хвалиться прошлой связью с генеральным, дабы добраться до какой-нибудь власти сейчас.

Марина, как бы по инерции рассчитывая на помощь мужа, в сложившихся обстоятельствах совсем слабо надеясь на серьезную поддержку Григория, и, по сути, уже смирившись с требованием похитителей вести себя тихо и смирно, в глубине души понимала, что ее Эусебио, как по-гречески называла она Евсея, спасал ее и теперь. В ее глазах он всегда был настолько надежен, что подавлял в ней всякое желание бороться, когда было особенно трудно. Он приучил ее просто немного потерпеть. Без этого она могла бы теперь наделать много глупостей: попыток к сопротивлению, к бегству, словесной перепалке; а слова, бывает, ранят больше, чем пуля. И кто-то может, не выдержав, попросту прирезать ее, как животное, а тело сбросить в баерак или в Дон. С бандитами шутки кончались плохо во всех эпохах. Эти же, – поглядывала на похитителей она, – вознамерились подмять под себя весь северный верхнедонский край. Покуситься на опытное хозяйство «Приворонежской биосферы» – это значило претендовать очень и очень на многое, что всегда в стране было связано с ним: на всю древнюю казачью старину с ее пракультурами и святилищами богоизбранных проповедников религий, с ее ценными горными породами, редкими минералами и чудесным донским янтарем, хранящим в себе клетки генов предков, которых теперь предстоит найти, чтобы назвать землю исконно своей.

Наглая похвальба о возможности присутствовать в кабинете хозяина Кремля в мозгах мафии, которой служили и эти несколько окружавших ее бандитов, взросла в их мозгах, быть может, действительно не на пустой почве…»

IV

В первой части мемуаров фигурант Евсей Еркашин косвенно представил себя хранителем древней тайны «Золотого наследия Ивана VI», и в доказательство этого позволил ведомству генерала Бреева найти несколько контейнеров, в каждом из которых лежало по нескольку слитков золота и по горсти золотых украшений, происхождением еще до Елизаветинских времен. Исходя из того, что Евсей был способен помогать своей молодой жене содержать дорогую лабораторию и проводить секретные опыты, о целях которых он интересовался вскользь, лишь тем, что она считала для себя важным ему сообщить, – из этого следовало, что большие деньги у него к тому времени уже были. Но то, о чем прочитал далее капитан Агрофенков, вновь заставило его задуматься: а настолько ли он был богат и всемогущ, если обрадовался нескольким золотым круглым знакам, которые чеканились в Санкт-Петербурге в честь восшествия Елизаветы Петровны на престол?

Лощадь Евсея, которую он собирался привязать рядом с могилой отца, вдруг провалилась, и одна нога ее оказалась в земле, по колено, в какой-то норе. Евсей, заглянув туда, заметил там довольно большое металлическое, по виду бронзовое или железное позолоченное кольцо. Он дотянулся до него, оно лежало и будто приморозилось к своему основанию. Ножом Евсею удалось подцепить кольцо, и оно с трудом встало вертикально. Ухватившись за него, он попробовал приподнять то, к чему оно было прикреплено – к крышке сундука, либо ящика, а, может, и люка. И, чувствуя, как земля дрогнула, готовая приоткрыть какую-то тайну, мысленно он уже приготовился окапывать могилу, выдирать корневища кустарников, всегда падких до всяких подземных дыр. Действительно, дерн здесь был богат на переплетение крепких растительных нитей, местами неясного происхождения. Приглядевшись, Евсей увидел по сторонам внизу несколько нор со следами черепашьих следов. Отличительной чертой северодонских черепах были широкие перепонки на лапах, потому плавали они под водой, как рыбы; но все же, – насколько помнил Евсей, – они отличались медлительной степенностью. Но если они стали такими шустрыми, как была одна из них, которую только что на его глазах удалось унести в небо ястребу, – бегающую, как ящерица, – то, заслышав стук лопаты, все они мгновенно убегут по своим норам, вероятно, и прямо в Дон. Лопата была поблизости, спрятанная в кустах; ею подравнивали холмик, счищали дерн с нараставшим сорняком.

Обстоятельства вдруг сложились так, что сейчас он должен был вскрыть какую-то тайну и из подземелья извлечь на свет белый, быть может, то, что не требовало никаких свидетелей. Например, если бы это был драгоценный клад, который не требует, чтобы о нем сообщали первому попавшемуся на глаза человеку. Евсей рассудительно осмотрелся. «А, может, стоит сюда вернуться вечером, с помощником? – подумал он. – Можно будет взять с собою Гринька, продолжить изучение подземелья при свете фонаря. Но ведь можно было проникнуть всего лишь в древний мусульманский мазар или гробницу древних хазар иудеев… Он, конечно, больше склонялся к тому, что если здесь когда-то и имелись сокровища, то они должны быть давно разведаны и разграблены. Но даже если это было и так, любой сохранившийся древний предмет, не приглянувшийся искателю кладов, сегодня мог представлять свою историческую ценность… Множество мыслей будоражили сознание Евсея. И одна из них встала вопросом: не для того ли волей отца было похоронить его именно здесь, где он хранил еще одну тайну сокровищ…