Болевой приём для мажора

Глава 6

Минутная стрелка настенных часов в подвале с щелчком замерла на цифре двенадцать. Ровно восемь ноль-ноль утра.

В зале спортивной школы «Юность» стояла гулкая тишина. Воздух был прохладным, настоянным на запахах влажного бетона, канифоли, старого брезента и едкой хлорной извести, которой тетя Клава с вечера заливала кафель у входа. Я успела закончить полуторачасовую разминку. Футболка приятно липла к лопаткам, темные волосы держались в тугом тренировочном узле без единой выбившейся пряди.

Я стояла посреди главного зала, ступнями ощущая привычную шероховатость матов, и методично выравнивала концы широкого черного пояса. Пояс помнил сотни падений, жесткие захваты на чемпионатах страны, сорванные пальцы и ту боль, которая превращает человека в борца.

Тяжелая железная дверь в тамбуре с глухим стоном подалась наружу. В коридоре послышались шаги.

Точнее, это было трудно назвать шагами. Раздался осторожный, шаркающий звук подошв по линолеуму, сопровождаемый сдавленным дыханием и тихим ругательством.

В проеме показался Глеб Шахов.

Я приподняла бровь, не опуская рук от узла на талии. Наш столичный плейбой шел так, словно вместо позвоночника ему вставили негнущийся рельс, а колени намертво залили строительным гипсом. Каждый шаг давался ему с видимой мукой. Он держал спину прямо, боясь наклониться даже на миллиметр, ступни ставил плоско, а его холеное лицо выражало скорбь обманутого человечества. Субботние падения и разминка принесли плоды. За воскресенье мышцы успели остыть и теперь мстили за каждый шаг. Крепатура накрыла его сокрушительной волной.

При этом Шахов подготовился со всей светской роскошью. На нем было японское кимоно снежно-белого цвета из тяжелого зернистого хлопка плотностью под тысячу граммов на метр. На груди тонким шелком сияла эмблема токийского бренда, отвороты куртки стояли жестко, как фанера, а пояс лежал на бедрах с шиком завсегдатая закрытых клубов.

Самым выразительным штрихом была круглая шляпная коробка нежно-розового цвета с широкой золотой атласной лентой, которую Глеб держал в правой руке. На крышке рельефно блестел вензель кондитерской с Патриарших прудов.

— Доброе утро, тренер Соколова, — произнес он, переступая порог зала. Вышло сипловато, а на слове «доброе» щека дернулась от спазма в пояснице.

— Сними обувь за порогом, Шахов, — напомнила я. — На татами ступают босиком.

Глеб сдержал протяжный стон, опустил коробку на стул и принялся стягивать фирменные кеды. Наклон вперед отозвался в пояснице такой судорогой, что парень зажмурился и судорожно втянул носом воздух сквозь зубы. Выпрямился он с видом мученика, но фирменную улыбку натянул обратно.

Он подхватил коробку и осторожно, едва сгибая колени, подошел к столу.

— Решил подсластить суровые будни юношеского спорта, — начал он, водружая кондитерский шедевр поверх стопки старых журналов. — Фисташковые эклеры с малиновым кули и тарталетки с заварным кремом. Шеф-кондитер лично клялся, что там минимум углеводов и сплошные эндорфины. Компенсация за пятничный инцидент.

Я медленно перевела взгляд с золотого вензеля на его лицо. В серых глазах Шахова плясали самодовольные искорки. Он явно думал, что пара пирожных ценой в половину зарплаты районного библиотекаря вернет общение в привычное для него русло легкого флирта.

— Во-первых, Шахов, на этот стол кладут только журнал посещаемости и аптечку, — отчеканила я. — Во-вторых, еда в тренировочной зоне запрещена санитарным регламентом. А в-третьих — спасибо за заботу о подрастающем поколении.

Я подцепила коробку за ленту двумя пальцами и шагнула к двери тренерской.

— Сан Саныч! — позвала я в полумрак кабинета. — Спрячьте к себе в шкаф. Пацанам из младшей группы к чаю выдадите. У них после падений зверский аппетит.

Сан Саныч высунул из двери седую голову, моргнул на розовую коробку, перевел взгляд на окаменевшего Шахова и крякнул в усы.

— Доброе дело, Танюша. Пацаны обрадуются. Сахарок растущему организму на пользу.

Дверь закрылась.

Глеб застыл с открытым ртом. Его лицо вытянулось от искренней растерянности.

— Погоди, Таня... — выдавил он. — Там одна порция стоит как абонемент в приличный бассейн.

— Дети оценят, — пожала я плечами. — Время восемь ноль-пять. Пять минут оплаченного часа ты потратил на разговоры об эклерах. На середину ковра. Шагом марш.

— Насчет шагом... — он попробовал усмехнуться. — Мышцы ведут себя так, будто их жевали бульдоги. Наука утверждает, что при остром миозите показан покой, теплый душ и расслабляющий массаж.

— Наука дзюдо утверждает другое, — сдернула я с шеи секундомер на шнурке. — Начнем двигаться, там посмотрим. Разминка номер один: берпи. До ста, короткими сериями, между ними отдыхаешь.

Шахов замер. Брови поползли вверх.

— Сколько?

— Сто. С падением на грудь и хлопком над головой в прыжке. Без халтуры.

— Таня, это жестокое обращение с клиентами, — предпринял он попытку отшутиться. — Я плачу тебе тройной тариф за искусство самообороны, а вовсе не за то, чтобы скончаться от инфаркта на войлоке. Начнем с дыхательной гимнастики.

— Время пошло, Шахов, — нажала я кнопку секундомера. Механизм тихо щелкнул. — Пока ты споришь, время занятия уходит. Первый пошел...

Глеб выругался сквозь зубы. Гордость взяла верх над ломотой. Он упал вперед, выбросив ноги назад.

Первые десять повторов Глеб сделал на чистой злости. Тяжелое кимоно шуршало о маты, руки работали мощно, прыжки получались пружинистыми. Он бросал на меня дерзкие взгляды снизу вверх, доказывая стойкость.

На двадцатом повторе темп упал.

К тридцатому от легкости не осталось следа. Дыхание Шахова стало тяжелым, сдавленным, вырывающимся с влажным свистом. Каждый наклон отзывался в пояснице тупой болью, колени предательски подрагивали, а белая куртка на спине потемнела от пота.

— Тридцать два. — Я качнула ладонью у самого ковра, показывая нужную глубину. — Ниже грудь, Шахов. Касание ковра должно быть полным. Хлопок над головой четче.

— Я... тебя... ненавижу, — прохрипел он на сороковом повторе, впечатываясь грудью в брезент.

— Замечательно. Ненависть бодрит. Сорок два. Сорок три. Шевелись, Глеб. Ты еще даже до середины не дошел.

После очередной паузы он вернулся на исходную. К пятидесятому повтору начался ад.

Лицо Шахова налилось багровым цветом, вены на шее вздулись толстыми жгутами. Затуманенный взгляд упирался в синий брезент в паре сантиметров от подбородка. Капли пота градом катились с носа. Кимоно промокло насквозь, прилипнув к широким плечам и груди.

После семидесяти повторов из горла вырывались глухие стоны.

Он падал на живот с тяжелым шлепом, замирал на секунду и с рычанием выталкивал тело вверх на дрожащих руках. Ноги с трудом отрывались от пола, ладони хлопали вяло.

— Восемьдесят пять, — произнесла я тише, следя за частым пульсом на его шее. — Терпи, Шахов. Борец живет тогда, когда обычный человек уже сдался. Осталось пятнадцать.

Он не ответил. Пересохшие губы не размыкались. Глаза потемнели, но в глубине зрачков горело такое бешеное упрямство, что я почувствовала укол уважения. Другой на его месте сбежал бы в свой внедорожник. Этот продолжал вставать.

— Девяносто восемь... девяносто девять... сто!

На сотом повторе Глеб рухнул ничком на живот, раскинув руки, уткнувшись мокрым лбом в жесткую складку татами.

Зал наполнился хриплым дыханием. Широкая спина под мокрой тканью судорожно вздымалась.

Я подошла ближе, остановившись рядом.

— Минута на дыхание, Шахов. Лежа на спине, руки вдоль тела. Вдох носом, выдох ртом.

Он повернул голову. Глаза смотрели с немой мольбой.

— Скажи... что на сегодня все, — с трудом протолкнул он сквозь гортань.

— На сегодня с берпи закончили. — Я остановила секундомер. — Отдышись, выпей воды. Потом вон тот турник в углу ждет твоих широчайших мышц.

Глеб застонал, зажмурился, но через десять секунд начал медленно подниматься на четвереньки.

В дальнем углу зала из стены торчала водопроводная труба, служившая турником полвека. Металл покрывала темная рябь ржавчины и шершавые следы старой магнезии.

Шахов подошел к снаряду, пошатываясь.

— Десять чистых подтягиваний широким хватом, — скомандовала я. — Без рывков и дрыганий ногами. Подбородок четко над трубой.

Глеб поднял руки. Пальцы обхватили шершавое железо. Костяшки кистей побелели.

— Пошел, — бросила я.

Он дернулся вверх. Первые два раза дались на остатках силы. На третьем спина взмокла, плечи налились чугуном. На пятом он замер над трубой, судорожно вытягивая шею, зубы оскалились, лопатки сошлись до хруста.

— Четыре, — зафиксировала я. — Пятый не засчитан, подбородок не пересек линию.

Глеб опустился на прямые руки, повис, хрипя от злости. Собственный вес казался ему гранитной глыбой.

Он попытался повторить незасчитанное подтягивание. Мышцы вспыхнули жаром, пальцы дрогнули. Сухая ржавчина впилась в распаренные ладони. Кожа не выдержала трения и лопнула на сгибах пальцев, сорвавшись лоскутами.

Хват разжался.

Глеб с грохотом рухнул на тонкий поролоновый мат, завалился набок и свернулся, прижимая окровавленную ладонь к животу.

В зале стало тихо, слышался только его свистящий выдох.

Я опустилась на корточки рядом, взяла его руку за запястье. На покрасневшей коже алели две рваные ссадины, медленно сочилась кровь вперемешку с ржавой пылью.

— Кожа тонкая, — констатировала я без злорадства. — Мало работаешь с железом. Ничего, нарастут мозоли.

Глеб лежал, подтянув колени к груди. Грудь ходила ходуном. Весь его столичный лоск и апломб лежали сейчас на матах, разбитые ржавой трубой и сотней берпи.

Я промыла ссадины, закрыла их пластырем и дала ему отдышаться. Через пять минут он уже сидел на скамейке.

Я поднялась, вышла в коридор и вернулась с оцинкованным ведром, наполненным мутной теплой водой с запахом хлорамина, и массивной деревянной шваброй с половой тряпкой из грубой мешковины.

Ведро с металлическим звоном встало перед Шаховым.

Глеб вздрогнул, открыл глаза и уставился на пену.

— Что это? — прохрипел он, приподнимаясь на локте.

— Ведро, Шахов, — пояснила я, прислонив швабру к его плечу. — Бери инструмент. Заключительная часть тренировки.

Он перевел взгляд на мое лицо. В глазах отразился неподдельный ужас.

— Опять мыть пол? В субботу же вылизал!

— Это священное татами, Шахов, — поправила я. — Здесь тренируются дети, сюда падают лицом. Ковер моет тот, кто занимался последним. Тетя Клава убирает коридоры. Чистота зала — дело спортсменов.

Шахов сел на пятки. Лицо окаменело, в глазах мелькнула барская спесь.

— Я плачу тебе тройной тариф, Соколова, — произнес он ледяным тоном. — Могу нанять клининговую службу со спецтехникой, которая вылижет этот подвал до зеркального блеска. Могу купить десять новых ковров к вечеру. Но драить брезент я не стану.

Я посмотрела на него сверху вниз, не дрогнув ни единым мускулом.

— Твои миллионы за этой дверью не значат ничего, Шахов. Здесь есть тренер и ученик. Если ученик считает себя слишком чистым, чтобы вымыть ковер, на котором оставил лужу собственного пота, дверь открыта. Одевайся, садись в автомобиль и катись на Патриаршие. И больше никогда сюда не приходи. Деньги я верну до копейки.

Глава 7

Слова повисли тяжелым грузом.

Глеб смотрел на меня снизу вверх. Ноздри раздувались, кулаки со сбитой кожей сжимались на коленях. В его душе кипела буря. Эго требовало хлопнуть дверью и уйти. Но прямо напротив стояла я, и в моих глазах не было страха.

Прошла долгая минута.

Глеб шумно выдохнул сквозь зубы. Плечи опустились.

Он протянул здоровую руку, ухватился за черенок швабры и медленно поднялся на ноги.

— Субботней чистоты, значит, не считается, — глухо сказал он.

— Тряпку опускаешь в воду, отжимаешь, наматываешь на колодку и ведешь от дальней стены к выходу. Стыки матов промывать тщательно. Не размазывать лужи. Работай.

Шахов опустился на колени перед ведром.

Я дала ему хозяйственные перчатки поверх пластырей. Он натянул их, поморщившись, выжал тряпку и набросил на колодку. Первую полосу провел слишком мокро: посмотрел на меня и сам вернулся отжимать мешковину.

Я села на стул и наблюдала.

Наследник строительной империи ползал на коленях по старому татами подвальной спортшколы, методично оттирая въевшуюся пыль. Сначала движения были неуклюжими, швабра соскакивала. Но постепенно в его действиях появилась странная, упрямая сосредоточенность. Он метр за метром очищал ковер, оставляя ровный след влажной чистоты.

Когда он дошел до двери, на часах было без десяти девять.

Татами сияло ровным влажным блеском. Воздух в зале стал свежим, с чистым духом хлорамина.

Глеб выпрямился, опираясь на швабру. Кимоно на коленях промокло, на лбу темнела полоса пыли, волосы слиплись. Он оглядел полосу до самого выхода, заметил у стыка пропущенное пятно и дотянулся до него шваброй. Только тогда кивнул сам себе.

Он опустил швабру в ведро и тяжело осел на скамейку у стены. Руки бессильно повисли, вздрагивая от усталости.

Я подошла к чугунному умывальнику. Наполнила до краев старую эмалированную кружку с отбитым синим краешком. Вода была ледяной, пахнущей железом и подземной свежестью.

Подошла и протянула кружку Шахову.

— На. Пей. Маленькими глотками, не простуди горло.

Глеб поднял голову. Взглянул на кружку, затем на мои пальцы. Его губы тронула слабая, кривая, искренняя улыбка.

Он взял кружку обеими руками и сделал длинный жадный глоток. Вода потекла по подбородку на ворот кимоно.

— Господи... — выдохнул он, оторвавшись от эмали. — Соколова, за эту воду в пустыне отдают нефтяные скважины. Ничего вкуснее в жизни не пил.

— Обычная вода из крана, Шахов, — улыбнулась я, присаживаясь рядом на скамью. — Просто ты ее честно заработал.

Он допил остатки до дна, поставил кружку на доски и прислонился затылком к кирпичной стене, закрыв глаза.

— Завтра опять берпи? — тихо спросил он.

— Завтра начнем партер, — ответила я, глядя на его осунувшееся лицо. — Удержания лежа. Там нужно чувствовать баланс.

Глеб не ответил. Он сидел с закрытыми глазами, вдыхая свежий запах вымытого им татами, и казался мне вполне живым человеком, сбросившим наглый мажорный панцирь.

Утреннее осеннее солнце пробивалось сквозь узкие, зарешеченные окна под самым потолком зала, разрезая полумрак косыми золотистыми полосами. В этих лучах лениво кружились редкие пылинки, пахло вчерашней хлоркой, сухим брезентом и свежим холодным сквозняком из приоткрытой форточки.

Глеб Шахов стоял на краю синего ковра, заправив полы белоснежного кимоно под пояс.

Сегодня он двигался заметно свободнее. Железная скованность в пояснице уступила место глухой рабочей ломоте, на сорванных ладонях белели аккуратные полоски медицинского пластыря, а во взгляде не осталось вчерашней растерянности. Он пришел без эклеров, без надменных шуток и ровно за пять минут до назначенного часа.

— Стойка дает обманчивое чувство контроля, — начала я, выходя на середину ковра. — На ногах ты можешь пятиться, разрывать захват, уповать на длину рук или рост. Но в борьбе победа куется внизу. В партере бал правят холодная геометрия, рычаги и центр тяжести. Здесь нет дистанции. Здесь ты остаешься один на один с телом соперника.

Глеб слушал внимательно, чуть наклонив голову набок. Его серые глаза цепко следили за каждым моим движением.

— Ложись на спину, Шахов. Руки вдоль корпуса.

Он без лишних слов опустился на татами, вытянувшись на синем брезенте. Широкие плечи, узкая талия, длинные сильные ноги. Под плотным японским хлопком угадывался рельеф тренированного тела, хотя эта мускулатура формировалась на тренажерах и беговых дорожках, а вовсе не в суровых борцовских схватках.

— Первое базовое удержание, — произнесла я, опускаясь на колени прямо над его головой. — Ками-сихо-гатамэ. Удержание со стороны головы. Применяется, когда соперник опрокинут на лопатки и пытается защитить шею.

Я наклонилась вперед. Мои колени уперлись в ковер по обе стороны от его плеч.

Глеб лежал неподвижно, глядя снизу вверх на мое лицо. Его дыхание было ровным, но в глубине зрачков шевельнулось любопытство.

— Смотри внимательно, Шахов. Если я просто навалюсь сверху, ты легко сбросишь меня мостом или перекатом в сторону. Вес без контроля точек опоры — пустой звук. Сила борца заключается в лишении свободы движения.

Я опустила корпус вниз, накрывая его грудь своей грудью.

Мой подбородок жестко уперся в его солнечное сплетение через два слоя плотной ткани. Руки скользнули под его плечи, ладони нащупали на его бедрах жесткий пояс дзюдоги и намертво вцепились в хлопковые витки, натягивая ткань на себя. Мои ступни широко расставились в стороны, носки уперлись в брезент, а таз опустился предельно низко, прижимая все мое тело к его торсу.

Я зафиксировала позицию, прижав Глеба к полу шестьюдесятью килограммами плотного тренированного веса.

— Попробуй уйти, — скомандовала я, чувствуя, как моя грудная клетка ритмично вздымается в унисон с его дыханием.

Глеб хмыкнул, явно недооценивая плотность замка.

— Тренер, ты уверена? Я все-таки на тридцать килограммов тяжелее.

— Меньше слов, Шахов. Работай.

Он уперся пятками в ковер и с мощным выдохом вытолкнул таз вверх, пытаясь выполнить классический борцовский мост и сбросить меня через голову.

Обычный человек на моем месте полетел бы кувырком. Но я мгновенно сместила таз на сантиметр вправо, расслабила поясницу и вдавила свои ребра в его грудину, гася инерцию толчка в зародыше. Его мост захлебнулся. Глеб шумно выдохнул, упал обратно на лопатки и тут же попытался перекатиться на правый бок, дернув плечом.

Я не дала ему сделать даже четверти оборота. Мой захват за его пояс натянулся струной, намертво блокируя вращение таза. Подбородок жестче вдавился в сплетение, выбивая воздух из его легких.

— Еще попытка, — произнесла я, удерживая захват.

Шахов зарычал от досады. Он напряг широчайшие мышцы спины, пытаясь оторвать мои руки от своего пояса, но рычаг был выстроен безупречно. Каждое его судорожное движение лишь глубже вжимало его лопатки в плотный войлок татами. Он бился под моим телом, как крупная сильная рыба в прочной капроновой сети, тратя остатки кислорода на бесполезные рывки.

Через сорок секунд его попытки вырваться стали слабее.

Грудная клетка Глеба ходила ходуном. Под моим животом я отчетливо чувствовала бешеный, частый стук его сердца, готового выпрыгнуть из ребер.

— Понял принцип? — спросила я, слегка ослабляя натяжение захвата, но не поднимаясь с его груди. — Ты борешься с положением своего центра тяжести, а вовсе не с моей силой. Я не держу тебя руками. Я заставила ковер держать тебя за меня.

— Понял... — хрипло выдохнул он, глядя в потолок расширенными зрачками. — Слезь с меня, Соколова. Ты весишь как гранитная плита.

— Это комплимент моей борцовской технике, — усмехнулась я.

Я плавно оторвала корпус от его груди, переместилась на колени сбоку от его торса и легко перехватила инициативу, не давая ему подняться.

— Второе базовое удержание. Хон-кэса-гатамэ. Боковое удержание с контролем шеи и руки. Самый надежный замок в классическом дзюдо.

Прежде чем Глеб успел выставить блок, я опустилась бедром на татами вплотную к его правому боку.

Моя правая рука молниеносно скользнула под его затылок, захватив плотную ткань его ворота на левом плече, и с силой прижала его голову к моему правому боку. Левой рукой я намертво зажала его правую руку под своей подмышкой, зафиксировав локтевой сустав собственным предплечьем. Моя правая нога вытянулась вперед по ковру, обеспечивая широкую устойчивую базу, а левая согнулась в колене, упершись стопой в брезент позади моего корпуса.

Я навалилась верхней частью туловища на его грудину, вдавливая его ребра внутрь.

Дистанция между нами сократилась до абсолютного нуля.

Голова Глеба оказалась намертво прижата к изгибу моей шеи. Его щека упиралась в жесткий отворот моей куртки, а кончик его носа касался теплой кожи под моей ключицей. Мое лицо находилось всего в нескольких сантиметрах от его виска. Каждое его горячее, прерывистое дыхание обжигало мою шею и мочку уха влажной волной тепла.

— Здесь контроль идет через шею и локоть, — начала я объяснять, стараясь говорить привычным, бесстрастным тренерским тоном. — Если ты попытаешься развернуться ко мне лицом, я сломаю тебе локтевой сустав встречным движением предплечья. Если начнешь уходить от меня — задушу отворотом твоей же куртки. Любое движение наказуемо.

Глеб не двигался.

Он лежал совершенно тихо, зажатый в мертвом узле хон-кэса-гатамэ.

В зале внезапно наступила гулкая, звенящая тишина. С улицы не доносилось ни звука. Старый чугунный умывальник перестал капать. Даже форточка замерла, не пропуская сквозняка. Только где-то под высоким сводчатым потолком монотонно и низко гудел трансформатор люминесцентной лампы.

Прошло пять секунд. Затем десять.

По правилам соревнований чистая победа удержанием присуждается за двадцать секунд непрерывного контроля.

Я должна была отсчитать положенное время вслух, как делала всегда с учениками. Должна была потребовать попытки ухода, указать на ошибки положения стопы, сделать замечание по поводу дыхания.

Но слова застряли у меня в горле.