Правовое регулирование применения финансовых технологий в условиях цифровизации российской экономики

Говоря непосредственно о влиянии цифровизации на метод финансового права, можно выделить следующие тенденции:

– дополнение способов правового регулирования техническими средствами. По мнению Т. Я. Хабриевой и Н. Н. Черногора, «…важный вопрос состоит в том, возникнут ли в связи с решением технологической задачи гибридные формы средств или способов правового регулирования, включающих как сугубо юридические, так и цифровые (например, цифровой код) инструменты?»[78]. Широкое внедрение цифровых технологий влечет за собой ускорение не только передачи информации, но также и ее обработки, в том числе в автоматическом режиме. Цифровые технологии обеспечивают обработку огромных массивов информации, ее сопоставление, выявление фактов несоответствия установленным требованиям. Одним из наиболее ярких примеров является технология «АСК НДС-2»[79], которая аккумулирует в себе информацию о плательщиках налога на добавленную стоимость, позволяя проследить процесс уплаты налога на всех стадиях реализации товаров, работ и услуг. В последнее время общеупотребимым стал термин «финансовые технологии», который используется для обозначения, с одной стороны, различных методов и инструментов, способствующих оказанию финансовых услуг, а с другой – отдельной, самостоятельной индустрии, занимающейся разработкой, внедрением и применением соответствующих инструментов. Регулирующие и надзорные технологии направлены на обеспечение соблюдения законодательных требований субъектами финансового рынка и их клиентами, упрощение обмена информацией, автоматизацию процесса анализа данных учета и отчетности по операциям с денежными средствами и иным имуществом. Внедрение «финансовых технологий» в целом ведет к повышению эффективности существующих способов правового регулирования;

– изменение «имущественного аспекта». По замечанию И. В. Рукавишниковой, «имущественный аспект метода правового регулирования финансовых отношений проявляется в его содержании»[80],

т. е. направленности на поддержание стабильности финансовой деятельности. Вследствие изменения экономического базиса происходит и трансформация содержания метода финансового права – за счет расширения сферы правового регулирования властные предписания государственных органов стали распространяться на принципиально новые сферы общественной жизни. Имущество сегодня – это не только традиционные объекты материального мира, но и не имеющие овеществленной формы электронно-цифровые данные. В частности, в 2019 году Гражданский кодекс РФ был дополнен ст. 141.1, закрепляющей определение и порядок распоряжения цифровыми правами[81]. Так, в соответствии с п. 1 этой статьи цифровыми правами признаются названные в таком качестве в законе обязательственные и иные права, содержание и условия осуществления которых определяются в соответствии с правилами информационной системы, отвечающей установленным законом признакам. К указанным цифровым правам, в частности, относятся цифровые финансовые активы и утилитарные цифровые права, которые по своей правовой природе являются финансовыми инструментами. В целях обеспечения стабильности соответствующих секторов финансового рынка были приняты федеральные законы, регулирующие обращение указанных объектов, а функции по надзору за деятельностью субъектов финансовых отношений, опосредующих операции с цифровыми финансовыми активами и утилитарными цифровыми правами, были возложены на Банк России. Таким образом, очевидно, что метод финансового права стал применяться для регулирования новых секторов финансового рынка;

– усиление диспозитивности. Данное последствие цифровизации не является вполне очевидным. В то же время внедрение новейших цифровых технологий обеспечивает бо́льшую вариативность механизма правового регулирования финансовых отношений. Данный факт может быть проиллюстрирован целым рядом примеров. Так, в рамках налоговых правоотношений налогоплательщики и налоговые агенты должны представлять налоговые декларации, расчеты и иные документы. При этом по общему правилу[82] они могут выбирать форму представления таких сведений – на материальном носителе или в электронной форме. Кроме того, с 1 января 2019 года физические лица, в том числе индивидуальные предприниматели, проживающие в ряде субъектов РФ, получили право применять специальный налоговый режим «налог на профессиональный доход». Внедрение данного специального налогового режима во многом стало возможным именно благода ря развитию цифровых технологий. Например, ст. 3 Федерального закона от 27 ноября 2018 года № 422-ФЗ «О проведении эксперимента по установлению специального налогового режима “Налог на профессиональный доход”»[83] посвящена правовому регулированию порядка использования мобильного приложения «Мой налог», применяемого в целях администрирования в рамках рассматриваемого специального налогового режима;

– трансформация основных способов правового регулирования:

а) обязывание. Государство возлагает на субъектов финансовых отношений целый ряд обязанностей, связанных с использованием цифровых технологий. Например, в рамках контрольных правоотношений они традиционно могут выбирать форму представления документов контролирующему лицу. В то же время на основании п. 1.5 инструкции Банка России от 15 января 2020 года № 202-И «О порядке проведения Банком России проверок поднадзорных лиц»[84] Банк России и поднадзорные лица осуществляют обмен документами и информацией в связи с проведением проверок в первую очередь через личный кабинет участника информационного обмена и только при отсутствии такой возможности – на материальном носителе (на бумажном носителе и (или) на отчуждаемом (съемном) машинном носителе информации);

б) запрет. Право – универсальный регулятор общественных отношений. Между тем широко признается факт того, что право ограничено в своих возможностях влияния на цифровую среду. Наиболее заметным образом это проявляется на примере цифровых (крипто-) валют. Понимая невозможность эффективного регулирования обращения указанных инструментов, государство, в частности, ввело запрет на принятие цифровых валют в качестве встречного предоставления за передаваемые товары, выполняемые работы и оказываемые услуги[85];

в) управомочивание. Цифровые технологии расширяют возможности по реализации и защите прав и законных интересов субъектов финансовых правоотношений. Например, налогоплательщики на основании подп. 1 п. 1 ст. 21 НК РФ вправе получать по месту своего учета от налоговых органов бесплатную информацию (в том числе в письменной форме) о действующих налогах и сборах, налоговом законодательстве и т. д. При этом они могут реализовать данное право через личный кабинет;

– расширение возможностей регулирования трансграничных общественных отношений. Как уже было отмечено, право хотя и является универсальным, но остается ограниченным инструментом воздействия на субъектов финансовых отношений. Юрисдикция государства (т. е. пределы его компетенции) очерчена границами данного публичного правового образования. Очевидно, что попытки одного государства регулировать общественные отношения на территории другого государства есть прямое вмешательство в суверенитет последнего. Подобные действия могут иметь самые неблагоприятные последствия.

Между тем усиливающаяся глобализация обуславливает интенсификацию трансграничного движения денежных средств, что неизбежно влечет за собой ряд проблем, связанных в том числе с определением объема фискальных прав различных юрисдикций. Так, очевидно, что налогоплательщики стремятся перевести свой капитал в низконалоговые юрисдикции в целях сохранения причитающихся им доходов. Однако у государства, на территории которого данный доход извлекается, существует прямо противоположный интерес – обложить поступления налогоплательщика налогом на своей территории и пресечь факты незаконного вывода капитала за рубеж. Для определения полноты исполнения налогоплательщиком налоговой обязанности государству зачастую требуется информация, носящая закрытый характер (о зарубежных счетах, об офшорных операциях, объектах недвижимого имущества и т. д.). Помимо решения юридического вопроса о допустимости и об основаниях представления такого рода информации, требуется также техническое обеспечение возможности передачи соответствующих сведений. В этих целях в конце 2017 года в НК РФ был введен раздел VII.1 «Выполнение международных договоров Российской Федерации по вопросам налогообложения и взаимной административной помощи по налоговым делам»[86], закрепляющий порядок автоматического обмена финансовой информацией с иностранными государствами (территориями). Заметим, что подобный информационный обмен стал возможен в первую очередь благода ря внедрению современных цифровых технологий.

Таким образом, цифровизация оказывает значительное влияние на метод финансового права. Безусловно, она не затрагивает таких его существенных характеристик, как императивность и диспозитивность, – это обобщенные категории, свойственные методам любой отрасли права. В то же время внедрение цифровых технологий меняет внутреннюю суть процессов воздействия на общественные отношения, расширяя и трансформируя способы влияния на поведение участников таких отношений. Дополняя традиционные способы правового регулирования техническими средствами обеспечения их реализации, государство повышает эффективность механизма правового регулирования. Цифровые технологии предоставляют праву возможность регулирования общественных отношений принципиально новыми способами, усиливая вариативность инструментария метода финансового права. Представляется, что рассмотренные выше тенденции будут только усиливаться, приводя тем самым к изменению содержания метода финансового права.

Полагаем, что в рамках настоящего параграфа также должен найти освещение вопрос о трансформации системы финансового права и возможном выделении в ее рамках такого структурного образования, как «цифровое финансовое право». Данная проблема предопределяется существующим научным спором о понятии и сущности «цифрового права». Так, А. В. Минбалеев полагает, что «цифровое право – система общеобязательных, формально-определенных, гарантированных государством правил поведения, которая складывается в области применения или с помощью применения цифровых технологий и регулирует отношения, возникающие в связи с использованием цифровых данных и применением цифровых технологий»[87]. Очевидно, что предмет данного правового образования составляют общественные отношения, включенные в уже устоявшиеся, традиционные отрасли российского права; следовательно, оно носит комплексный характер. Между тем, в отличие, например, от банковского, страхового, предпринимательского права и ряда иных комплексных отраслей, критерием выделения цифрового права является не вид осуществляемой субъектами отношений деятельности, а используемые технологии, что достаточно ново для теории права. Таким образом, в основу выделения цифрового права положен принципиально иной критерий. Продолжив цепь логических рассуждений, мы можем прийти к выводу о возможности выделения, например, «цифрового публичного банковского права» и «цифрового частного банковского права». Однако подобного рода правовые образования будут лишь перегружать систему права.

На наш взгляд, замечание о том, что цифровое право «это не в чистом виде нормы права, как мы привыкли их понимать… Цифровое право – правоведение, образ действий в принципиально иной регуляторной среде», а также то, что «цифровое право формируется цифровыми трансакциями»[88], полностью противоречит постулатам теории права. Констатация того, что «цифровое право – иная правовая организация»[89], свидетельствует о том, что оно не может быть вписано в существующую систему права. Отсюда могут быть сделаны два противоположных вывода: несостоятельна либо теория права в целом, либо теория о цифровом праве в том виде, в котором она была представлена выше. Полагаем, что складывавшаяся веками теория государства и права является в достаточной степени универсальной и обобщенной, чтобы воспринять даже самые инновационные взгляды. В то же время тезис о том, «цифровое право – это соединение неправовых регуляторов, которые в определенных сочетаниях дают правовое качество», не выдерживает никакой критики[90]. И безусловно, следует отрицательно оценить попытку деления права на цифровое и аналоговое[91]. Подобный подход недопустим: право не может быть аналоговым, в силу того что не могут быть аналоговыми общественные отношения, нормы права, нормативные правовые акты, субъекты правоотношений и т. д. Аналоговым может быть сигнал электросвязи и устройство, работающее с аналоговыми сигналами, но не право.

Основываясь на всем вышесказанном, следует сделать вывод о нецелесообразности выделения «цифрового финансового права» – ни как комплексного межотраслевого образования, ни как подотрасли или института собственно финансового права. Внедрение финансовых технологий не меняет фундаментальной сущности финансового права как отрасли российского права, регулирующей публичные финансовые отношения.[92]

Финансовое право тесно связано со всеми (или практически со всеми) отраслями российского права, что давно признается и в учебной и научной литературе[93]. Более того, усиление межотраслевой интеграции – одна из отличительных особенностей современного этапа развития права. Финансовое право связано с конституционным, административным, гражданским, земельным, экологическим правом и иными отраслями. Констатация факта наличия связей финансового права с информационным правом не привносит ничего принципиально нового в теорию. С тем же успехом помимо «цифрового финансового права» можно выделить «экологическое финансовое право», «трудовое финансовое право», «уголовное финансовое право» и т. д. Между тем это не делается по причине явной бессмысленности. Очевидно, что на практике зачастую весьма сложно в каждой конкретной ситуации вычленить отношения исключительно одной отраслевой принадлежности.

Говоря же о системе финансового права, следует сказать, что на сегодня отсутствует необходимость выделения дополнительных подотраслей и институтов, которые регулировали бы новые общественные отношения, связанные с применением цифровых технологий. Рассматриваемые отношения успешно охватываются существующими в системе финансового права крупными структурными образованиями. В то же время полагаем допустимым говорить о возможности выделения субинститутов, в рамках которых осуществляется регулирование обращения цифровых валют, цифровых финансовых активов, контроль и надзор за деятельностью субъектов, осуществляющих инвестирование при помощи краудфандинговых платформ, надзор за операторами информационной системы, в которой осуществляется выпуск цифровых финансовых активов, и т.д .[94]

Внедрение цифровых технологий ведет к изменению экономики и, как следствие, к трансформации финансовых правоотношений, фундаментальной основой которых служат господствующие на соответствующем историческом этапе экономические отношения.

Как известно из курса теории государства и права, любое правоотношение имеет трехзвенную структуру, которая включает в себя объект, субъект и содержание правоотношения. Очевидно, что цифровизация оказывает влияние на каждый из указанных элементов. Выше уже было отмечено, что тенденцией последних лет является расширение объектов финансово-правового регулирования, что связано с появлением электронных денежных средств, цифровых валют, цифровых финансовых активов и т. д. При этом изменяется и содержание, т. е. объем прав и обязанностей участников правоотношений – физические лица и организации приобрели возможность получать необходимую информацию через личные кабинеты (например, кабинет налогоплательщика, личный кабинет на сайте Росфинмониторинга, личный кабинет на официальном сайте Банка России[95] и т. д.), инвестировать денежные средства с помощью инвестиционных платформ, проходить удаленную идентификацию при совершении операций с денежными средствами и иным имуществом и т. д. Основываясь на этом, мы можем с уверенностью заключить, что цифровизация экономики ведет и к трансформации правового статуса субъектов финансовых правоотношений.

В то же время, перед тем как более полно осветить данную тенденцию, считаем необходимым остановиться на рассмотрении более общих вопросов, связанных с определением и правовым статусом субъектов финансового права/финансовых правоотношений.

Т. Н. Радько предлагает рассматривать субъект права как индивида или организацию, которые способны приобретать и осуществлять непосредственно или через своего представителя субъективные права и юридические обязанности, нести юридическую ответственность. Предпосылкой приобретения и осуществления лицом субъективного права и юридической обязанности является такое его юридическое свойство, как правосубъектность, которая образуется из правоспособности, дееспособности и деликтоспособности[96]. В свою очередь, под субъектом финансового права можно понимать лицо, обладающее набором финансово-правовых характеристик, необходимых для участия в возникших финансовых отношениях, которому в рамках закона предписано осуществить какие-либо действия либо воздержаться от них[97].

По вопросу соотношения таких категорий, как субъект права и субъект правоотношения в теории права высказаны разные точки зрения. Например, можно встретить мнение, что данные категории тождественны[98]. Однако в настоящее время преобладает позиция, разграничивающая содержание данных понятий[99]. Субъект права – это потенциальный, а субъект правоотношения – реальный участник правоотношения, обладающий набором конкретных прав и обязанностей. В связи с этим под субъектом финансовых правоотношений следует понимать непосредственного участника уже существующих финансовых отношений, который с момента их возникновения обладает соответствующими правами и обязанностями[100].

В науке финансового права предлагаются различные классификации субъектов финансовых правоотношений. Так, Д. М. Мошкова выделяет три основные группы субъектов: публично-правовые образования, коллективные субъекты и индивидуальные субъекты[101]. Аналогичные группы субъектов финансовых правоотношений выделяет и Л. Н. Древаль. При этом основанием классификации, по мнению автора, является степень заинтересованности указанных групп при осуществлении публичной финансовой деятельности[102]. Это же основание позволяет разграничить субъектов финансовых правоотношений на активных и пассивных[103].

Следует отметить, что прошедшие с момента распада советского государства 30 лет привели к существенному изменению субъектного состава финансовых правоотношений. Так, С. С. Тропская, исследуя особенности субъектного состава рынка финансовых услуг и финансового рынка, отмечает, что государственная монополия в системе страхования, кредитования, валютных операций сменилась узакониванием деятельности по оказанию таких услуг частными компаниями. Внедряются современные финансовые инструменты, предлагаются новые финансовые услуги. В результате расширяется круг субъектов финансового рынка, однако их деятельность непросто оценить исключительно положительно. С одной стороны, она предоставляет возможность сосредотачивать временно свободные денежные средства и распределять их в зависимости от потребностей граждан, организаций и даже целых экономических отраслей. Если посмотреть иначе – размещение привлеченных денежных средств сулит большие риски и может причинить вред интересам как отдельных лиц, так и экономики в целом. Более того, динамичное развитие цифровизации финансового сектора способно наряду с приумножением достоинств финансового рынка (скорость, прибыльность, удобный доступ к тем или иным услугам) привести к усилению рисков[104].

В последние годы круг частных субъектов финансового права значительно расширился. Е. Н. Горлова видит некоторые риски такого развития событий. Массовое участие частных субъектов в распределении публичных финансов, по ее мнению, приводит к нерезультативному расходованию государственных и муниципальных денежных средств. В качестве решения данной проблемы предлагается ограничить доступ частных субъектов к финансовому сектору, в частности отменить бюджетные кредиты[105].

Возвращаясь к субъектам финансовых правоотношений, складывающихся на финансовом рынке, следует отметить, что одной из тенденций последнего десятилетия стало выделение обособленной группы субъектов финансовых правоотношений – потребителей финансовых услуг[106]. Широкое внедрение цифровых технологий упростило доступ потребителей к финансовым услугам профессиональных участников финансового рынка (страховщиков, брокеров, дилеров, микрофинансовых организаций и т. д.). Помимо бесспорного удобства, дистанционное оказание финансовых услуг порождает целый ряд рисков, связанных в том числе с разглашением информации, операционными ошибками, кражей личных данных и денежных средств и т. д. Специалисты предостерегают, что «проникновение информационных и телекоммуникационных технологий в экономику обострило проблемы охраны персональных данных, коммерческой, корпоративной и банковской тайны»[107]. Все это ставит перед государством задачу защиты прав и законных интересов потребителей финансовых услуг. В частности, не так давно был образован институт уполномоченного по правам потребителей финансовых услуг. Кроме того, в структуре Банка России создана Служба по защите прав потребителей и обеспечению доступности финансовых услуг. Немаловажным также видится повышение финансовой грамотности граждан: наличие необходимых знаний, навыков и умений обращения с деньгами и финансовыми инструментами является залогом взвешенного принятия решений на финансовом рынке (поскольку позволяет потребителям избегать недобросовестных поставщиков соответствующих услуг) и достижения гражданами финансового благосостояния. В целях финансового просвещения Правительством РФ утверждена Стратегия повышения финансовой грамотности в Российской Федерации на 2017–2023 годы[108].

По справедливому замечанию В. В. Попова и Е. Г. Тришиной, «цифровые технологии существенным образом изменили правосубъектность участников налоговых отношений, в первую очередь налоговых органов и налогоплательщиков, повлияв на содержание налогового обязательства и расширив способы обмена налоговой информацией»[109]. Указанные авторы, в частности, выделяют ряд преимуществ налогового администрирования для налогоплательщиков, у которых открыт личный кабинет на сайте Федеральной налоговой службы в сети «Интернет». Так, налогоплательщик, который по каким-либо причинам не выполнил в полном объеме в установленные сроки возложенную на него налоговую обязанность, извещается об этом (с параллельным направлением требования уплатить недоимку) через личный кабинет. Если же налогоплательщики – физические лица, обладающие статусом индивидуальных предпринимателей, или организации не выполняют соответствующее требование, налоговый орган вправе направить поручение (в том числе в электронном виде) в банк, где открыты их счета, на списание и перечисление в бюджетную систему необходимой денежной суммы (в том числе за счет принадлежащих им электронных денежных средств). Аналогичным образом и в отношении налогоплательщика – физического лица, не являющегося индивидуальным предпринимателем, возможно взыскание в судебном порядке недоимки за счет электронных денежных средств[110].

В связи с этим следует отметить, что Указом Президента РФ от 09.05.2017 № 203 была утверждена Стратегия развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы[111], во исполнение которой утверждена национальная программа «Цифровая экономика Российской Федерации». Как отмечается в науке, «данная программа имеет непосредственное отношение и к цифровизации сферы налогообложения, информационной регламентации отношений между налогоплательщиками и налоговыми органами, включая налоговое администрирование»[112].

Необходимо подчеркнуть, что все вышесказанное относится к привычным, «традиционным» субъектам финансовых правоотношений. Между тем в настоящее время в юридической науке в целом и науке финансового права в частности ведутся споры о возможности (и необходимости) выделения принципиально новых субъектов финансовых правоотношений, например искусственного интеллекта, наделенных искусственным интеллектом роботов и экосистем, появление и развитие которых стало возможным исключительно благода ря новым технологиям.

Особую актуальность в современных условиях приобретает изучение правового режима функционирования искусственного интеллекта (далее также – ИИ) в финансовой сфере. Так, в утвержденной Правительством РФ Концепции развития регулирования отношений в сфере технологий искусственного интеллекта и робототехники до 2024 года[113] особо отмечается потенциал применения ИИ на финансовом рынке для осуществления алгоритмической торговли, клиентского обслуживания, обработки финансовой информации, анализа рынка и т. д.

Определение искусственного интеллекта в настоящее время закрепляется в нескольких нормативных правовых актах различной юридической силы. Согласно подп. «а» п. 5 Стратегии развития искусственного интеллекта на период до 2030 года под искусственным интеллектом следует понимать комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека (включая самообучение и поиск решений без заранее заданного алгоритма) и получать при выполнении конкретных задач результаты, сопоставимые как минимум с результатами интеллектуальной деятельности человека. В свою очередь, названный комплекс технологических решений включает: