«Три кашалота». Антитеза дежавю. Книга 2

I

Обновленная система «Сапфир» без колебаний переваривала потоки данных. Аналитика умного железа к вящему удовлетворению сотрудников ведомства «Три кашалота» генерала Георгия Бреева по розыску драгоценностей, золотых залежей, незаконно нажитых миллионов и миллиардов благополучно ложилась на стол каждого из них.

Мелочи, казалось, вовсе не интересовали генерала. Но машина оператора отдела «Опокриф» Андрея Страдова в качестве первоочередной в повестке дня упрямо ставила задачу дорасследования дела о покушении на убийство профессора Самуила Петрегина. Однако! Ведь оно уже принесло свою прибыль?.. А-а! Ну, конечно! Гипотетически, периферийно оно связывалось с попытками террористов сорвать международный саммит глав правительств России и скандинавских государств; и саммит уже сделал в Санкт-Петербурге первые шаги в кают-кампании русского корабля. Переговоры шли без происшествий, не считая досадного недоразумения на берегу Невы, когда сорвалось выступление цирковых артистов собачьего шапито и собачьей выставки. Об этом шумела желтая пресса, сочиняя, как водится, небылицы. Чего только стоило описание, как жена секретаря шведского посольства прыгнула в Неву вслед за своей питомицей и подняла ее со дна бездыханной. В этот момент будто бы увидела подводную лодку, охранявшую корабль, и кто-то помахал ей в иллюминатор! Правда, дрессировщик цирка мановением палочки собаку оживил. Писали еще какую-то чепуху. Прочитав все это, Страдов только усмехнулся. На мгновение он испытал состояние, схожее с дежавю, как, впрочем, и каждый день на работе, которой отдаешь годы своей жизни. И спокойно продолжил поиск.

Да, приходилось время от времени изучать и всяческие фэйки. Требовались терпение, чувство юмора, чуточку цинизма и здоровая порция пессимизма. Мир должен был казаться тягучим, нудным, требующим отречения. В этом мире все уже было! Мир уже ничем не удивит! Все, что возникает наяву, во сне или даже в воображении – все уже случалось. Мир был сплошь дежавю. Например, он делал несколько попыток склонить девушку к любви. Она все эти разы поступала совершенно одинаково. Все, что ни сделай он в пятый и десятый раз – все будет только тем, с чем он уже в точности, или похожим на то, был когда-то знаком! Даже сидя за этим столом, посвящаясь во все новые и новые тайны, которые окажутся вовсе и не тайнами, ловя знаки в шорохе океана системы, как матрос в наушниках у эхолота в его подводной лодке… Да, можно только представить, какой удар по нервной системе испытал тот матрос, когда вслед за маленьким четвероногим созданием в воду плюхнулась его хозяйка, как ее там… ну, жена секретаря шведского диппредставительства… Впрочем, неважно! Еще и не такое в жизни случалось и еще не раз случится.

При этом сознание Страдова уже не первые сутки упорно отвергало ту реальность, в которую вверить доверчивое сердце все еще не хотелось. Его шеф, которого он почитал, как и все сотрудники, отцом родным – удачливый и заботливый генерал Бреев, – не посчитался с чувствами своего преданного оператора. Он буквально из-под носа увел его девушку. Иначе не скажешь. А ведь она казалась уже такой доступной!.. Или не казалась?.. Ее сладость и аромат волос, шеи, отзывчивость груди и упругость поцелуя!.. Ее на удивление податливый скелет, который он успел-таки подержать в руках вместе со всем, что на нем наросло и пышно цвело!.. Правда, только как букет опасных колючих цветов, который в конце концов ужалил, впустив и яду. Это было, когда она, оступившись, дала ему возможность ее спасти от падения, чтобы не оказаться в чужих руках. Но и в час пробной встречи ее слегка прохладные губы и обдавший горячим кончик языка, которым она коснулась его губ, были лишь только пробой его, Страдова, на вкус или запах. И не больше того. Хотя он так старательно изобразил наглость и, чуть смяв ее лицо, попытался широко поцеловать в рот. Но ей тут же пришлось подать свой носовой платок, – на счастье чистый, – она не скрывала то, что ищет, чем бы обтереть его слюни.

И вот все это колючее и по-своему страстное и прибрал к своим холеным длинным рукам в одной из своих тайных квартир их любимый шеф, генерал Бреев… Генерал! Она, правда, призналась ему в любви, но оговорилась, что только на один вечер, в знак благодарности. Но разве он, Страдов, не мог бы сам заслужить ее – спасти и ее, и ее отца, если бы это стало его заданием?!..

«Заданием?! – переспросил он себя. -Тьфу!.. Тьфу!.. Тьфу!.. Изыди, привычка! Любовь не должна зависеть от задания и даже приказа!.. Даже в процессе его самого образцового исполнения!.. Он хорошо помнил, что, вытирая свой рот платком, она, тем не менее, не разочаровалась! Хотя и не получила того, на что в своих грезах безрассудно рассчитывала, заранее зная, что все может остановить в любой миг! Грезы – не жизнь. Они – сплошное дежавю, которое, чтобы не разочароваться в нем, как он, Страдов, нужно потреблять порциями. Разве можно познать мужскую силу одним лишь запахом или даже вкусом поцелуя, пусть вначале и разочаровавшим?!

Знали бы они, изменившие ему оба, что первая часть их кончерто гроссо была прослушана им из подсунутого им же жучка! Да, он подарил ей такую брошь… Единственно, чтобы уберечь от несчастий прежде, чем это было сделано по заданию генерала. Генерал многому научил своих солдат. «Циничный в делах любви, как и любой из нас, ты, Гоша, я уверен, похвалил бы любого сотрудника, признайся он, что слышал старт ваших воздыханий. И видел ее охорашивание у зеркала, как охорашиваются грызуны перед случкой, как и твою ужасную слишком мускулистую комплекцию чемпиона мира по любовным приключениям вне рабочего времени. Видел, разумеется, лишь в своем воспаленном воображении. Но отчетливо слышал кое-что, перед тем как отключиться от вас.

Тьфу! Как пошло! Все это было, было!.. Миллион, миллиард раз было в жизни людей. Неужели он, генерал, такой умный, находчивый, предусмотрительный, не мог хотя бы открыть словарь терминов и отыскать в нем для нее, кого затащил в постель, что-нибудь получше, чем: «Иди ко мне, потому что я тебя захотел!..»

Ага-а, Страдов, ты ревнуешь!.. А сам стоял болваном из болванов, не находя ни цитат любви, ни цитат бесед с воспитательницами детских садов, где на свидании с ними пытался изобразить одновременно ухажера и внимательного к детям постороннего дядю…

Страдову надо было выговориться. И он выговаривался перед самим собой, подойдя к конечной точке размышлений и выводов сильно удивленным. Только что он готов был признать, что дежавю имеет опыт любых эпизодов жизни; в них миллиарды схожих и неизменно повторяющихся алгоритмов, отношений полов, драматических страстей и развязок. Но не готов был признать право дежавю на циничную драму, прикрытую предопределенностью: отнять у него, Страдова, то, что не запрещено конституцией. Особенно, когда так бездарно щедр был уступивший!..

На экране все еще не возникло ничего такого, что могло бы послужить поводом даже для предварительного отчета, чтобы отправить его на почту полковнику Халтурину, а тем более для доклада генералу.

Как незримый трансформер привычных и скучных тематик, система «Сапфир» привычно и скучно, точно слой ноосферы в неосознанном слое планеты Земля, складывала фигуры данных, перебирая сотни и тысячи возможных комбинаций. Фактор дежавю был ей подспорьем так же, как человеку являются подспорьем его неотвязные мысли. В машине и в головах операторов менялись картины реального и виртуального миров, исходя из числа и качества версий, рождающихся в каждой из служб ведомства «Три кашалота»… Когда любая из них приближалась к вероятию событий по 100-процентной шкале к отметке 80-90, система подавала сигнал, попросту «зеленый» свет: для этого начеку стоит обыкновенная светодиодная лампочка. Дождись зеленого мигания и… смело отправляйся с итоговым отчетом к начальству, даже пешком, если соскучился по устному рапорту. Двери генерала Георгия Ивановича Бреева и полковника Михаила Александровича Халтурина всегда открыты. Хотя, при любом раскладе и без особого рвения коллективного единства недостающие двадцать-десять процентов позитивных результатов все равно будут достигнуты. Нужны лишь дополнения в следственно-оперативные действия, и они будут закончены в течение считанных часов. С недавних пор это могло осуществляться любым оператором, надевающим на себя нечто вроде камеры или скафандра аватара. Получив разрешение и доложив о готовности, он переступал порог портала и «докапывал» информацию в своей закопушке любого географического пространства, включая любой отрезок прошлого. Лишь бы эта информация хоть как-то осознавалась познанием и опытом жизни, а не была плотью небывалых фантазий.

«Нет потенциала дежавю – нет и успеха!..» – Последнюю фразу Страдов сейчас вывел сам. Он преобразовал, словно машиной трансформера, слово «дежавю» в целое философское содержание. И нашел этому понятию антитезу – решительное «нет!» никакому бессмысленному повторению, даже закономерности. Как той же предопределенной женской измене! Пусть даже он сам упустил свой шанс. Если этим нарушен душевный покой и жжет в душе стыд, которому нет конца, прочь бессмысленное воспоминание! Если милосердная нравственность не способна оправдать раскаявшегося в его аморальном поступке, пусть даже случайном, человек не имеет права на дежавю. Чего бы схожего с прежним отныне он ни делал, замаливая грехи и творя добро, ему не вернуться в прошлое, способное одарить новым шансом. Спасение для него одно – за пределами церковного иконостаса. «И ты, переступивший мораль, сколь угодно пытайся вернуться назад, отныне ты как тот, кто возвращается на место преступления! – сделал вывод утешения Страдов. – Преступления не совершал! И наказания тоже! Попросту не сумел объяснить, как важна была для меня эта жаркая ночь в ее объятиях! Да, пусть это ничего бы не поменяло, но…»

«Вывод напрашивается сам собой! – сказал рядом или забравшийся внутрь него чей-то голос, дерзкий и одновременно бесконечно глухой, как шелест обещавшей нескорых плодов яблони-раечки над головой. – Тебе следовало ее попросту полюбить!..»

II

– Мальчики, будьте особо внимательны! – раздался вердиктом звенящий, с нотками школьницы с разлаженными скрипичными струнами, голос Антониды. Какими только словами ни объясняла она, начальник «Опокрифа», повторяя в сотый раз тройке операторов, как важен этап обкатки «Сапфира». – Думайте, чувствуйте, ловите сигнал! Вы должны ощутить, хорошо запомнить его запах! Это – запах золотых залежей либо сундуков с драгоценностями пиратов Кривого Роджерса!..

– Веселого Роджерса! – тут же поправил один из тройки, Дукакис, не упускавший ни единого ее движения, ни единого звука.

– И не драгоценностями, а сокровищами! – добавил победоносно другой, Михалев.

Сигнала о близких сокровищах на мониторе, перед которым корпел Страдов, пребывавший в дурном состоянии духа, все еще не было. А появись он сейчас, так в чем твоя заслуга? Всего лишь призвавшей соблюсти честь регламента? А потому твой голос, Антонида, звучит в ушах, как надоедливый писк комарихи! Дежавю… Время шло. Фигура Вержбицкой возникла совсем рядом. Бесцеремонно взяв термос Страдова и подставив фарфоровую чашечку под волнообразную струйку приготовленного лично им и пока еще горячего кофе, она приказала ему же, – заразный комар укусил-таки, – не тянуть резину с… отчетом!

– Ну же, Андрей! У тебя сегодня что-то совсем все тихо! Ты пойми! Не та сейчас ситуация!

«Как бы не так!.. – всматривался он в экран, машинально перебирая тексты, картинки. – И минуту, и час, и день назад ситуация была все та же, точь-в-точь как сегодня! Да, он, Страдов, опытен и мудр! И он имеет право на собственное дежавю!..»

На самом деле, и с новой системой «Сапфир», имеющей программу, неофициально поименованную незамысловато «Аватаром», отчет означал информацию хоть с положительным, хоть с отрицательным результатом, все равно. Лишь бы появилась хоть какая-то зацепка, пусть и с погрешностью до времени уводящей от главного. Однажды, совершив космический оборот из бездонной галактики машинной памяти, она все равно попадется на глаза, чтобы взглянуть на нее, как на искомое, взглядом состоявшегося будущего. Того будущего, которое априори творилось сейчас. И ему, Страдову, открывшему эту тайну, как теперь было не считать каждую новую минуту в каждом новом часе и в каждом новом дне занудной, никчемной и бессмысленной. Даже любые претензии начальства. Но замечание Антониды, подразумевающее его нерасторопность, показалось не только неуместным и не имеющим пользы, но и подозрительным. Оно погладило его самолюбие кошачьей лапкой со всегда нервно выглядывающими острыми коготками, к счастью, неглубоко, хотя и совсем близко к одинокому сердцу, и поцарапало кожу до мяса.

– Я тебе даю кофе, а ты ко мне с претензией?! – то ли думал, то ли говорил Страдов, словно желая вторично за истекшую неделю выглядеть невинной жертвой. Да, да, незаслуженно задетым за его все самое живое!

– Нет! Просто сообщаю, чтобы ты приготовился к более серьезной работе. – Эхом отозвался в сознании ответ Антониды.

«Не сообщаю, а предупреждаю, – поправил он тут же. – И что значит – «к более серьезной? Будто работа его не серьезна?! – Он готов был возмутиться вторично. Но спасительная философия помогла. Он уже и не такое слыхивал! Ничего аморального он не совершил, значит – прав!..

– Не сердись… С минуты на минуту заявится Бережнякин, будь готов… А за кофе спасибо. Ой, еще горяченький, ароматный!.. И крепкий, что немаловажно! Надеюсь, ты рад?

«Да, отныне я рад даже Бережнякину! – подумал он, верный установке не удивляться ничему. – Но причем здесь кофе?! Почему кофе не должен быть горячим, крепким и ароматным?..»

Страдов видел, как при их диалоге с Антонидой еще более встрепенулись, заерзав в своих креслах-вертушках, театрально округляя глаза, начиная их протирать, как ото сна, Михалев с Дукакисом. Их четыре глаза показались поверх спинок кресел четырьмя развернувшимися к нему жалкими осиными жалами.

– Ты не подумай плохого. Я сама понимаю, что поторапливать кого-либо бесполезно… то есть… хочу сказать, не нужно.

Все кругом это также знали. Тогда зачем вдруг об этом говорить?.. Но!.. Значит – чего не бывает в жизни! – Вержбицкой от него потребовалось нечто большее, чем отчет. Ей требуется его общество! Но почему это вдруг?! Может, она заметила, как удлиняется лоб его черепа, становясь лбом философа, когда он ее видит? И за это вдруг полюбила?! Нет! Виной всему только химия. Он полюбил. Пусть даже не ее. Но она, почувствовав вкус его несостоявшегося счастья, теперь не желает делиться им ни с кем другим… то есть, ни с какой другой! Или же, напротив, она видит, как в своем свершившемся горе он одичал и стал одинок!.. Женщины чувствуют запах этой смеси и безотчетно идут на него. Миллион, миллиард раз повторившийся случай в жизни!.. Или это только закономерность?..

– Я рад, Тоня, – только и вымолвил он, однако, убивая одним ответом сразу трех зайцев. Да, он рад Бережнякину. Да, он рад, что она пролепетала извинение. И да, он рад, что счет пошел в его пользу. Она сдается!.. Но мы примем это к сведению лишь после пятой попытки подступиться к Марии Костюмеровой!..

Вержбицкая будто почуяла неладное.

– «Тоня» я для вас только после работы. Об этом советую никому не забывать!

– Слушаемся, госпожа! – ладным хором, очень натренировано слились голоса Дукакиса с Михалевым.

«Ага! Она решила поизмываться над ним, как Мария, дочь фирмача Костюмерова, показавшая горячее сердце, но прохладные глаза и ледяной расчет! Антонида повторяется. Нет, воистину нет вокруг ничего необычайного. Одна сплошная нескончаемая икота, когда тебя лишь вспоминают, и не более того! Дежавю!» Страдов вновь заставил себя подчиниться приказу и вновь погрузился в работу.

В программах и подпрограммах общей системы поиска «Сапфир», «Скиф», «Аватар» и других ведомства «Золотое руно», неофициально именуемого «Три кашалота», неизменным оставалась почти стопроцентная гарантия искомого результата, который возникал как бы сам по себе, единственно по своему усмотрению.

Индукция и дедукция в мозговом железе делали свое дело. Каждый сотрудник и отдел знали, что и без их «открытий» и отчетов, отправляемых в адрес общего потока данных, почти девяностопроцентная отметка успеха достигалась в любом случае, лишь немногим дольше по времени, только и всего. Иначе трест попросту бы лопнул. Но зарплата нужна была всем. И все самоотверженно переживали рабочий день. Все, кроме Страдова. Он раньше бывал самоотверженным и не один раз. Теперь же повторяющаяся любым намеком ситуация для него оставалась повторенной ситуацией, только и всего. Он все еще был напряжен, недоволен и угрюм. Начальство для чего-то существует всегда и чаще всего тогда, когда в нем не бывает особой нужды. Но иногда без него не обойтись, потому что что-то вылетает из головы и потом не возвращается, а зачастую некстати забывается вовсе.

Вержбицкая, наконец, вежливо оставив его в покое, вежливо поторопила Бережнякина из отдела «Кит-Акробат».

Оттуда, наконец, в «Опокриф» был передан один из двух, переведенных на современный язык, экземпляров рукописи; той самой, найденной в одном из старинных особнячков шведского посольства петровских времен, уже ставшем притчей во языцех благодаря ученому историку Самуилу Петрегину. Он тоже, видно, решил навечно обосноваться в извилинах сотрудников отдела «Опокриф».

В старой рукописи оказалось то, что почти вывело Страдова из его философских апофегм и личных сентенций. Это было живейшее и во многом неповторимое жизнеописание золотодобытчика Ивана Протасова. Причем, с его младых лет. Да, что-то все еще наполняло атмосферу, словно дежавю, но!..

– Полундра! – тихо воскликнул, слегка отшатнувшись и озираясь, Страдов, будто увидел выигрышный номер лотерейного билета и ухватился за первого подвернувшегося безработного телохранителя. То есть… Эврика! Эврика!..

– Хм!..

– Гм!..

– Что-то новенькое? Вот и славно!..

Он отхлебнул из кружки кофе, даже если бы она оказалась пуста, машинально вытер губы и стал читать то, что будто чудом было выложено перед глазами на экране монитора.

III

«Несколько лет тому назад, работая в старинном особняке сотрудников иностранного посольства, только что отданном под архив Присибирья XVIII века, расположенном между музеями Арктики-Антарктики и Ф. М. Достоевского, я перебирал имевшиеся в нем документы для сбора материалов по просьбе одного издательства, «Зеркало флота». Тема касалась русского военного мореходства и, в большей степени, Русской Америки. Начало ее открытия, как известно, было положено трудами Петра Великого, направившего при жизни своей Камчатскую экспедицию. Мало кто знал всю тайну, подвигшую Петра искать пути к Америке и ее южным берегам через восточные пределы России по северным морям и сквозь континент. И что с тою же целью был послан до того времени в искомые земли «терра-инкогнито» корабль c экспедицией Прова Протасова. Следующие состоялись волей преемников императора. В течение двух последующих десятилетий после его кончины они сумели снарядить еще две экспедиции под водительством того же капитан-командора Ивана Ивановича (или же Витуса) Беринга и его сослуживцев.

Не знаю уж, какое счастливое наитие направило меня в эти дебри, коих, казалось, лишь краем задевали другие важнейшие события интересующей меня эпохи после петровских времен. Но именно в этом особняке, где, работая за большим письменным столом, я вдруг вместе с этим столом провалился под пол, видимо, прогнивший от времени, хоть и покрытый крепкими балками дубового дерева и плитами букового паркета. Можете представить, какое изумление и страх пережил я, увлекаемый земной силой, неведомо откуда взявшейся, в сопровождении треска дерева и, увы, собственных костей. Сломанная нога и рука – вот что стало результатом моего падения. И все это я увидел как в зеркале. Казалось, оно в тот миг потешалось надо мной. Я видел его глаза, улыбку, слышал его булькающий смех. А вокруг плавали его мысли в виде маленьких воздушных зеркальных шариков. Таким образом, результатом моего падения стало либо помутнение разума, либо наблюдение неведомого, сакрального явления…

… Но также – и величайшего открытия, которое выпадает исследователю великих тайн лишь один раз в жизни. Это подполье, то есть промежуток между первым и вторым этажами, о котором не подозревали, беря во внимание величину особняка, ни новые служащие музея, ни, должно быть, даже те, кто занимал его столетия назад, явилось ничем иным, как хранилищем документов именно той эпохи, которая так интересовала меня. Это – и книги в позлащенных окладах, украшенных самоцветными жуковицами, и несколько тетрадей рукописи о жизни и приключениях некоего великого авантюриста.

Уже долечивавшемуся, мне приходили вести о том невероятном открытии, которое, волею случая, было суждено сделать именно мне. Документы, о которых идет речь, являлись столь уникальными и ценными, что научная историческая прослойка Санкт-Петербурга и Москвы уже в течение нескольких дней и ночей почти не смыкала глаз. Счастливцами считались те, кто получил доступ к ознакомлению с этими бумагами, ведь многие из них давно считались либо пропавшими, либо же вымыслом, как долгое время считали вымыслом легендарную Трою Гомера. Но содержащиеся в них сведения, подтверждаемые самыми серьезными фигурами той эпохи – императрицами российскими Анной Иоанновной и Елизаветой, и особенно подробно шефом Тайной канцелярии, г-ном Широковым – указывали на то, что не только бумаги были сущей явью, но и содержащийся в этой яви истинный дух правды.

Было странным исчезновение свидетелей, кто прежде знакомился с щекотливыми обстоятельствами жизни этой удивительной, поистине загадочной персоны.

Уже позднее, когда мне, по праву открывателя, посчастливилось в уединенной тиши увидеть уникальные документы, книги и рукописи, я твердо сказал себе: все они могли принадлежать лишь одному лицу. Они открывали не только его положительные черты. Многое им было использовано в личных, корыстных целях. Причем, с такой хваткой, смелостью и несомненным извлечением выгоды, что нам только остается изумляться величию гигантов, геркулесов, антеев, атлантов русского авантюризма.

И нам остается в изумлении постоянно задаваться вопросом: кто становился проводниками их непомерно честолюбивых амбиций?..»

Страдов допил кофе и, отставив кружку, положил левый локоть на стол, уперевшись подбородком в кулак. Дело казалось столь таинственным, что были не нужны лишние свидетели. Правая рука невольно потянулась к клавишам, чтобы увеличить кегль курсива.

«Но чем больше вникал я в содержимое бумаг, тем заманчивей и одновременно страшнее становилось мне ощущать себя первооткрывателем таинственных страниц. Эту историю поистине творил тот, кто отныне стал, пожалуй, наиболее важным героем моего исследования, превзошедшим по богатствам и благотворительности императоров более, чем мог бы сделать известный литературный персонаж, используя сокровища Спада. Я чувствую, он – рядом. И из архива Адмиралтейства он дышит мне в лицо и в затылок, словно намеренно не позволяя взглянуть ему в глаза…»

– Погоди! – произнес удивленно Страдов, мысленно потирая ладони в радостном волнении. – Он что, этот первооткрыватель межэтажных пространств, решил блеснуть беллетристикой? Он пишет уже не о находке в одной из недвижимостей музея Арктики и Антарктики, а о новой – в Адмиралтействе?.. Ну-ка, ну-ка, что там у него следует дальше? – Он вышел из курсива, словно потерявшего привлекательность для того, кто невольно вгляделся в чтиво уже не как в первоисточник эпохи, а как в увлекательный роман.

Последовавшая новая информация перевела его риторический вопрос в плоскость бывшей, но некоей, имевшей место яви.

«…Тут необходимо сделать недвусмысленное признание. Если многие документы стали теми изюминками, которых не хватало историкам для заполнения недостающих глав своих диссертаций, то для меня, уже едва ли не беллетриста, настоящим подарком стало наличие среди десятка книг, вороха бумаг, свитков, сшитых документов – настоящего богатства: сокровища летописной жизни моего героя.

Ее составляли постепенно, кропотливо, в течение 70 лет неизвестные доселе авторы.

Их, летописцев необыкновенного жизнеописания, вероятно, долгие годы, десятилетия держал возле себя, как цезарь и помазанник божий, этот непомерно загадочный честолюбец, гений авантюрных замыслов и приключений Иван Протасов. Добавлю: этот король, царь, падишах, фараон значительной части вселенной, оставленной своей державе Петром I.

Да, царь! Да, возможно, и помазанник Божий! А когда Богу было угодно, и орудие дьявола.

Ибо трудно оказалось отмерить на весах судеб, чего в его жизни было больше: пищи богоугодной или запретной, учитывая, что он, этот необыкновенный человек, сильный, как каменный идол, степной или таежный дух, дух гор и долин, распоряжался своими несметными, невиданными и, допускаю, никем прежде немыслимыми богатствами.