Боль

От автора

Данный текст содержит сцены жестокости и насилия. Если для вас неприемлемы подобные темы или вы не достигли совершеннолетия, настоятельно рекомендую воздержаться от дальнейшего чтения. Продолжая, вы подтверждаете своё согласие с тем, что содержание произведения может быть шокирующим.

Вступление

Геннадий замер за кухонным столом, осторожно заполняя гранёный стакан до самого края мутной жидкостью. Двадцать лет назад, он привык видеть рядом услужливых «шестёрок» и юных девиц, готовых обслуживать каждую прихоть хозяина, пока тот наслаждался властью и уважением среди местных уголовников. Теперь же, Поляна — бывший рубаха-парень и душой любого застолья — превратился в жалкого старикашку, оставшегося лишь с воспоминаниями о славных временах и с тяжким грузом прошлого на плечах.

Ночь окутывала город плотной пеленою тьмы, сквозь которую пробивался тревожный шум ветра. Холодный сквозняк распахнул старую оконную раму, выпустив наружу затхлый дух прокуренной комнаты и наполненный сыростью воздух снаружи. Геннадием овладело неприятное чувство тревоги. Тяжко шаркая стоптанными тапочками, он приблизился к полуоткрытому окну и аккуратно попытался закрыть его, однако ветхое стекло громко захлопнулось, засыпав подоконник обломками облезлой краски.

Ещё одно резкое движение воздуха бросило тяжёлые шторы в сторону окна, открывая взгляду неясную фигуру позади. Сердце мужчины сжалось от страха, когда впереди внезапно появились две красные точки, мерцавшие подобно огненным уголькам в абсолютной темноте. Следующая вспышка молнии высветила чудовище, стоящее прямо перед ним: квадратная форма головы, окружённая колючими волосами, напоминающими шкуру дикобраза.

Хрипло дыша, Геннадий поднял ближайший стул и метнул его в загадочную фигуру, но табурет сломался вдребезги, едва достигнув цели. Страх сковал мужчину, заставив прижаться к холодному подоконнику. Сигарета, догоравшая между пальцев, упала на пол, оставляя след дыма.

— Я знаю, кто убил Зинку, — произнёс неожиданно появившийся голос, похожий на детский тон маленького мальчика, уверенно заявляющего правильный ответ на заданный вопрос. Казалось, будто голос звучал издалека, усиливаясь металлическим эхом, расходящимся по всему помещению. — Это сделал ты...

Едва прозвучали эти слова, Геннадий ощутил странное ощущение влаги вокруг ног. Сначала вода медленно поднималась вдоль голеней, постепенно охватывая всё тело, проникая даже внутрь лёгких. К горлу подступил едкий запах алкоголя, который становился невыносимым, разъедающим слизистую носа и горло. Мужчину стало тошнить, его сердце бешено забилось в груди, пытаясь вырваться наружу.

— Помогите!.. Спасите!! — отчаянно кричал мужчина, беспомощно бормоча и спотыкаясь о мебель, спеша добраться до выхода. Однако дверной замок оказался заблокирован, препятствуя бегству.

Всё сильнее теряя контроль над ситуацией, Геннадий заметил, как из глубины заполненного водой помещения начала всплывать жуткая фигура женщины. Её облик напоминал кошмарный сон: деформированное лицо, опухшие черты, испачканные кровью раны и обожжённое до неузнаваемости тело, источающее отвратительный запах гниющей плоти.

— Почему ты пытаешься снова утопить меня? — глухо произнесла женщина низким голосом, глядя на Геннадия взглядом полыхающих красным огнем глазниц.

Вдруг рука монстра обвилась вокруг шеи мужчины, тянущего вверх, душившего своей мощью. Руки жертвы бессильно царапали пальцы мертвецки-холодной убийцы, пытаясь ослабить хватку. Хрустели кости, кровь хлестала из разбитой кожи, смешиваясь с грязной водой. Последнее, что видел Геннадий, были его конечности, устремляющиеся вверх, погружающиеся в непроглядную темноту комнаты, в которой больше не оставалось света, кроме тусклого сияния пустых глаз ненавистной погибшей женщины.

Глава 1

Автобус ПАЗ, содрогнувшись всем своим ржавым нутром, издал скрежет, похожий на предсмертный хрип. Он медленно отползал от кладбищенских ворот, словно боясь потревожить покой мертвецов, и растворился в облаке сухой пыли, унеся с собой последнее эхо земной суеты.

В салоне царила вязкая тишина, нарушаемая лишь натужным гулом мотора. Чужие, серые лица пассажиров застыли масками отстраненного равнодушия. Лишь двое выделялись из этой безликой массы: тётя Вера, чья доброта казалась такой же неизбежной, как смена времён года, и её муж Иван — Николай уважал его за хозяйственную хватку, хотя тот был вечно пьян. Их жизнь была гноящейся раной, прикрытой лоскутом быта: вечная война, перемирия, залитые водкой, и любовь, больше похожая на взаимную пытку, которую они были не в силах прекратить.

Эти люди знали Галину Филипповну. Знали по-соседски, поверхностно, видя лишь фасад её жизни и ту роль, что она сыграла для своего сына Николая. О нём самом вспоминали редко — лишь смутные силуэты случайных встреч у подъезда да обрывки фраз, брошенных с лавочки после таких вот поездок.

Мир изменился навсегда. В тот самый миг, когда сердце матери остановилось, погасла последняя звезда в его вселенной. Исчезло всё: тепло рук, поддерживающих плечо, тихий голос, способный разогнать любую тьму. Остался лишь вакуум, абсолютное ничто, заполненное лишь звенящей болью одиночества и ледяным осознанием новой реальности.

Потеря родителей — это не просто горе. Это ампутация части души. Ты становишься сиротой, голым и уязвимым перед лицом мира, лишённым брони родительской любви. Будущее теряет краски, превращаясь в чёрно-белую киноленту ужаса, где каждый кадр пропитан страхом и неуверенностью. Ты выброшен за борт, дрейфуешь в океане хаоса, испытывая первобытное отчаяние.

Сегодняшний день стал надгробием прошлой жизни. Осознав своё полное, оглушительное одиночество, юноша начал понимать истинную цену материнского тепла — цену, которую теперь уже никогда не оплатить. Груз ответственности обрушился на его плечи гранитной плитой. Он чувствовал эту новую реальность каждой клеткой — тяжёлую, полную невыносимой грусти, лишенную всякого комфорта и намёка на счастье.

Время двигалось вперёд, неумолимо приближая закат — последний акт прощания. Люди собирались в квартире на поминки. Они шептались, выражали соболезнования, предлагали помощь. Но их слова были пустыми сосудами, неспособными заполнить разверзшуюся внутри него бездну. Их фальшивое сочувствие казалось насмешкой над его настоящей болью.

Николай остался один. Совершенно один в чужом, враждебном мире, полном вопросов без ответов. Сегодня был последний день, когда он мог почувствовать аромат её пирогов, услышать ласковое слово. Завтра начиналась вечность. Холодная, непредсказуемая и сложная, где ему предстояло самому высекать искру смысла из беспросветного мрака.

Комната погрузилась в тишину. Не в спокойную, а в свинцовую, непроницаемую, физически ощутимую массу, которая нависла над сознанием и грозила раздавить его. Время остановилось, замерев в ожидании чего-то страшного и неотвратимого. Мир потерял цель, превратившись в пустыню, где обитают лишь страдания и разочарование.

Последний луч солнца скользнул по мокрым ресницам Николая, словно ставя жирную точку под приговором. Над городом опускалась ночь. Она принесла не умиротворение, а лишь временное оцепенение, иллюзию покоя перед новыми испытаниями. А будущее... оно оставалось зияющей черной дырой, вызывающей липкую, животную тревогу.

Человек способен пережить многое, но эта потеря оставляет незаживающий шрам, глубоко врезанный в матрицу сознания. И только если дух окажется достаточно сильным, чтобы не сломаться, он сможет научиться носить эту боль как часть себя, сохраняя память не как якорь, а как единственный компас. Именно эта сила помогает выжить. Продолжать борьбу. Не сдаваться обстоятельствам. Преодолевать трудности. Или сгинуть во тьме, став ещё одной безмолвной тенью этого мира.

***

Коля никогда не покидал пределов своей комнаты. Как его сознание оказалось здесь, в этом каменном мешке посреди ночи, он не понимал и понимать отказывался. Реальность исказилась до неузнаваемости: дома превратились в безликие монолиты с острыми, как иглы, башнями, которые смыкались друг с другом сплошной стеной серого камня, образуя лабиринт без входа и выхода. Каждый поворот головы лишь подтверждал — пути назад нет.

Темнота сгущалась, становясь осязаемой, вязкой субстанцией, которая липла к коже и пыталась утянуть вниз, в сырую землю. И вдруг мёртвую тишину прорезала вспышка слабого жёлтого света в одном из узких окон-бойниц. Свет шёл изнутри древнего склепа, создавая иллюзию прикосновения к чему-то вечному и мертвящему. В этом неверном сиянии метались тени — хаотичные, бесформенные фигуры, похожие на колонии бактерий под микроскопом, копошащиеся в поисках пищи.

— Шнурки завязать не умеет и в двадцать лет, — проскрипел издевательский голос, отскакивая звонким эхом от стен колодца двора.

— Окра-асился ме-есяц ба-гря-анцем! — взвыла другая тень, и свет тут же погас, словно захлопнулась крышка гроба. Мир снова погрузился в абсолютную, первобытную тьму.

Страх накрыл Николая ледяной волной. Он физически ощутил на себе чей-то взгляд — нечеловеческий, холодный, изучающий. Мурашки побежали по коже, сердце забилось где-то в горле, перехватывая дыхание.

— Ко-о-ля-я-я-а-аа! — заорало нечто прямо у него за спиной.

Он дёрнулся, обернулся, и реальность окончательно распалась. Каменные стены растворились, уступив место бескрайнему полю смерти. Перед ним раскинулось кладбище, уходящее за горизонт, беспорядочное нагромождение покосившихся крестов и памятников. Беспокойный шелест сухих растений усилился, сливаясь в глухой, злобный шёпот, который неотвратимо приближался.

— Коля… — раздался рядом тихий, но глубокий шёпот, отдающийся гулким эхом прямо в мозгу. Николай мгновенно напрягся. Голос принадлежал матери, но был чужим, лишённым жизни и тепла.

Сухостой хрустнул совсем близко. Звук быстрого, тяжёлого тела, рассекающего воздух. Голоса существ вокруг становились тише, сливаясь в единый, сводящий с ума гул:

«Живой! Он живой!»

Каждый повтор вонзался в мозг ржавым гвоздём, вгоняя в парализующую панику.

Внезапно мать схватила его. Её рука была обжигающе горячей, а тело сотрясалось мелкой, животной дрожью. А затем из теней вырвалось оно. Нечто огромное, быстрое и невообразимо мерзкое. Оно издало рёв, не имеющий ничего общего со звуком живого существа: «ОН ЖИВОЙ!».

Создание походило на освежёванную человеческую тушу. Вытянутая шея заканчивалась зияющей кровоточащей раной, из которой торчали ряды белоснежных, хищных зубов. Тварь набросилась на Николая, вцепившись зубами в воротник куртки и намертво впившись когтистыми пальцами в ткань брюк. Разверстая пасть монстра напоминала бездонную воронку, готовую поглотить его целиком.

Запах крови и гнилостного перегара бил в ноздри. Липкая слюна капала на кожу, вызывая единственное желание — бежать. Ужас достиг пика, когда челюсти чудища щёлкнули в миллиметре от сонной артерии, собираясь сомкнуться навсегда.

Панически сопротивляясь, Николай изо всех сил толкал чудовище, отступая на шаг, другой... Почва ушла из-под ног, и он стремительно полетел в бездну. Глухой удар о твёрдый камень дна выбил из лёгких остатки воздуха, погружая в омерзительную, звенящую тьму.

Через мгновение парню открылось, что весь этот кошмар — лишь плод сновидения. Но пробуждение не принесло облегчения. Ночное путешествие оставило после себя не просто след, а глубокую, незаживающую трещину в сознании Николая, через которую теперь сочился холод той самой бездны.

Глава 2

Год 1960.

Ничто прекрасное не задерживается надолго, зато неприятности имеют свойство пускать корни в самую сердцевину бытия. Почему жизнь устроена именно так? Может, мы сами выбираем дорогу, по которой бредём до последнего вздоха, или же нас просто несёт течением в сторону неизбежной тьмы?

Наталья была воплощением той самой ускользающей красоты: длинные тёмные волосы с ночным блеском и глаза цвета бездонного омута. Василий, её муж, простой тракторист из совхоза «Колос», любил её слепо и преданно. Он спешил домой после смены, гонимый жаждой поскорее окунуться в тепло семьи, подальше от трактирной вони.

Жизнь катилась по накатанной колее. У юного Захара был свой мирок — зелёная «Рига-1» у крыльца и мерцающий экран «Рубина». А потом песочные часы их счастья перевернулись, и время посыпалось сквозь пальцы. Наталья занемогла. Озноб бил её худенькое тело, боль скручивала спину, но она терпела молча, пока муки не стали невыносимы. Диагноз прозвучал как выстрел: неизлечимо. Три недели агонии, и гармония рассыпалась в прах. Она умерла, оставив после себя лишь эхо боли и пустоту размером со вселенную.

Дом превратился в склеп. Воздух загустел от тоски. Тихие шаги, взгляды украдкой и звон разбитой посуды — вот и всё, что осталось от жизни. Василий топил отчаяние в водке, выбрасывая тарелки одну за другой в приступах бессильной ярости. Каждый удар стекла отзывался спазмом в животе Захара, наблюдавшего, как отец пытается скрыть свою вину за натянутой, мертвой улыбкой. Под кухонным столом выросла батарея пустых бутылок — жалкая попытка взрослых залить горе, которая приносила лишь временное забытье, оставляя послевкусие ещё большей горечи.

Однажды реальность треснула окончательно. Вернувшись из школы, Захар застал на кухне чужую женщину. Зинаида. Отец представил её как помощницу. Простое, усталое лицо, грубоватая доброта и едкий дым дешёвых сигарет. Её присутствие было оскорблением памяти. Это чувствовалось кожей, вызывало жгучий стыд. Словно, приведя её в дом, отец подписал акт о предательстве матери, стерев её образ из стен этого дома.

— Никто и никогда не станет твоей настоящей мамой, — хрипло сказал Василий, пытаясь заглянуть сыну в душу. Слова были разумны, логичны. Финансы, будущее, поступление... Но логика здесь была неуместна, как хирургический скальпель на похоронах. — Нам нужна поддержка. Просто иначе нельзя.

Но как бы гладко ни звучали эти доводы, принятие чужака под свою крышу — это всегда начало войны. Холодной, необъявленной войны компромиссов и подавленных обид. Обстановка осталась напряжённой, внешне спокойной, будто все договорились играть роли в плохой пьесе, избегая открытых конфликтов.

И дом умер. Перестал быть родным гнездом. Стал казармой, местом временного пребывания, где каждый жил сам по себе. Ушло внутреннее тепло, сменившись вынужденной зависимостью друг от друга. На смену любви пришла пустота и глухое смирение перед судьбой. Надежда вернуть утраченное счастье детства истлела, оставив после себя лишь горькую пыль и холод отчуждения.

***

Прежде чем избавить себя от пожара ночного кошмара, иссушившего его внутренности, Николаю пришлось трижды опустошить стакан ледяной воды. Уже ближе к обеду появилась тётя Вера, обеспокоенно рассматривая необычную картину: на обеих руках молодого человека чётко выделялись крупные фиолетово-синеватые отметины, будто чья-то огромная ладонь оставила там отпечаток. Стараясь выглядеть естественно, Николай машинально спрятал повреждения, закрывая кисти ладонями, словно ученик, пострадавший от школьного насилия.

– Что это у тебя за синяки? – спросила соседка строгим голосом, разглядывая пятна на руках.

– Утром на полу обнаружил себя, видно, свалился, – невнятно объяснил Николай, садясь за стол, приготовленный тетей Верой.

Пока тётя сервировала блюдо, она неодобрительно качала головой, изучающе присматриваясь к юноше:

– Аккуратнее надо быть, – наставляла она с интонацией, в которой читалось скрытое подозрение. – Случайно упал, говоришь?

– Само получилось, – пожал плечами Николай, внимательно осматривая помещение, словно проверяя, не видит ли кто-то его падение.

– Ясно, – согласилась тётя Вера, успокаиваясь. – Ладно... Вечером принесу твои любимые морковные пирожки. Кстати, дядю Гену знаешь, слесаря?

Не заметить дядю Гену могли бы только обитатели Красной планеты, случайно оказавшиеся в городе. Славился он не столько профессиональным мастерством, сколько способностью ремонтировать жильё в совершенно пьяном виде. Успехи же его трудов отмечали восторженными аплодисментами соседи.

– Конечно, знаю, – ответил Николай, ничем не удивив собеседницу.

– Так вот, вчера ночью его приятели отрезали ему голову топором...

При этих словах воображение Николая мгновенно нарисовало чудовищную сцену из ночных страхов: существе в тельняшке, обезглавленное и истекающее ядовитой влагой, роется в окрестностях кладбища. Очередной фильм ужасов перемешался с дневной действительностью, вызвав в душе смутное чувство беспокойства и досады.

***

Позже, воспользовавшись хрупким затишьем в собственной голове, Николай вынес на балкон плетёное креслице. Он расположился в нём, положив локти на ржавые перила, и подставил лицо слепящему солнцу. Птицы порхали в раскалённом воздухе, их беззаботная радость казалась издевательством над его внутренним холодом.

Внезапно внимание парня привлекло движение в окне девятиэтажного дома напротив. Внимание приковало нечто невозможное: вдоль стены лениво ползла огромная, бесформенная туша. Существо было покрыто грязной, свалявшейся шерстью, а за собой оно оставляло густую бордовую дорожку, похожую на кровавый след от гигантской улитки. Оно двигалось рывками, этаж за этажом, словно охотник, выслеживающий жертву по запаху.

Николай заворожённо наблюдал, как тварь достигла крыши. Там она замерла, будто принюхиваясь к ветру и выбирая следующую цель для своей медленной, неотвратимой охоты. Затем существо возобновило движение, но заметило внизу проблеск мигалки патрульной машины. С проворством, немыслимым для такой массы, оно нырнуло за колесо автомобиля и исчезло из поля зрения, растворившись в тени.

Вечер вернул привычную рутину. Пришла тётя Вера с пирожками. Сидя на продавленном диване, Николай механически пообещал съесть угощение позже, жалуясь на бессонницу и глухое раздражение, поселившееся под ребрами. Соседка, бросив на него тревожный взгляд и предупредив о чём-то невнятном, удалилась, оставив после себя лишь запах ванили и гнетущую тишину.

Одинокий молодой человек включил телевизор, наткнулся на любимую передачу, которую они смотрели вместе с матерью, и в ту же секунду нажал кнопку выключения. Механизм щелкнул оглушительно громко. Радость прошлых моментов была безвозвратно утеряна, отравлена ядом реальности. Оставшись наедине с собой, он долго смотрел на своё мертвенно-бледное отражение в чёрном зеркале экрана, думая о своём новом статусе — статуса живого мертвеца, запертого в клетке воспоминаний.

И тут тишину прорезал звук. Что-то тихо звякнуло в коридоре. Тихий, мелодичный звон, похожий на маленький колокольчик, призывающий к действию. Сначала Николай решил, что это игра уставшего сознания, фантомный шум. Но металлический звон повторился. И ещё раз. Пока тихий перезвон не перерос в настоящий грохот, сотрясший стены. Звук шёл из-за двери комнаты матери. Словно невидимая рука сорвала дверь с петель, приглашая Николая взглянуть во тьму, из которой нет возврата.

Глава 3

«Глухарь...» — мысль, тяжёлая и холодная, как свинец, осела в мозгу майора милиции Егора Петровича Ефимова. Он стоял посреди комнаты, тщетно пытаясь сшить лоскуты этой кровавой мозаики в логичную картину. Нигде ни малейшего признака борьбы, никакого орудия убийства — того самого топора, которым снесли голову несчастному слесарю. Никаких следов вечеринки, на которой, по показаниям соседей, присутствовали минимум двое. А дверь? Пришлось ломать её, чтобы попасть внутрь. Значит, убийца, совершив своё дело, спокойно запер за собой замок на ключ и растворился в ночи? Единственное свидетельство безумия — лишь истошные, захлебывающиеся крики о помощи, которые соседи списали на очередную пьяную ссору. Загадка... Настоящий «глухарь»... Дело, которое будет годами пылиться в архиве, отравляя статистику.

Вернувшись домой, когда город уже спал, Егор Петрович вошёл в свою небольшую квартиру. Он небрежно бросил синеватую служебную папку на верх шкафчика в прихожей. Сняв с ног тяжёлые, пропылённые ботинки, он босиком прошёл в гостиную. Здесь, в уютном полумраке, его ждал островок стабильности: удобный диван, прижимающийся к старинной деревянной стене, два глубоких кресла по бокам и между ними — низкий столик. На нём возвышалась массивная антикварная лампа с тяжёлым деревянным корпусом и ярким абажуром, а рядом красовался изящный кофейный столик, увенчанный коллекционными фарфоровыми статуэтками — хрупким напоминанием о другой, мирной жизни.

На массивной тумбочке в углу кабинета ждал его сюрреалистический страж — старинные бронзовые слоники, чинно выставленные в ряд. Между их хоботами важно возлежали часы с маятником. Их мерное «тик-так» сейчас показывало ровно половину первого ночи. Несмотря на поздний час, расследование продолжало пульсировать в висках тупой болью.

Констатировав очевидное отсутствие результатов и изнуряющую пустоту кабинетной работы вместо настоящей сыскной деятельности, он расстегнул верхнюю пуговицу форменного кителя и расслабленно выдохнул. Тугой ремень перестал давить на грудь. Он извлёк из кобуры свой верный «ПМ»1[1]и бережно уложил оружие в ящик тумбочки. Металл ещё хранил дневное тепло.

Разминая затёкшие ступни, майор похрустел суставами пальцев. Приятное облегчение разлилось по телу после долгих часов в тесной обуви. Расслабленно шевеля пальцами босых ног на прохладном паркете, он позволил себе эту маленькую роскошь — свободу от уставных оков. Устав от рабочего напряжения, он нежно провёл ладонями по задней части шеи, пытаясь снять каменное напряжение мышц.

Наконец, сбросив раздражающий китель, стеснявший каждое движение, Петрович отправился на кухню. Открыв широкий холодильник, который выглядел как большой белый сейф, он увидел её — заветную бутылку армянского коньяка. Она дождалась своего часа.

Держа её в руках, Егор Петрович вернулся обратно в гостиную и удобно разместился на диване. Он налил янтарную жидкость в бокал и ненадолго задумался. Память услужливо подбросила один памятный эпизод: как много лет назад он получил заслуженную медаль за выдающиеся заслуги. Тогда он раскрыл дерзкое дело, связанное с захватом особо опасного преступника. В тот раз всё было ясно: вот враг, вот оружие, вот улики. Сейчас же... сейчас перед ним была лишь глухая стена и мёртвое тело с отрубленной головой.

Он сделал глоток. Коньяк обжёг горло, но не принёс успокоения. Вкус у него был как у старых опилок. Петрович посмотрел на тёмный экран телевизора и понял: сегодня он не найдёт здесь покоя. Дело о слесаре не отпускало его. Оно было здесь, в этой комнате. Оно смотрело на него из тёмного угла за шторой.

***

Обглоданные крысами тела людей висели вверх ногами над огромной кучей сгнившего картофеля в самом углу хранилища. Без кожи и с выеденными лицами, в них уже было невозможно признать ни одного пропавшего без вести человека. Последний раз в Матрёнином Хворе их видали в доме семьи Жаровых. Свидетели наперебой рассказывали о человекоподобном монстре, который взялся ниоткуда, как раз после исчезновения Захара Васильевича. Высокий человек в чёрной мантии и огромным горбом на протяжении года держал в страхе деревню. О его существовании знали все и некоторые даже видели маньяка« вживую», чудом избежав гибели. Все описывали его как демона с горящими глазами и уродливым лицом, на которое, если смотреть долго, можно сойти с ума.

Местный участковый был осведомлён обо всех слухах о деревенском маньяке, но не оставляя улик, убийца считался лишь плодом воображения сельчан. Всё было как на ладони. Одни гибли в поножовщине друг с другом; другие оканчивали с жизнью самоубийством, иногда извращённым способом.

Так, один алкоголик сам себе отрезал половые органы, прежде, вырезав органы у своей подруги. Оба умерли от потери крови в нескольких метрах от могилы Натальи Жаровой. И хоть в это время, свидетель, что был третьим в этой компании и твердил о чудовище в человеческом обличии, участковый не поверил парню. Он, как и те двое были недоделанными сектантами, что устраивали оргии на кладбище. В ходе расследования, было доказано, что именно этот парень и убил тех двоих, свалив вину на мифологического убийцу.

Людей, что висели вверх ногами, что потом, задерживая дыхание, снимали областные милиционеры, не стал съедать даже каннибал, оставив тела на пропитание пожирневшим грызунам. Сейчас в его котле кипели останки от извращенцев, что сношались на могиле его матери. В углу, тяжело дыша, расставив ноги, сидела его последняя жертва и с ужасом ждала, когда маньяк начинает впихивать в нее полусырое мясо.