Болевой приём для мажора

Глава 4

Меня словно огрели дубовой доской по затылку.

Циничный, расчетливый мерзавец бил точно в цель. Вместо букета на столе лежала пачка денег, и Сан Саныч уже смотрел на нее так, будто видел новую крышу. Шахов нашел самое уязвимое, самое больное место нашей школы и нажал на него всей тяжестью своего банковского счета.

Я перевела взгляд на Сан Саныча. Старый наставник сидел, опустив голову. Его широкие ладони с узловатыми суставами мелко подрагивали. Он ничего не говорил, не смел давить на меня, но в его позе сквозило такое тихое, безысходное отчаяние, что у меня сдавило горло.

Откажись я сейчас — школа погибнет. Спесь мажора останется ненаказанной, а наши мальчишки лишатся своего единственного дома.

Я медленно сделала глубокий вдох через нос, заполняя легкие сырым воздухом, и выдохнула через сжатые зубы. Эмоции в сторону. На ковре побеждает тот, кто умеет использовать силу противника против него самого. Главный закон дзюдо — поддаться, чтобы победить.

Я подошла к столу, сгребла тяжелую пачку пятитысячных купюр в руку, шагнула в угол тренерской и с грохотом распахнула толстую чугунную дверцу старого несгораемого советского сейфа. Бросила деньги на металлическую полку рядом с журналом учета инвентаря.

Тяжелая дверца захлопнулась с металлическим звоном, сотрясшим стены. Я повернула массивный ключ на два оборота, вынула его из замочной скважины и со стуком положила на стол перед Сан Санычем.

— Заказывай кровельщиков, Саныч. — Я подвинула к нему ключ от сейфа поверх сметы. — Пусть начинают работы в понедельник с семи утра.

Старик судорожно сглотнул, поднял на меня влажные глаза и тихо, одними губами выдохнул.

— Спасибо, дочка...

Я повернулась к Шахову. Подошла к нему вплотную, так близко, что чувствовала тепло его дыхания и аромат дорогого сандалового парфюма, упорно пытавшегося перебить запах нашей сырости. Я посмотрела снизу вверх в его серые, самодовольные глаза.

— Ты сам подписал себе приговор, Шахов. Часть денег пойдет за занятия по тройному тарифу, остальное — твой взнос школе. Саныч все оформит. Но запомни раз и навсегда правила, по которым ты будешь здесь существовать.

Я ткнула указательным пальцем прямо в его широкую грудь, затянутую в жесткий японский хлопок.

— Первое. Время занятий назначаю я, а не ты. Опоздаешь хотя бы на одну минуту — занятие сгорает, деньги не возвращаются. Второе. Начнешь ныть, жаловаться на усталость или спорить с моими указаниями — вылетаешь вон в ту же секунду. Третье. Попытаешься распускать руки или отпускать свои сальные шуточки — я сломаю тебе второе запястье, и никакой эластичный бинт не поможет. И четвертое. Здесь нет инвесторов, совладельцев сетей и хозяев жизни. Здесь есть тренер и ученик. Для меня ты просто неповоротливый мешок с костями в белой пижаме. Усвоил?

Уголок рта Глеба дернулся. Мой напор явно застал его врасплох, но отступать он не собирался. В его глазах вспыхнуло упрямое, злое пламя.

— Усвоил, тренер Соколова. Посмотрим, кто из нас закроет контракт первым.

— Прекрасно, — я смерила его уничтожающим взглядом сверху донизу. — А теперь сделай одолжение, мажор. Сними ценник из-под мышки. Ты выглядишь как магазинный манекен из отдела уцененных товаров. Жду на татами ровно через пять минут. Время пошло.

Я развернулась на пятках и вышла в пустой тренировочный зал, оставив дверь открытой.

Из коридора мне было отлично слышно, как Шахов, пытаясь сохранить невозмутимый вид перед Сан Санычем, нервно дернул толстую пластиковую нить магазинной пломбы под мышкой. Леска не поддалась. Тогда мажор, чертыхаясь себе под нос, вцепился в нее зубами, пытаясь перекусить прочный пластик. Раздался глухой хруст, затем жалобный вскрик.

— Ай, черт... губу прикусил...

Я не удержалась и тихо, злорадно усмехнулась себе под нос, ступая босыми ногами на сине-желтый ковер.

Первый раунд остался за мной. Но самое интересное было впереди.

Через пять минут пустой тренировочный зал напоминал гулкий храм древнего боевого искусства, освещенный косыми лучами холодного утреннего солнца. Пылинки кружились в воздухе над полем татами. Запах сосновой канифоли, старого винила и остывающего бетона наполнял пространство рабочей строгостью.

Я стояла в центре синего квадрата в своей привычной темно-синей форме. Пояс завязан на два плотных узла, босые ноги укоренены в ковер, дыхание ровное, пульс шестьдесят ударов в минуту.

Дверь из раздевалки тихо скрипнула.

На пороге появился Шахов. Без обуви. В своем хрустящем белом дзюдоги, которое стояло на нем жестким колоколом, сковывая широкие плечи. Ценник под мышкой он все-таки оторвал, оставив у шва крошечный огрызок пластиковой нити. На нижней губе мажора темнела свежая ссадина от неудачного укуса, но подбородок он держал высоко, пытаясь сохранить остатки светского лоска.

Глеб сделал первый шаг по татами.

Его холеная, непривычная к холоду босая ступня коснулась плотного винилового покрытия. Шахов мгновенно вздрогнул, поджал пальцы и смешно переступил с пятки на носок. Шахов поискал глазами теплый пятачок и обнаружил, что весь путь до меня придется пройти по этому ледяному покрытию.

— Тренер Соколова, — выдавил он с напускной иронией, пытаясь спрятать неловкость за привычной светской ухмылкой. — А где у вас выдают махровые тапочки с подогревом и лавандовые полотенца для лица? Их нужно заказывать через мобильное приложение или лично просить у завхоза?

Я медленно повернула голову в его сторону. Мой взгляд был тяжелым и сухим.

— Полотенце тебе не понадобится, Шахов. Пот будешь вытирать собственными рукавами. Построились. Пятки вместе, носки врозь. Поклон залу.

Глеб попытался небрежно кивнуть головой, как на светском фуршете, но я мгновенно оборвала этот жест.

— Поклон в дзюдо — это традиция уважения к месту тренировки и сопернику, а не кивок бармену в клубе. Корпус наклоняется вперед под углом тридцать градусов, спина прямая, взгляд направлен в ковер. Еще раз.

Шахов стиснул зубы, но выполнил поклон по всем правилам.

— Молодец. А теперь — разминка. Пятьдесят кругов по периметру зала приставным шагом, правым боком. Бегом марш!

Он дернулся, словно его стегнули хлыстом.

— Сколько? Пятьдесят? У меня персональный кардиотренинг на беговой дорожке занимает ровно пятнадцать минут под наблюдением врача...

— Уже шестьдесят, Шахов. Разговоры на тренировке караются добавлением кругов. Время пошло.

Мажор тяжело вздохнул и побежал.

Первые две минуты он пытался держаться молодцом. Широкие плечи расправлены, шаг пружинящий, дыхание глубокое. Все-таки базовая спортивная форма у него присутствовала — видно было, что парень не чужд тренажерного зала и периодически боксирует с тренером в мягких перчатках. Но бокс в кондиционированном зале с паузами на глоток изотоника и функциональный ад борцовского подвала — это две совершенно разные вселенные.

На четвертой минуте его дыхание сбилось.

Хлопковая куртка плотностью девятьсот граммов мгновенно превратилась в мокрый, удушающий панцирь, который не выпускал тепло и весил добрых пять килограммов. Лицо Глеба залилось густым багровым румянцем. Вены на висках вздулись, а из горла вырвался первый хриплый, свистящий кашель.

— Не сбавлять темп! — командовала я, стоя в центре ковра и контролируя каждое его движение. — Руки у подбородка, стопы мягче! Дыши носом, выдыхай ртом!

— Я... дышу... — прохрипел он, едва переставляя тяжелеющие ноги.

— Плохо дышишь. Упор лежа! Пятьдесят крокодильчиков по диагонали ковра!

— Каких еще... крокодильчиков?

— Ползком на предплечьях и носках, прижимая таз к татами. Пошел!

Шахов рухнул на живот с глухим стоном. Его тяжелое кимоно заскрипело о винил. Он пополз вперед, перебирая локтями и скребя пальцами ног по покрытию. Мышцы кора и плечевого пояса запылали адским пламенем уже на середине дистанции. Капли пота градом катились с его породистого носа, разбиваясь о желтый мат мелкими темными кляксами.

К концу разминки лощеный плейбой напоминал человека, вытащенного из бурной горной реки. Его уложенные волосы слиплись в мокрые сосульки, белая ткань куртки промокла насквозь и облепила мощную спину, а грудь вздымалась с такой силой, будто легкие готовы были разорвать ребра.

Он повалился на спину, раскинув руки, судорожно глотая воздух открытым ртом.

— Воды... — выдавил он сдавленным шепотом. — Дай... глоток...

— У умывальника кружка. Два глотка, отдышись — и садись на ковер. Ноги в стороны. Растяжка.

Глеб с трудом принял сидячее положение. Его пальцы дрожали, когда он распахнул мокрый ворот куртки, обнажая широкую, мускулистую грудь, покрытую испариной. На его шее бешено колотилась сонная артерия. Почувствовав паузу, мажор попытался собрать остатки своего фирменного обаяния. Он криво, через силу усмехнулся, глядя на меня снизу вверх влажными серыми глазами.

— Тренер... а скажи честно... — протянул он с хрипотцой, тяжело дыша в такт словам. — Если у меня связка на бедре потянется... персональный массаж входит в твой тройной прайс? Или за отдельную плату договоримся в более приватной обстановке?

Я даже бровью не повела.

Его дешевый клубный флирт вызвал у меня лишь холодное профессиональное любопытство. Такие типы понимают только язык физической обратной связи.

Я сделала неслышный шаг вперед, опустилась перед ним на одно колено. Я показала ему, как развести ноги шире, и положила ладони ему на плечи, поправляя сутулую спину.

— Массаж, говоришь? — тихо переспросила я.

— Ну... да... если мышцы забились...

— Сейчас снимем напряжение. Полный релакс по восточной методике.

Глава 5

Я попросила его наклониться вперед. Шахов рванулся слишком бодро, явно рассчитывая снова отпустить шуточку.

На полпути его остановили собственные затекшие мышцы.

Бархатный соблазнительный баритон миллионера мгновенно испарился. Вместо него из широкой мужественной груди вырвался тонкий, пронзительный, почти девичий писк. Глаза Шахова вылезли из орбит, холеные пальцы судорожно забарабанили по татами.

— А-а-ай! Стой! Стой, пусти! Порвешь! Там же все живое!

— Глубокий вдох, Шахов. — Я придержала его за плечи, помогая выпрямиться. — Связки жесткие, как сухой буксировочный трос. Меньше нужно сидеть в кожаных креслах своих немецких машин. Расслабь мышцы. Тянешься до натяжения, а не до боли. И запомни: если больно — говоришь сразу, геройство оставь для клубов.

— Я... дышу... черт бы тебя побрал... отпусти!

Я убрала руки с его плеч. Глеб согнулся пополам, прижимая ладони к паху, тяжело роняя лоб на колени. Его плечи мелко подрагивали, а по вискам текли струйки пота, смешанные с выступившими от боли слезами.

— Запомнил первое правило растяжки? — поинтересовалась я, поднимаясь на ноги.

— Запомнил... — сипло прохрипел он в колени. — Ты садистка, Соколова. Чистая, стопроцентная инквизиция.

— Я отличный тренер, Шахов. А ты плохо подготовился к контракту. Встать. Переходим к главному разделу.

Он с трудом поднялся, пошатываясь на деревянных ногах.

— К какому главному? Мы же еще даже броски не пробовали...

— Прежде чем кого-то бросать, нужно научиться безопасно падать. Если боец не умеет падать, первый же встречный сломает ему ключицу или вышибет дух о твердую поверхность. Раздел называется усиро-укэми. Самостраховка при падении назад на спину.

Я встала боком, демонстрируя технику.

— Смотри внимательно. Исходное положение — глубокий полуприсед. Руки вытянуты вперед. Подбородок намертво прижат к яремной впадине грудины. Голова никогда, ни при каких обстоятельствах не касается мата. Если коснешься затылком — получишь сотрясение мозга. Спина круглая, как колесо. Мягкий перекат назад по округлой спине, и в момент касания лопаток — мощный, хлесткий удар выпрямленными ладонями по ковру под углом сорок пять градусов к корпусу. Ладонь гасит кинетическую энергию удара. Пальцы вместе.

Я плавно опустилась, перекатилась назад, и по залу разнесся сухой, как выстрел, хлопок моих ладоней о татами. Через секунду я уже снова стояла на ногах в исходной стойке.

— Понял принцип? Пятьдесят повторений. Начинай.

Глеб посмотрел на меня так, будто я предложила ему прыгнуть с крыши без парашюта.

— Пятьдесят раз упасть на спину? Ты издеваешься?

— Сорок девять, если сделаешь первое прямо сейчас. Время идет, Шахов.

Он сжал зубы, присел и неуклюже завалился назад.

Хлопок получился вялым, невнятным. Подбородок мажора пополз вверх; я успела подхватить его голову ладонью над самым матом.

— Неправильно! — рявкнула я. — Голову прижми! Зубы сомкнуть, язык не прикусывать! Удар руками жестче! Рука должна звенеть! Еще раз!

Шахов упал снова. Затем еще раз. И еще.

Зал наполнился глухими ударами тяжелого тела о татами и звучными хлопками ладоней. Десять падений. Двадцать. Тридцать.

С каждым новым приземлением из легких Глеба вырывался тяжелый, стонущий выдох. Кожа на его холеных ладонях побагровела, налилась горячей кровью и горела так, словно ее опустили в кипящее масло. Мышцы шеи сводило судорогой от постоянного удержания тяжелой головы на весу. Лопатки гудели от монотонных ударов.

После сорокового падения он напоминал оживший труп. Движения стали замедленными, деревянными, но в его глазах больше не было спеси. Там горела чистая, яростная мужская злость на собственную немощь.

На сорок пятом повторении японский шелковый пояс окончательно развязался.

Длинный белый конец шнура с золотыми иероглифами соскользнул вниз и змеей пополз по ковру. Глеб попытался резко вскочить на ноги, чтобы доказать мне свою неутомимость, наступил босой пяткой на собственный пояс, запутался в широких штанинах и со всего маха нелепо рухнул носом вперед.

Шлепок получился грандиозным.

Шахов распластался на животе прямо у моих босых ног, уткнувшись мокрым лицом в синий винил мата. Его руки согнулись у груди, пальцы скребли покрытие, а спина ходила ходуном от судорожных попыток поймать воздух.

В зале повисла звенящая тишина. Только старый плафон под потолком тихо жужжал, да где-то за стеной капала вода в ведро.

Я стояла над поверженным миллионером, глядя на его сбитое дыхание и мокрую от пота шею. Я уже собиралась отпустить колкость про пояс, но он снова уперся ладонями в мат, пытаясь подняться. Колкость так и осталась при мне. Парень был избалованным, наглым хамом, но стержень внутри него имелся. Другой на его месте сбежал бы еще на крокодильчиках. А этот терпел, стискивал зубы и падал снова и снова.

Я развернулась, подошла к старому чугунному умывальнику в дальнем углу зала и с силой повернула тугой латунный вентиль.

Трубы загудели, задрожали, и из ржавого крана с шипением ударила упругая струя ледяной водопроводной воды.

Я сняла с деревянной полочки тяжелую советскую эмалированную кружку синего цвета со старым сколом на ручке. Наполнила ее до краев студеной прозрачной влагой. Сделала два неторопливых глотка, смывая сухость во рту, затем вернулась к ковру и опустилась на корточки рядом с лежащим Шаховым.

— Поднимайся, боец. Водный перерыв.

Глеб с трудом оторвал лицо от мата. Его щека была расчерчена полосами от складок кимоно, на подбородке темнела пыль. Он повернул голову, увидел кружку, и в его затуманенных глазах мелькнул первобытный огонь жажды.