«Три кашалота». Враг всегда здесь. Детектив-фэнтези. Книга 52

VI

Игорь Богданович Агрофенков от удовольствия зажмурил глаза. Работа впереди обещала спокойную жизнь аналитика – чтение мемуаров, в которых можно было заглянуть вглубь прежде разоренного казачьего мира, который теперь можно было возродить во всем его прежнем цвете. Из прочитанного он делал вывод, что станичники на самом деле могли знать о каких-то до сих пор не вскрытых властями сокровищах.

«…Быстро, очень быстро, за считанные месяцы и он, председатель Еркашин, заразился этой всеобщей «перестроечной» болезнью – видеть в прошлом одни лишь грязные недостатки. Но, слава Богу, от прошлого пока не открестились, да и в худом, что миновало, многим виделось близкое и хорошее, особенно, когда в нем что-то да касалось истории, культуры и благоденствия казачества. Директор шел вдоль села по направлению к ферме опытных донских косяков к своей совсем еще молодой Марине с новым решением – объявить, что не поедет в Москву, а останется возрождать станицу за тыном с лиской – забором из прутьев, которые он сейчас по черепашьи огибал. Евсей не мог не расслышать и следующего:

– …Теперь Москве припомним многое! Вот когда круг направил посольство в Москву, от нас казаков к нему присмыкнули, да разом всей зимовой станицей (!..) И по «петровской сакме» (!..) всей непорожней делегацией с атаманом, есаулом да сотней представительств от Дона, домандували осеньей до Кремля. Там уже с развязкой сговорились с посольским приказом и учинили постой, вовзят тогда в царских палатах. Я там не был, но знаю! Знатно, на тот год родился Петр Алексеич, аль трошки пораньше, а иде неизвестно, только приняли казаки присягу царю да заодно новому царевичу: служить им обоим верно и в самой Москве, и у нас на Дону. С той поры во дворце в кажный такой приезд посольство присуглашивалось к царскому столу. Да не по разу (!..) – «Чего тут талалаять, што не по разу?! Да, кубыть, – в день приезда да в день отъезда! Вокат два раза казаки беспереводно царем и принимались!» – «Вокат, да не так! А ишшо – и в день Богоявления (!..) – Ишь ты! Как мы да господь с нами, и в Москве тоже Троицу чтили!» – «А ноня хоть перекрестись, хоть в колокол бей в той Москве, што там казак челом на ее пороге бьет, ни-и, не заметють!» – «И то верно! Страма нами гребовать! Не кременные слуги!.. Погоди!.. А царям везли, маракуваю, подарков, как при Брежневе везли его партийные кунаки». – «Зась! Про наше богатство договорились – молчок!» – «Ой, пошшурай, буде о старом!.. Ну, што вилюжить! Навпростец в обе стороны – от Валуеек до Москвы (!..) и от нее ж, белолиски, до нашего Приворонежья – отпускалось осеньей да зимовьей по сто три подводы, не меньше (!..) Атаман получал свои три, есаул, стало быть, две (!..), да остальные того ясыря каждый – што полагалось по отписанной ему личной казачьей доле». – «Кубыть, от того и честь нашим казакам от батюшки Петра, Алексей Михайловича была!» – «Во, во! Как людям нарочитым чужеземским, а не абы каким русским, што тоды росли, бесправно, как шалыжины!» – «Истинно, казак крестьянином не был, да пространно жил на своей белой земле (!..)» – «Право слово, были же времена!» – «Да-а! А посля, как со своих москалей, стали и с казаков по три шкуры драть. Не курпея! Валки от поборов брунжали (!..)» – «Не гундось. Никогда казак не позволял другим такой воли! Царь его всегда возвышал, а его князья хранили его казацкую честь! Ну, знатно, когда наспроти власти мы не затали, и как на ятови, себя присоветовали резка не ламать». – «Зась! Мы сами себя хранили. И нашу честь, хоть с Запорожьем, хоть с Доном. Да и то, знатно: пошли казаки на восток от Москвы воевать, как Михаил Федорович договорился с Доном, и дал наказ в войски на литавры! Апосля прислал харунку и сам, помимо прочего (!..) написал на ней: «Это есть то, с чем наспроти зальянов стояти и на них на слом мандрувати!» – «А все ж, те грамоты, клейноты, были не от Руси, а от поляков, и значили, по слогам, – «драго-ценности» (!..) – « Ито: метко подметили шляхтичи. За них мы, над головой развевая, и шли ужлтко в бой, не шшадя нашей жизни». – «Да то ж не за шляхту! А за нашу русскую казацкую честь!» – «И кто зарас до сить жить поведет? Мабудь, Авсей?» – «Знатно, Авсей Смеяныч! Ну, как лишь назнаменуем на собрании… ну, энто, – на круге!»

Из всего прочитанного Агрофенков не мог обнаружить для себя ничего важнее сведений, что станичники на самом деле могли знать о каких-то до сих пор не вскрытых властями сокровищах, и то что стоит восклицательный знак после выражения: «А все ж, те грамоты, клейноты, были не от Руси, а от поляков, и значили, по слогам, – «драго-ценности»…

VII

«Как не называйте меня за глаза, а сделаю я для вас, мои любезные да жалкие тиханушки, иррегулярное войско, – додумывал Евсей. – Соберу его для вас из своих и иных пришлых казачьих конных полков и безлошадных пластунских батальонов. И сделаю это по старинке, на «основании особого положения юрта» – населения станицы «Кровь казака», сбирая в полки родственников и соседей, станичников и окружцов, согласных с единым казачьим уставом. А обучаться детки ваши будут у меня, как прежде, в особых училищах. Укреплю атаманство, и пусть безусые едут в полки, да из полков к атаманам на «льготу» для пополнения! И создам крепкий штаб! Вот как я сделаю! – думал Евсей, не забывая о капризах казачьей души и зная, что казакам работа при штабе может быть по душе лишь тогда, когда будет им доброе жалованье. А пока, где его взять? Размечтался! Но на станичное правление, хоть режь, – разживусь! И на то духу хватит – возьму немного из «петровского клада» (!..) А, может, и впрямь, столь долго хранится он как раз для этого времени? Но кто придет и скажет, что вот – это время пришло?! Создавай цивилизацию Казакию!..

Агрофенков окончательно понял, что золотой клад у Евсея Еркашина есть, во всяком случае, был. Оставалось узнать, что с ним сталось. Отправляя предварительные отчеты на стол Халтурину, Агрофенков знал, что все эти данные, поскольку текст рукописи Евсея Еркашина имелся в железном мозгу «Сапфира», уже были зафиксированы. Но ни намеки машины, ни намеки его, аналитика Агрофенкова, ни намеки других сотрудников из разных служб, пока не складывались в серьезные версии, а значит не могли являться рабочим материалом для начальства. Оно требовало более или менее обоснованных «предварительных отчетов», а также докладов, когда они подвергались обсуждению коллективно.

…Но ничего, пока не пришел тот, кто скажет, что делать с сокровищем, поживем неприметно, как жили всегда. И своим умом, и на свои средства! – думал Евсей, давно перенявший от матери свято хранимую «семейную» тайну. Достанет и нам своих мудрецов! И даже для постоянного станичного собора! И будут, как и прежде, «старики» ходить на собор: тридцатидворные – по одному уполномоченному выборному от каждых трех десятков дворов, а их у него, у Евсея, только в ближайших слободах – за четыреста (!..) Повоюю три года, как полагается по уставу, а потом, коли не оправдаю доверия, новым «катанием шаров» (!..) изберут «старики» для людей новое правление, а я с покорностью ему уступлю! Было бы еще кому передать хранимую тайну «петровского клада».

Агрофенков, дочитав до этого места, взялся было очередной раз составлять краткий предварительный отчет, но решил, что теперь это уже не имеет смысла. Подтверждение, что клад имел место, полковником получено, оно передано наверх генералу. Теперь требовались новые конкретные данные, чтобы можно было начать оперативный розыск.

…Итак, – говорил себе, продолжая мечтать, Евсей, – покуда денег еще не заработано, ограничусь-ка я одним военным и одним гражданским писарями! Это тоже пока будет за счет моих личных накоплений и атаманского жалованья. Но есть и резерв: призвать на «посиденки» молодежь, своего рода октябрятскую, пионерскую и комсомольскую бесплатную силу, что будут у меня, как и прежде, посыльными без оклада (!..) В общем, ничего сложного и ничего принципиально особенного! По сути, как и работа в совхозе. Только планы работы спускать себе станем сами. А там, глядишь, запишут в кремлевский реестр, и какое-нибудь специально созданное военное министерство откроет для содержания полков и батальонов станицы и юрта «Крови казака» банковский счет (!..) А уж свои кровные гроши использовать по назначению мы, как-никак, научились…»

Дойдя до этого места Агрофенков послал запрос на проверку всех имевшихся у председателя Еркашина, представлявшегося этаким невинным бессеребренником «Авсеичем-черепахой», всех его банковских расчетов, хотя бы их насчиталось и тысячу. «Ничего, – сказал себе Агрофенков, – задел у нас есть, а там мы еще что-нибудь да выудим! Не так ли, мой дорогой «Сапфирчик!» Железный мозг не ответил, может, размышляя над вопросом: «Меня еще более возвысили или пошли со мной на отношения запанибрата, низводя до уровня знаний и IQ – айкью интеллекта – всего-то капитана? Да, пусть капитан – бывший станичник и лучше знает казачью душу! Пусть он окончил два вуза, включая полицейскую академию! Но он, «Сапфир», в ведомстве «Трех кашалотов» сам может быть на «ты» с каждым, хотя и не имеет дипломов ни о каком образовании. Оно ему попросту не нужно! Вот так! И вовсе не за красивые глазки разноцветных сенсорных датчиков меня зовут «умным железом», а за то, что я способен быть аватаром, поскольку когда-то над этой системой корпел, как над любимым детищем, сам глава ведомства генерал Георгий Иванович Бреев! Теперь система «Аватар» уже не диковинка, она автоматически присутствует на каждом рабочем месте, а скорость погружения в явь прошлого, да еще с видеореконструкций событий подсистемы «Скиф», и выход из краткого сновидения, помогающего в розыске кладов и преступников, заоблачно фантастична! Одним словом, если это обостряет интуицию человека, значит я, «Сапфир», помимо того, что являюсь машиной логики, также являюсь машиной предвидения событий. И, полагаю, совсем немного осталось мне, чтобы однажды стать человеком!» – пафосно завершил свои мечтания «Сапфир».

«Сапфир», чтобы не быть голословным, – этого уже не позволяла, казалось ему, его машинная честь, которую он также пытался постигнуть, – направил сообщение на стол оператора, что на территории совхоза «Кровь казака» произошла бандитская разборка. Одного из убитых преступники отвезли в поле Алатырский яр, неподалеку от заброшенного памятника неизвестным солдатам, захороненным в годы войны. Преступников захватили у вырытой ими ямы в тот момент, когда они в изумлении обнаружили внизу останки двух человеческих черепов и костей, приблизительно, тридцатипятилетней давности. В материалах полиции оказался донос одного из поставщиков информации, что один из станичников ему по пьяной лавочке поведал, что однажды бандиты хотели закопать его в Алатырском яру, но его спас председатель колхоза Еркашин… Останки были эксгумированы для расследования, а яма закопана. Однако «Сапфир» показал свою аналитическую хватку и волю, продемонстрировав, что итогом работы полиции он остался неудовлетворен.

Срочно были приняты меры. Генерал Бреев связался с местным руководством полиции. Могила была раскопана, ее дно прощупано металлоискателями, и на глубине около метра под днищем ямы был найден небольшой контейнер с несколькими золотыми слитками золота и горсткой драгоценностей старых петровских времен.

Нашли и того, кто в той алатырской истории выжил. Он рассказал, что бандиты привезли своих убитых и в той же могиле хотели похоронить и его, но тут внезапно на машине появился председатель колхоза и, увидев меня связанного и брошенного на земле, достал охотничье ружье и одним выстрелом прогнал бандитов. Убить председателя они не решились. Затем он достал ржавый контейнер и, сославшись, что это очень опасные для здоровья отходы химических анализов из лаборатории конезавода, попросил выкопать в яме отверстие поглубже, а затем с большой осторожностью, чтобы не заразиться, бросил туда контейнер, и вместе они закидали яму землей. Не потребовалось и экспертизы, чтобы тут же обнаружить: на контейнере стояло выбитое клеймо лаборатории опытного конного питомника совхоза «Кровь казака». В лаборатории в то время работала Марина Еркашина, – дочь известного московского ученого Израэля Шалфея и его жены, как выяснилось, – агента комитета госбезопасности.

VIII

Догадки, обретавшие черты крепкой версии, превратились в доказательство. Капитану Агрофенкову было вменено: с этих пор не отвлекаясь ни на какие посторонние дела, вплотную заниматься только делом Евсея Еркашина.

Агрофенков не забывал линии повествования мемуаров, то есть того источника, который был перед глазами, и этого, казалось, не позволял уже и искусственный разум в недрах «Сапфира».

«…Председатель, услыхав о новом законе о реабилитации угнетенных народов, решил остаться в станице, тогда как его молодая жена, очевидно, завершив исследования в лаборатории, засобиралась решительно отбыть обратно в Москву. Нужно было как-то сообщить о своем решении, но он понимал, что это может грозить разрывом с той, которая была намного моложе его и которую он, несомненно, любил…

Агрофенков почувствовал в душе что-то неприятное: он вынужден был вникать в интимные дела двух любящих сердец, тогда как ему требовался результат в розыске следов «коренного клада», который где-то, несомненно, имелся, и части его Евсей Еркашин, по-видимому, все-таки начал потихоньку перепрятывать в разных местах, вплоть до могил.

…Миновав дорогу между куренями и обогнув двор с забором, близко стоящим от одной из хат, Евсей прошел небольшой участок дороги вдоль дугообразного склона, огороженного тыном. Там, напротив, внизу, на чужой совхозной рыболовной тоне, ширящей отсюда в разные стороны свои рыбачьи лодки, захватывая и чужие границы, вытаскивали на берег парой быков тяжелый невод с рыбой. Прежде на данном притонке шумели трактора, но теперь совхоз разделился на кооперативы, делились и притонки. Прошлым днем Евсей был в районном центре. Там, в кулуарах райкома, все более хилеющего на коммунистов, уже редко посещавших собрания и сдающих партбилеты, с миром неясных грез в ошалевших от свободы глазах, он стал свидетелем спора. Совхозных донцов, ставших кооператорами, развела по две стороны шумная распря – руководствоваться теперь ценой одной тони, то есть размером улова при одной тяге невода, как было прежде, или куском берега, как местом лова? Все менялось в этом мире. И его главной заботой отныне должно было стать сохранение, помимо старых земель, опытного хозяйства табуна, трех его косяков общим числом в пятьдесят семь лошадей с тремя жеребцами. Либо же, наоборот, отказаться от статуса «опытного», чтобы ненароком не загребли все под себя новые ушлые кооператоры «Приворонежской биосферы», официально считавшейся хозяином совхозной лаборатории по исследованию породистых лошадей в совхозе «Кровь казака».

Евсей тяжко, как от нехорошего предчувствия, вздохнул. Но уже через минуту раздумий, решив, что на коне теперь останется тот, кто не посчитается собственной жизнью, вновь встряхнул себя, взял за шиворот и зашагал бодрее, хотя со стороны это заметить было, как всегда, трудно. Председатель ходил медленно, и все давно к этому привыкли. Таким он уродился. Но мало кто догадывался, что в той ходьбе были и свои минуты ускоренного шага, и бега, и передышки. К счастью, в этом он сам не чувствовал никакой усталости, и порой ему казалось, что в этом он был равен дончакам, лошадям, которые родились для того, чтобы топтать копытами степь и отмеривать на ней бескрайние километры, хоть спокойно жуя траву, хоть несясь безоглядно в неведомую даль. Правда, ходить помногу ему приходилось редко, поскольку он имел совхозную «Волгу», вполне подходящую для старого ухоженного хозяйства, где застрять можно было лишь на отдельных участках в очень сильные ливни. Но и те участки становились все более ровными и твердыми, благодаря тому что на них не один год свозили крошку – с мест ее залегания – от видневшихся отсюда ниже в степи в стороне от казачьих калмыцких поселений тамошнего совхозного хозяйства, меловых отрогов подземных гор. Эти отроги, как хребты ящериц, выступали в степи тут и там, и даже образовали длинные, на целые километры, долины с лощинами, напоминающими древние караванные пути, укрывавшие от взоров степных пиратов бродников. Когда-то здесь могли бежать и стекать в древнюю реку Воронеж и сам Великий Танаис, ставший Доном, и древние священные притоки, тут и там образующие целительные криницы, лагуны, в том числе и подземные, о которых ходило много легенд.

Одна из них гласила о Червленом яре. По поверьям, именно так звалась когда-то река Воронеж вместе с пограничной полосой фактических владений Золотой Орды. Яр шел по верховьям рек Медведицы и Хопра к Великой Вороне. Но не татарская история, а история о месте упокоения легендарного казака Яра Тура, ставшего британским королем Артуром, будоражила умы тех, кто называл себя и верхне, – и северодонцами, и кто был уверен, что именно с их священных земель есть-пошла вся казацкая и вся русская земля. А распри о той полосе, помнил Евсей, теперь также рождали споры. Ходил слух, что спорили в самом патриархате: к какой епархии приписать иной осколок земли со следами древних святилищ и с сохранившимися развалинами старых церквей. Одни из развалин с удивительными кирпичами червчатого – ближе к малиновому – цвета находились и в той стороне, куда намеревался проследовать за советом, поговорив с любимой женой Мариной, Евсей. Там, в той стороне, была могила его отца, и наступила большая казачья «надобедь» – необходимость сообщить ему добрую весть, что пошла власть на поклон, попросив прощения у Верходонья, а также и о добром намерении: традиционному казачьему юрту, а, возможно, и первой новой цивилизации Казакия на их малой родине – быть. Ему, Евсею, уже сорок три года, и, воплотив мечту, он мог бы спокойно подумать о никогда не дремлющей, наступающей старости.

Так думал в ту пору Евсей, не подозревая, что корпеть ему над возрождением казачества, быть атаманом и предпринимателем еще добрых треть века. Стать отцом доброго десятка детей от разных любимых женщин.

Он тогда еще не знал, что надолго быть ему и в почете, и в славе; и быть заслуженным генералом; и быть на особом счету у представителей власти; и благодарно принимать их награды; и быть жалованным именным перначом от президента России. И о том, сколь много будет принесено старания и труда, а, вместе с тем, перенесено и тягостей, и страданий, и нового счастья, и предательства любимых людей. Обо всем этом он мог лишь грезить и догадываться, он мог чувствовать, что именно так все и будет и что иначе и быть не может. Ведь в том не было чего-то такого, чего не мог бы отныне добиться любой из взявшихся за дело сильных казаков. Но теперь еще ничего не ведая о своем будущем, он спешил к своей двадцатипятилетней невесте… Нет, нет! Конечно – жене! Той, которая, по сути, три года позволяла ему быть ее мужем, живя с ним в отдельной квартире при конно-лабораторном хозяйстве. И все в селе про них так давно и решили: что они, конечно, всерьез муж и жена.

Евсей спешил к Марине, как всегда, подгоняя ноги. Но теперь он чувствовал, что они, как никогда прежде, не желают, чтобы ими понукали. Они хотели быть как у всех обыкновенных людей, чтобы голова думала о своем, а они просто делали свое привычное дело: шагали, словно, сами по себе, в то время как в голове рождаются самые разные варианты пути. Но это, конечно, мозг Евсея начинал противиться скорой встрече с любимой, потому что за этим должен был последовать разрыв их странно, но чудесно сложившейся семейной связи.

Мозг сворачивал в сторону свершения новых казачьих побед. И будто предчувствуя их, Евсей вспоминал, как когда-то мечтал получить тяжелую острую сверкающую шашку – символ полноты прав казака. «Счастливые вы, молодые!» – позавидовал он, в уме уже рассматривая, как старики вручат молодежи такие шашки – свидетельства, помимо воинской славы, еще и права для законного нарезания семнадцатилетнему казаку паевого земельного надела. Теперь такие наделы, – думал Евсей, – смогут получить даже более молодые мальчишки из его совхоза. Правда, уже за их особые заслуги: кто поможет в страду, или кто покроет себя славой воина, если, к примеру, даст достойный отпор нарушителю закона, посягателю на мирную счастливую жизнь. Евсей мечтал. Он продолжал видеть самые радужные картины. Поэтому он все неохотнее переступал ногами, покачивая головой. Он должен был думать о Марине. Но она сама стала отдаляться от него, а он все охотнее разговаривал с самим собой и с теми, кто хорошо его понимал. «Да, – шептали его губы, – казачью шашку тебе, мой юный совхозный герой, вручат пока без темляка, крепкой и гибкой петли у крепкой рукояти, чтобы не потерять шашку в бою. Только в свой двадцать один год, как только отправишься на службу, ты, казак, получишь его, как и погоны с кокардой – символом готовности пролить свою кровь! Но вначале ты обязательно пойдешь в церковь и под словом евангельской истины впервые обнажишь свою шашку, наполовину, указав на готовность отныне стоять на защите христианского мира и русской казачьей православной цивилизации. А затем, когда настанет час передать дело другому, ты передашь оружие по наследству, сменив его на старческий посох. Да, такова твоя доля! Но зато до последнего вздоха ты сможешь не снимать казачьей одежды и любоваться шевроном на своем рукаве, что укажет тебе самому, любому другому и господу богу, с каким оружием ты воевал и как охранял покой и счастье казачьего дома…»

IX

«Евсей Черкашин, обладал умением глубоко рассуждать, беседовать сам с собою и с теми, кого могло вовсе не оказаться рядом даже в минуты его самого ожесточенного спора. Но так же, как никто не замечал его скорости, поскольку «тихоходство» в том и заключалось, что оно задавало реципиенту всегда размеренный ход обеим его ногам, никто не замечал и того, чтобы он был похож на сумасшедшего, погруженного в мир, которого не существует рядом. Благодаря своему характеру, его свойствам, он вполне соответствовал своему имени – Евсей, что по-древнегречески означало «благочестивый» и «набожный», и не в том смысле, что стало означать позже, а именно, прежде всего, – послушный родителям, испытывающий определенный страх перед языческими богами. Возможно, он не отдавал себе отчета, но именно послушанию отцу, которого он так никогда и не увидел, он был обязан этому своему порыву – прийти к могиле отца, прийти пешком, как паломнику, давшему обет. Евсей, если заглянуть в словарь имен, – непоседлив и смышлен. Он легко идет на контакт и выразит недовольство, если взрослые окажут больше внимания другим, чем ему. Значит, он ревнив к отцу и к матери, почитая их, и упрямо придумывая способы доказать им, что он рожден ими неспроста. Он рано взрослеет и стремится к самостоятельности, он основателен в рассуждениях, он мягкий и добрый по натуре своей, он отзывчивый и ласковый, он всеобщий любимчик, что подтверждала его судьба, его карьера, уважение к нему селян, станичников. Он не был агрессивен, но мог дать отпор. Благодаря доверчивости, он мог попасть в затруднительную ситуацию, сложную перипетию, но выходил из них с честью. С возрастом, в связи с пережитыми испытаниями, влияющими на чувствительную душу, к Евсею пришла осторожность по отношению к незнакомым людям. Она выражалась либо в том, что другие воспринимали как застенчивость, либо в том, что он предпринимал самые решительные меры, даже резкий ответный удар, может, и на всякий случай.