Живет в нашем доме породистый пес…

© Эльвира Абдулова, 2023

ISBN 978-5-0060-3160-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Превратности судьбы

Верите ли вы в судьбу так, как верю в нее я? Верите ли в то, что все заранее предначертано и кем-то определены события, которые обязательно произойдут в вашей жизни?

Лично у меня нет на этот счет никаких, даже мало-мальских, сомнений! Мне совершенно невозможно представить, что я мог бы попасть в какую-нибудь другую семью, а кто-нибудь из моих братьев или сестер мог бы оказаться в этой, самой лучшей и любящей семье на свете, вместо меня.

Как могло бы такое случиться, чтобы не я, а кто-то другой, выбегал бы с Мамой в ее любимое осеннее утро, в полную темень из дома, и летел бы на всех парах в парк, слушал бы, как скрипят и качаются почти голые деревья, как сквозит между ними легкий ветерок? Везде мрак и запустение, а мы бежим рядом с поникшими стебельками и пожелтевшими листьями к клумбе, где ярко цветут осенние астры и георгины, вдыхаем их острый запах (мне-то все запахи кажутся богаче и ярче, чем Маме, и иногда я даже чихаю, а она по привычке желает мне в этот момент здоровья), стоим в оцепенении около празднично украшенной клумбы и восхищаемся, каждый по-своему, этим осенним меланхоличным запахом.

Я всегда ищу местечко, где можно поудобнее пристроиться (в клумбе этого делать нельзя – Мама против), а она стоит и думает о чем-то своем, о высоком, ничуть не тоскуя, потому что, как она любит говорить, осень – это ее самая любимая пора, несмотря на то, что на многих людей в этот сезон накатывает загадочная для меня хандра, несмотря на быстро промелькнувшее лето и ожидание холодной зимы с ветрами и воем в печных трубах. В общем, представить, что с Мамой в парк в любое другое время года бегу не я, а какая-то другая собака, я не могу. Вот это было бы самым большим несчастьем в моей жизни, самым сильным из всех возможных разочарований. Но поскольку все-таки восторжествовала справедливость, и я попал в самый лучший на свете дом, нужно начать с самого начала, о котором я помню очень мало.

В каждой книге следует начинать с самого начала – так говорит Мама, а она определенно знает в этом толк. Вся наша квартира завалена книгами – так говорит Папа. И скоро людям вместе со мной придется потесниться, чтобы уступить им место. Лично я на это никогда не соглашусь: мое место было, есть и навсегда останется только моим. А к книгам я никогда даже не притрагивался, только принюхивался. В отличие от Варежки, глупого серого существа, которое все же попортило имущество и погрызло парочку книг, попавшихся ей на пути. Не могу сказать, прочла ли она хотя бы несколько строчек, потому как сомневаюсь, что ей удалось осилить эту науку, ведь я до сих пор так и не научился читать.

Пахнут книги совсем не так аппетитно, как думают люди, которые ошибочно считают, что запах книг – один из самых лучших, вместе с запахом дождя и свежемолотого кофе, только что сваренного и разлитого по чашкам. Спорить не буду. В отношении запахов мы с людьми никогда не поймем друг друга, потому что каждая найденная под кустом аппетитная косточка, особенно пролежавшая там несколько дней, к которой я долго шел, принюхивался и настойчиво вел Маму Элю, вызывает такой крик и массу таких непонятных мне эмоций и высказываний вроде «тебя что, дома не кормят?» или «фу, брось эту гадость!», что предпочитаю съесть ее на месте или не выпускать изо рта до самого дома, чтобы не отобрали, хотя, конечно, отлично знаю, чем мне это упрямство может грозить.

Я опять увлекся и забыл поделиться тем немногим, что я помню о своем раннем детстве…

Дом, в котором я родился, был другим, наполненным разными запахами. Там жили, кажется, два пожилых человека, один из которых и был моим Первым Хозяином. Его, признаться, я не помню, но потом мы с ним несколько раз встречались и с моей биологической мамой на прогулке. Говорят, что некоторые черты характера (и почему-то не самые лучшие) я унаследовал именно от нее. Она, например, так же, как и я, любила держать поводок в зубах, когда переходила с Хозяином дорогу. И она была не рада незнакомцам, пытающимся ее погладить. И она, моя мама Марта, любила рыбу так же, как люблю ее я. Но во всем остальном Марта не показалась мне родной.

Когда мы встретились, люди с любопытством стали поглядывать на то, проснутся ли в нас родственные чувства, но я не почувствовал ничего особенного. Мама Марта была ниже меня и миниатюрнее (все отмечают, как ладно, по-мужски крепко, я сложен), она имела, конечно, свой запах, но родным он мне не показался.

Итак, я помню только место, похожее на коробку, в прохладной комнате, которую люди называли балконом, и теплое копошение моих маленьких братьев и сестер. Иногда кто-то из них вылезал из коробки, но беглецов быстро возвращали обратно. По большей части мы спали или ели мамино молоко, пока однажды нас не осталось двое: я и моя настоящая мама Марта. Я был уже почти двух месяцев от роду (конечно, знать я этого не мог, помню исключительно со слов Мамы Эли и Младшего Хозяина), когда всех других разобрали.

Вот в этот момент, возвращаясь в прошлое, я и думаю о судьбе, которая распорядилась правильно, приберегла меня для лучшего и позволила мне дождаться своей Настоящей Семьи, но в минуты разочарования и в те редкие моменты своей жизни, когда я их огорчал (случайно и непреднамеренно, конечно), они любят говорить, что в первую очередь забрали-то лучших, а меня с моим непростым характером распознали сразу и оставили дожидаться других хозяев. С этим я, конечно, не согласен. И характер у меня не плохой – он просто есть. Это во-первых. Да и как ему не быть в моем зрелом возрасте и с такой-то красотой? Во-вторых, они сами на самом деле так не думают. Доказательством тому служит то, что зовут они меня не иначе как «хорошим мальчиком», «маминым Тобичкой», «Тобочкой», иногда каким-то авантюристом «Тобиковским» (вот тут мне видится коварный персонаж из приключенческого фильма), «Тобстером» (это с подачи молодых членов семьи), «Тобстером-лобстером», «Тобой» и даже «Тобиасом» (так меня на самом деле и зовут, но слышу я такое обращение крайне редко и всегда ему удивляюсь). Так же вздрагивает Старший Хозяин, он же Папа, когда Мама Эля вдруг вздумает назвать его настоящим именем или, еще чего доброго, по имени-отчеству, Сергеем Юрьевичем. Не пойму, почему он считает это чуть ли не оскорблением, ведь именно так и написано в его человеческом паспорте. Я думаю, все так привыкли к тому, что Мама Эля придумывает им имена и клички, что уже не могут отзываться на настоящие.

А паспорт и у меня, кстати говоря, имеется. Его достают из выдвижного ящика всякий раз, как собираются везти меня в Дьявольское Местечко, хотя это совершенно бессмысленно: все уже давно у людей записано в компьютере. Там хранятся все сведения обо мне и о прививках, которые мне довелось перенести. Но Мама Эля по привычке выдает паспорт, где даже имеется моя фотография во младенчестве. Об этом вспоминать я не люблю, потому что никто не любит, когда близкие припоминают их детские шалости и оплошности. По рассказам членов Семьи, ветеринар Дима, мой вечный мучитель, увидев изображение в документе, улыбнулся и подчеркнуто строго сказал: «А почему фотография без галстука? Не положено!». Все, конечно, рассмеялись, но эта шутка не помешала тому же Диме завершить то жуткое дело, ради которого меня туда и привезли.

Я опять немного увлекся. Думаю, дело в том, что я живу в очень начитанной семье и, хотя сам читать пока не научился, очень внимательно их слушаю, потому и обладаю хорошим словарным запасом и обо всем рассказываю с подробностями.

Итак, в тот знаменательный летний день за мной пришли двое: Мама Эля и Младший Хозяин. Они вошли в комнату, и меня из той прохладной, что называется балконом, вынес Первый Хозяин на руках. Они на меня посмотрели, посмеялись над тем, какой я маленький и забавный, как разъезжаются мои лапы, как неуклюже я хожу, и взяли меня на руки. Мама на это не решилась. Ей нужно было сначала понять, как меня отмыть и привести в порядок, прежде чем внести в ее идеальный дом.

Младший Хозяин сделал это решительно и смело и сразу принялся меня гладить и умиляться, пока они обговаривали какие-то подробности. А Мама вдруг возьми и соверши глупость (с ее, опять-таки, слов). Кто же знал, что делать это нельзя? Ведь никогда у них собак до меня не было, и мне это особенно приятно, что первым был именно я! Мама возьми и попроси выпустить Марту. Ну чтобы увидеть, каким я буду, какого цвета-размера и прочее. Я только потом узнал, что были у них и другие варианты, кроме меня. Рассматривали они таксу, это недоразумение на коротких ножках, сосиску в тесте, и лабрадора, идеального компаньона и друга для дома, в котором есть дети, но остановились все-таки на мне. И это тоже очень приятно.

Первый Хозяин взял, да и выпустил мою Марту с балкона. Мог бы, конечно, отказаться и объяснить, чем эта нелепая затея может закончиться, но почему-то этого не сделал. Бедная Марта, в один миг оказавшаяся вдруг бездетной, вылетела с балкона и прямиком направилась к Маме Эле. Не к Младшему Хозяину, который держал меня на руках, а именно к ней. Добежала, принюхалась и цапнула ее за ногу! Думаю, из-за ревности все и произошло.

Что там дальше случилось, помнить я не могу, а они умалчивают, но следующей знаменательной сценой было знакомство с другими членами Семьи и представление меня Младшей Маме или, как ее называют в семье, Але. Она же, говорят, была Булочкой, Кнопочкой, Цветочком и Кутей. Так ее величали до моего появления, потому как она не могла пройти мимо ни одного щенка и ни одной кошки. На самом деле больше всего на свете ей хотелось иметь собаку, но родители, как могли, ее отговаривали и убеждали, что для счастливой и полноценной жизни собаке нужен просторный дом, а не городская квартира, а маленькой хозяйке необходимо иметь сознательность и ответственность. Оказывается, в качестве испытательного срока ей даже подарили хомяка, чтобы проверить, как эта самая сознательность проявляется в девочке девяти лет. Но об этом будет отдельный рассказ чуть позже.

Все же я очень начитанный и умный пес (он же песель и собакен), потому как опять едва не увлекся и не уклонился от основного рассказа.

В общем, моя Младшая Хозяйка догадывалась, чуяла, к чему все идет. Она слышала разговоры взрослых, понимала скептическое отношение Папы и сомнения Мамы, и все-таки ей хотелось верить в то, что счастье возможно и у нее обязательно будет когда-нибудь самая лучшая в мире собака.

А вот эту сцену, мне кажется, я помню так ясно, будто это было вчера, хотя не исключено, что моя природная восприимчивость позаботилась о том, чтобы услышанный несколько раз рассказ я присвоил и сделал своим воспоминанием, ярким и ослепительным, как солнечный летний день.

Меня внесли в комнату, где на диване сидела ничего не подозревающая Аля, и положили на пол у самых ее ног. Не сумев справиться с восторгом, охватившим ее при виде такого замечательного белого щенка с черными пятнышками, она вскочила на ноги, закрыла глаза ладошками и горько заплакала. Мама Эля стала ее утешать и говорить что-то о том, что мечтам свойственно сбываться, но Аля безутешно рыдала, боясь, что закроет глаза, а я вдруг исчезну. Но я, конечно же, никуда не исчез и даже не собирался: что я – дурак, чтобы лишать себя такой любящей Семьи?!?

Так нас в семье стало шестеро. Шестым, самым маленьким и самым главным, стал, конечно, я. Нет, я своих людей очень люблю и не отрицаю, что они намного умнее и сообразительнее меня, но по части проницательности и чутья нет мне равных – это факт. Именно я отвечаю за охрану дома и отгоняю всякого рода неприятных типов с сомнительными намерениями от моей любимой Семьи. Делаю я это даже тогда, когда они меня не понимают и не знают, чем им может грозить новое общение. Они требуют, чтобы я замолчал, дергают за поводок или, если это происходит дома, загоняют меня на кухню, прежде чем открыть дверь, но я не обижаюсь, потому что я-то чувствую угрозу, а они нет, и, вопреки всему, я продолжаю защищать Семью даже тогда, когда они мне не верят.

2. Надежная стратегия

Думаю, представиться нужно было с самого начала, но из-за моей разговорчивости и увлеченности я опять уклонился в сторону и забыл рассказать о себе.

Я – русский спаниель. Черно-пегий в крапе. Самый красивый и нарядный окрас. Говорят, что в сумерках мы, спаниели, особенно крапчатой расцветки, становимся практически незаметными. И еще поговаривают, что именно с этой расцветкой мы и ассоциируемся у большинства людей.

Если вы откроете какой-нибудь научный трактат (у Младшей Хозяйки есть и такой на книжной полке, но я, признаться, не люблю эту книгу, особенно то, что Мама Аля рассматривает в ней собак другой породы), то узнаете, что порода наша была выведена не так давно, что спаниели обладают покладистым характером (Семья бы не согласилась), ориентируются на человека, являются отличными охотниками и хорошо поддаются дрессировке. Тут Мама Эля вздохнет и скажет, что виноваты, конечно, они сами: упустили время для дрессировки. Но их оправдывает то, что были они в этом деле новичками, а с человека без опыта и спрашивать нечего.

Про нас говорят, что мы обладаем отменной интуицией и наблюдательностью, чувствуем намерение и настроение посторонних людей (ну, а я о чем?) и, если заподозрим неладное, будем защищать хозяев и всячески оберегать.

Еще мы, конечно, имеем неуемную тягу к играм и очень любим поесть. Когда приходит домой кто-то из членов семьи и я чувствую, что они не против поиграть, я сразу же бегу за своим любимым желтым теннисным мячом или разноцветным канатом и буду носиться за ними до тех пор, пока люди не устанут их бросать или я не захочу пить.

Этих самых мячиков и канатов разных форм и размеров у меня было великое множество, как и пищащих гамбургеров, резиновых игрушек, жутко вопящих кур, особенно если наступить на них ненароком в полной тишине глубокой ночью, но я – существо, ценящее и уважающее постоянство, так что мячи и канаты были и останутся моими самыми любимыми навсегда.

Про еду и про то, что наш желудок – черная дыра, в которую без следа исчезают гигантские объемы пищи, тоже соглашусь. Скажу вам по секрету, что на этот счет у меня имеется несколько трюков, которые всегда безотказно работают, и я ими частенько пользуюсь.

Например, аппетитно поужинав благодаря стараниям Мамы Эли, я тихо пробираюсь на кухню, когда возвращается домой Папа. Вхожу незаметно, еле слышно проскользнув в полуоткрытую дверь, и быстро прячусь под столом: жду, когда все будет разложено, подогрето и Хозяин уже съест что-нибудь жидкое и вкусное со своей первой миски. Сразу раскрывать свое присутствие никак нельзя, это просто недопустимо! Нужно подождать, пока он немного насытится и подобреет. А иначе – крик и шум! Уберите, мол, собаку и дайте спокойно поесть рабочему человеку!

Когда он подобреет, нужно тихонечко подползти к его ноге и положить голову на колено или на тапочек. Можно легонечко лизнуть, чтобы показать, как я люблю Хозяина, как сочувствую тому, что день его выдался тяжелым и что много людей успели его огорчить.

Он, конечно, удивится и спросит: «А ты тут как оказался, Тоба?». Но скажет это уже теплее и мягче, чем мог бы, выдай я себя раньше. Я отползаю в укрытие, обратно под стол, и терпеливо жду. Торопиться в этом деле нельзя. Главная моя задача – убедить Хозяина, что я тут не еды ради. Я за тем, чтобы выказать ему свою любовь и преданность.

Со второй миской он добреет окончательно. А если выпьет рюмочку-другую из хрустального сосуда, что подарили Маме Эле ученики, или из цветного стаканчика с надписью «Гранада» и с видом на древний испанский город, что привезла Младшая Хозяйка из поездки, то предела его доброте нет.

Именно во второй миске имеется то, чем можно щедро со мной поделиться: кусочек сочной котлетки, вкусная косточка или куриная ножка. В этот самый нужный момент я вылезаю из-под стола и подхожу к нему смело, но смотрю голодно и заискивающе, кладу голову на колено и начинаю молча ждать. Глаза спаниеля говорят за себя сами, лишних движений делать не нужно.

– Покормите голодную собаку, если есть совесть… – говорят они.

– Ты так вкусно поел из двух мисок, сейчас зальешь все чаем или кофе, закусишь конфетами или печеньем. Так неужели тебе жалко одной единственной косточки (кусочка мяса или котлетки) для любимой собачки?

Я-то по-прежнему молчу, но Хозяин все видит и начинает бросаться словами в адрес Мамы, только успевшей уединиться в своей комнате и огородиться от раздражающей ее суеты:

– Эль! А Тоба кормили? А?

– Дааа! И еще как! Не верь попрошайке! – Мама при этом лечится тишиной и передачами про искусство и отдыхает от студентов и учеников. Все хорошо, но только бы не смотрела видео про других собак и не умилялась. В такие моменты я непроизвольно начинаю гавкать и ничего не могу с собой поделать, хотя знаю, конечно, что получу.

Я продолжаю говорить с Хозяином молча, глядя преданными голодными глазами. И он в конце концов не выдерживает:

– Эль! А его нормально кормили? Он кажется голодным.

– Будто ты не знаешь, что он обжора и голодушник! Врет! Не верь!..

Мама Эля сердится не столько на меня, сколько за то, что ее отрывают от тишины, и начинает перечислять все, что я съел за полчаса до прихода Папы. Не знал, что она такая мелочная! Я продолжаю смотреть так, будто речь идет не обо мне, и съел-выпил-погрыз какой-то другой, в гости зашедший пес. «Терпение, только терпение!» – говорю себе я.

Папа между тем ведет себя уже тише, Маму не втягивает, скорее обращается ко мне и протягивает вкусный кусочек мяса или курицы, ради которого и был устроен весь этот концерт. Делает он это втайне, будто на кухне есть еще кто-то другой, способный его остановить, перехватить руку дающего, и добавляет:

– Просто Тобичка знает, кто в этой семье самый добрый, и потому просит именно у меня. Да, малыш?

Что я – дурак что ли, чтобы не подтвердить? Подтверждаю, долго облизываюсь, благодарю Хозяина от всего сердца, потому что знаю, что скоро мне перепадет и кусочек вкусной печеньки, и ломтик колбаски, и немного конфетки, которую я распознаю на расстоянии по шелестящей обертке. Я побегу потом и к Маме, уже успокоенной тишиной и общением с прекрасным, и она мне целую конфету, конечно, не даст (вредно мне), но облизать обертку позволит и маленький кусочек на нее выложит.

Ну и кто после этого посмеет оспаривать то, что мы, спаниели, сообразительны и умны, что мы лучшие в чутье и настойчивости?!?

3. Серая Варежка

Обещаю, что больше не отступлю ни на шаг от сюжетной линии и расскажу все в хронологическом порядке о самых первых днях моей жизни в Семье.

Итак, когда я был принят в дом, там уже жила в своей легкомысленно-розовой клетке серая Варежка, маленький сирийский хомячок. Была она к моменту моего появления уже в зрелом возрасте, около двух, кажется, лет, но выглядела все еще маленькой и шустрой.

Как уже было сказано выше, Варежку купили Маме Але в качестве испытательного образца, чтобы убедиться в ее готовности к появлению в Семье такого серьезного животного, как я. Насколько я понял из семейных рассказов, она вместе с клеткой являлась подарком Младшей Хозяйке к какому-то празднику. Мама Эля так огорчилась (у нее с грызунами не сложилось с детства, уж очень она их боялась), что к клетке первое время даже не подходила, боясь, что коварная Варежка совершит «побег из курятника» и непременно доберется до нее днем или, что еще хуже, темной ночью. Не съест, конечно, но испугает.

Друзья говорили, что через пару месяцев Мама к Варежке привыкнет, и будет держать ее на руках, но этого так и не произошло. Мама Эля всего-то перестала ее бояться и, веря засовам, убедилась, что побега не случится. В руки так и не брала – наблюдала со стороны и смотрела заинтересованно.

Жили мы с этой самой Варежкой в мире и согласии, душа в душу, месяца четыре или пять и даже делились чем-то съестным. Варежка, помимо своего корма, получала всякие фрукты (к ним я равнодушен) и прочие вкусности в виде творога и блинов Мамы Эли, которые я страсть как люблю с самого детства.

Только услышу, как тянет блинным духом с кухни, так сразу же туда и несусь. Первый блин у Хозяйки никогда не бывает комом, но всегда достается мне – вкусный, немного подслащенный, иногда даже со сметаной. Мама тогда, удивляясь моим вкусам, обычно говорит: «Тобичка! Может быть, отбросим все условности? Налью тебе чай, положу приборы и сядешь с нами за стол?». Но я умею распознавать, что правда, а что нет. Знаю я, что это шутка, да и мне на полу сподручнее и удобнее.

Если Варежка творог не съедала или кусочек блина застревал в клетке, я, размером тогда едва доходивший до второго этажа ее особняка, подходил к кормушке и пытался просунуть язык. Слизывал все, что мог. И к запасам соседки тоже тогда принюхивался, но составить свое мнение еще не успел.

Потом я стал быстро расти и одновременно меняться в цвете. Темнел на глазах, но не переставал быть симпатичным. После нескольких мучительных прививок мне наконец позволили выходить на улицу, и новый мир вместе с океаном вкусов и запахов так меня захватил, что Варежкой я стал интересоваться все меньше и меньше.

Семья вела непрекращающуюся борьбу с тем, чтобы я в конце концов понял, для чего меня выводят на улицу. Мама Эля хваталась за голову и тряпку одновременно при виде лужи и грозила, если я не образумлюсь, выкинуть меня на улицу. Говорят, несколько раз она была очень к этому близка, потому что нечистот не терпела и сейчас не терпит. Чуть позже вы все поймете и даже удивитесь, как мне все же удалось остаться в Семье и расположить к себе Маму Элю.

Младшая Хозяйка и Младший Хозяин успокаивали меня во время ночного скулежа, так что до Варежки мне было дела мало. Жил я, кстати, в первое время в большой коробке из-под маминых сапог. Там же размещались мои первые игрушки, мягкое одеяло, а Варежкина клетка тоже находилась по соседству.

Иногда вечерами мы все собирались у телевизора и несчастную выпускали из клетки. Мама Аля смотрела, как Варежка бежит меж книжных полок, прячется там, проявляет чудеса эквилибристики, висит на одной лапе, спрыгивает с одной полки на другую, а потом снова прячется за книгами. Вот в один из таких вот вечеров, в какой-то злополучный момент нахалка и совершила свое черное дело и погрызла несколько Маминых книг. Как же она сокрушалась, как сердилась, потому как покусились на святое!.. Вряд ли серый мешочек со своим-то крошечным умишкой что-то понял, но хозяйское добро все же попортил – это факт!

Еще одна картина сохранилась в моей детской памяти – купание серого хомячка. Мама Эля, уверенная в том, что всякий живущий (а хорошо бы и входящий) должен немедленно подвергнуться обработке и водным процедурам, морщила нос, проходя мимо двухэтажного розового особняка, хотя Младшая Мама клетку регулярно и честно мыла. Тогда-то Мама Эля и решила, что дело в самом сером мешке. Сама бы она ни за что бы не осмелилась взять это глупое и благоухающее существо в руки и потому, как это бывает и со мной, натравила Папу.

Что же тут поделать? Мыть хомячка в любом случае проще, чем меня (и на этот счет у меня имеется несколько выдающихся историй про побег из ванной и укрывательство под кроватью), так что после водных процедур хомяк возвращался в клетку еще более жалким и ничтожным, чем он был. Я-то сразу понял, что Варежка мне на один зуб, так что даже не воспринимал ее всерьез, а тут она стала мокрой и худой, будто и не кормят ее вовсе, и все, что она прячет за обе щеки, исчезает в черной загадочной дыре.

Со временем все стали замечать, что Варежка, прежде отличавшаяся большой энергией и прыгучестью, стала больше спать и реже выходить из своего домика. Клетка по ее меркам у нее была большая, а Варежка перестала бегать в колесе и чаще спала в домике наверху, завернувшись в вату или в мягкую бумагу. Сдается мне, что люди приносили ее из туалета.

Как вы, наверное, догадываетесь, одним осенним утром она уснула навсегда, и Семья, погоревав, стала думать, как бы об этом поделикатнее рассказать Маме Але, которая, ничего не заметив, утром убежала в школу.

Не помню точно, как они с этим справились, но грустили все, вспоминая Варежку, даже Мама Эля, которая так и не успела ее полюбить, разве что примирилась с ее присутствием в силу необходимости.