Болевой приём для мажора

Я вдруг с пугающей, сокрушительной отчетливостью ощутила каждую точку соприкосновения наших тел.

Плотный, влажный жар его широкой груди, прижатой к моей груди. Твердые мышцы его плеча, намертво зажатые под моей рукой. Горячий пульс сонной артерии на его шее, бившийся прямо под моей ключицей с глухой, нарастающей силой. От Глеба больше не пахло дорогим столичным одеколоном. От него пахло раскаленным телом, свежим потом, чистым хлопком кимоно и терпкой мужской силой, не знающей компромиссов.

Мое собственное сердце вдруг сбилось с ритма, пропустило глухой удар и заколотилось где-то в горле.

Я почувствовала, как по моей шее, прямо от ключицы к мочке уха, медленно ползет густая, обжигающая волна румянца. Дыхание перехватило.

Глеб медленно повернул голову в тисках моего захвата.

Наши взгляды встретились.

Расстояние между нашими лицами было таким крошечным, что я видела каждую темную крапинку в глубине его серых глаз, тонкие трещинки на обветренных губах и капельку пота, застывшую на его виске. Я ждала колкости, чтобы тут же поставить его на место. Он смотрел на мои губы и молчал.

Там полыхало темное, густое, опасное пламя.

Взгляд Шахова скользнул по моим губам, задержался на мгновение, а затем снова поднялся к моим глазам. Его зрачки расширились, почти затопив серую радужку. Он смотрел на меня так, словно вокруг не существовало этого подвала, серых кирпичных стен, ржавых труб и сотен километров чужой жизни.

Воздух между нашими лицами словно сгустился, превратившись в наэлектризованную плотную взвесь.

— Тренер... — прошептал он хриплым, глубоким голосом, в котором вибрировала неприкрытая дрожь. Его губы едва не коснулись моей щеки.