Мажор на спор с переводчицей
- -
- 100%
- +
Дипломаты, стоявшие поблизости, начали невольно притихать, чувствуя назревающее столкновение. Разговоры в этой части галереи смолкли, звон фарфора сделался отчетливее.
Соколовский остановился в двух шагах от меня. Он бесцеремонно, с откровенным мужским пренебрежением окинул взглядом мой строгий костюм, задержался на гладкой прическе и насмешливо вскинул темную соболиную бровь. От него волной повеяло терпким, породистым ароматом удового дерева, выдержанного табака и шафрана.
— А я смотрю, наши невидимые бойцы микрофонного фронта умеют не только сидеть мышками в темных каморках, но и выходить на свет, — произнес он низким, бархатным баритоном, в котором звенела невыносимая барская снисходительность. — Признаться, я приятно удивлен, барышня. Для девочки из стеклянной будки вы на удивление ловко подпели моей маленькой импровизации на трибуне. Голос в наушниках звучал весьма недурно. Бархатный тембр, приличная дикция. Хотя могли бы добавить чуть больше живости и не так сильно затягивать корсет протокольной чопорности. Французам явно пошел на пользу мой легкий парижский перчик.
Его дружки за спиной дружно захихикали, смакуя остроту своего патрона. Молоденькая практикантка ядовито улыбнулась, оценивающе скользнув взглядом по моим скромным лодочкам.
Внутри меня всколыхнулась такая чистая, ледяная и совершенная ярость, какой я не испытывала, пожалуй, никогда в жизни.
Пульс под тонкой тканью кремовой блузки глухо ударил в ключицы. Пальцы сжались на стекле стакана, но рука осталась абсолютно неподвижной. Я не отвела взгляда. Я медленно подняла голову и посмотрела прямо в насмешливые карие глаза самовлюбленного атташе.
Мой взгляд был настолько прямым, беспощадным и холодным, что ухмылка на красивом лице Романа на мгновение дрогнула.
Я неторопливо поставила стакан на круглый столик позади себя. Звон стекла о мрамор прозвучал в повисшей тишине словно щелчок взведенного оружейного затвора.
Затем я расправила плечи и заговорила.
Я произнесла обращение так, чтобы его услышала и свита. Смех за спиной Соколовского стих; у дальнего окна повернул голову статс-секретарь.
— Во-первых, господин атташе, я вам не барышня и не девочка из будки. Моя должность называется старший синхронный переводчик высшей категории департамента лингвистического обеспечения. Мое имя Надежда Николаевна, и если в вашем элитном семейном кругу забыли правила субординации, я настоятельно рекомендую вам ознакомиться со штатным расписанием министерства, на шее которого вы так беззаботно катаетесь.
Улыбка со свиты Соколовского слетела в ту же секунду, словно ее сдуло порывом полярного ветра.
Глаза Романа изумленно расширились. Он явно не ожидал подобного начала. В его благополучной жизни женщины из обслуживающего персонала так с ним не разговаривали никогда.
Но я даже не подумала остановиться. Моя речь полилась как свирепый, хирургически точный поток раскаленной стали —
— Во-вторых, то, что вы называете своей импровизацией и парижским перчиком, на языке нашей работы называется предельно однозначно. Это вопиющая должностная некомпетентность, граничащая с профессиональным вредительством и хулиганством. Вы в открытый микрофон на глазах у двадцати официальных делегаций допустили площадную брань в адрес чрезвычайного и полномочного посла суверенной державы. Вы поставили под угрозу срыва двухлетний труд сотен специалистов только ради того, чтобы потешить собственное гипертрофированное эго и выпендриться перед своими карманными стажерами.
Роман сделал резкий шаг вперед. Его холеные щеки начали стремительно наливаться густым, темным багрянцем.
— Ты что себе позволяешь, переводчица? — процедил он сквозь зубы, понизив голос до опасного, вибрирующего рычания. — Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Одно мое слово твоему начальству, и ты до конца своих дней будешь переводить технические паспорта к дизельным генераторам на складе в Южном Бутово!
Я сделала встречный шаг, сократив дистанцию так, что между нашими лицами осталось едва ли полметра.
— Прекрасно понимаю, господин Соколовский, — отчеканила я, глядя ему прямо в зрачки с абсолютным, сокрушительным презрением. — Я разговариваю с ленивым, невоспитанным мажором, который путает государственную службу с прогулкой по ночным клубам Патриарших прудов. И в-третьих, раз уж вы посмели рассуждать о французском языке, открою вам горькую правду. Ваше произношение омерзительно. Ваш хваленый парижский прононс звучит как речь подвыпившего портового грузчика из марсельских трущоб. В своей короткой фразе из двух предложений вы умудрились допустить три грубейшие стилистические ошибки, перепутали сослагательное наклонение с изъявительным и продемонстрировали такое дремучее невежество в дипломатическом этикете, за которое на первом курсе профильного факультета выгоняют с экзамена без права пересдачи.
В мраморной галерее наступила такая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция под потолком.
Советники из протокола за спиной Романа буквально окаменели. Молоденькая практикантка испуганно втянула голову в плечи, пряча глаза. Стоявший неподалеку статс-секретарь с неподдельным, искренним наслаждением прикрыл ладонью рот, пряча торжествующую ухмылку старого аппаратного волка.
А Роман стоял передо мной совершенно белый, словно высеченный из куска гипса.
Его челюсти сжались с такой силой, что на скулах ходуном заходили тяжелые, каменные желваки. Руки в карманах сапфирового блейзера сжались в кулаки с такой яростью, что ткань натянулась до предела. В его темных глазах полыхал неподдельный, дикий, безумный огонь оскорбленного мужского и кастового самолюбия. Женщина из параллельного рабочего мира только что публично, перед десятками коллег и подчиненных, сорвала с него лощеный павлиний хвост и растерла в пыль его статус непререкаемого светского льва.
— И последнее, господин атташе, — негромко, но с уничтожающей отчетливостью добавила я, глядя на его перекошенное лицо. — Если бы не те самые невидимые мышки в стеклянных каморках, над которыми вы изволили глумиться, ваше сегодняшнее выступление закончилось бы вовсе не праздничным фуршетом. Оно завершилось бы немедленным увольнением со службы по статье о служебном несоответствии. Так что в следующий раз, прежде чем открывать рот на трибуне, трижды подумайте, найдется ли рядом человек, способный прикрыть вашу вопиющую безграмотность. Всего доброго.
Я развернулась на каблуках с царственным достоинством хозяйки положения и неторопливо пошла по галерее к служебному выходу.
Моя спина была идеально прямой. Каблуки моих туфель сухо и звонко цокали по полированному паркету.
За моей спиной стояла оглушительная, мертвая тишина, которая спустя пару секунд взорвалась приглушенным, сдавленным шепотом и десятками сдерживаемых смешков. Соколовский остался стоять посреди мраморного зала, уничтоженный, раздавленный и опозоренный на глазах у всей дипломатической Москвы.
Глава 4
Тогда, поздним вечером того же дня, возвращаясь в свою скромную однокомнатную квартиру на Шаболовке в полупустом вагоне кольцевой линии метро, я еще не подозревала, какая циничная и опасная мужская игра развернулась за моей спиной в самом сердце ночной столицы.
Я сидела у темного окна поезда, прислонившись разгоряченным лбом к прохладному стеклу, и безуспешно пыталась унять гудящую в висках усталость. Перед моими глазами все еще стояло побелевшее от ярости лицо Соколовского и его сжатые кулаки в карманах сапфирового блейзера. В душе шевелилась смутная тревога. Я знала нравы золотой молодежи. Знала, что уязвленное самолюбие таких людей не прощает публичных пощечин. Но я и представить не могла, до какой изощренной подлости способна дойти жажда реванша.
Лишь много недель спустя, когда тайное станет явным и сокрушительная правда разорвет мое сердце на части, я узнаю каждую деталь, каждое слово и каждую циничную улыбку той ночи.
В закрытом сигарном клубе на верхнем этаже старинного особняка неподалеку от Театральной площади стоял тяжелый, пряный полумрак.
Здесь пахло выдержанным торфяным виски, терпким дымом редких доминиканских сигар и вощеной кожей массивных клубных кресел. За толстыми шторами из тяжелого темного бархата шумела ночная Москва, рассыпая по мокрому асфальту миллионы неоновых огней.
Роман Соколовский сидел в глубоком кожаном кресле с высокой спинкой, вытянув длинные ноги к пылающему камину.
Его безупречный сапфировый пиджак был небрежно брошен на спинку соседнего стула. Воротник тончайшей белой сорочки был расстегнут на три пуговицы, золотая булавка валялась на полированном столике из черного мрамора рядом с пузатым хрустальным бокалом, в котором таял тяжелый куб прозрачного льда. Роман пил крепкий шотландский молт четвертый час подряд, но алкоголь не брал его. В его крови яростным пламенем бушевала ярость, превращая виски в безвкусную горькую воду.
Каждое слово, брошенное строптивой переводчицей в мраморной галерее, сидело в его голове отравленной занозой. Портовый грузчик. Профессиональная безграмотность. Катается на шее министерства.
Ни одна женщина на планете не смела смотреть на него с таким абсолютным, вымораживающим душу презрением.
Двойные дубовые двери приватной курительной комнаты с глухим стуком распахнулись.
В комнату неторопливой, пружинистой походкой вошел Богдан Воронов.
Давний приятель, постоянный спарринг-партнер по ночным развлечениям и самый безжалостный соперник Романа в закрытых светских пари. Наследник крупнейшего банковского состояния, владелец собственной инвестиционной компании и признанный циник, для которого человеческие чувства были всего лишь строчками в биржевых котировках. Богдан был одет в черный кашемировый джемпер тончайшей вязки и темные брюки, а в его руке тонким золотым корпусом поблескивал новенький смартфон.
На холеном, насмешливом лице Воронова играла широкая, хищная улыбка сытого лиса.
— О, а вот и наш поверженный гладиатор паркетного фронта, — протянул Богдан, со смаком опускаясь в кресло напротив и бросая телефон на мраморный столик. — Слушай, Рома, я всегда знал, что дипломатия штука тонкая, но чтобы тебя раскатала в тонкий блин обычная переводчица с казенным пучком на затылке? Это просто триумф сезона. Весь город стоит на ушах. В закрытых каналах только и разговоров, как невидимая мышка прилюдно выпорола главного донжуана протокольного корпуса прямо под носом у замминистра.
Роман медленно повернул голову. Его глаза потемнели, зрачки сузились в две колючие точки.
— Закрой пасть, Богдан, — глухо процедил он, сжимая бокал так, что хрусталь жалобно скрипнул. — Я не в настроении слушать твое остроумие.
— Да брось ты, старик, правда глаза колет? — Богдан весело рассмеялся, откинувшись на мягкую кожу спинки. — Тебя задели за живое. Ты же привык, что девицы при виде твоей фамилии и этого сапфирового пиджака сами падают штабелями и раскрывают объятия. А тут появилась девочка из реального мира, для которой твой статус пустой звук. Она препарировала тебя словно лягушку на уроке биологии. Ткнула носом в грамматику, указала на ошибки и выставила на мороз полным дураком. Ты ведь даже возразить ей ничего не смог. Стоял и обтекал на глазах у половины ведомства.
— Я просто не стал устраивать базар в присутствии иностранцев, — с ледяной яростью бросил Роман, залпом допивая остатки янтарной жидкости. — Эта серая зануда возомнила себя королевой языка. Обычная закомплексованная сухариха в строгом костюме, которая сублимирует отсутствие личной жизни в зубренку словарей. Захочу, и через две недели она будет заглядывать мне в рот и ловить каждое мое слово.
Богдан подался вперед. В его глазах вспыхнул темный, азартный огонек заправского игрока.
— Через две недели? — Воронов ядовито хмыкнул, покачав головой. — Не смеши меня, Рома. Ты к ней даже на пушечный выстрел подойти не сможешь. Она тебя за километр видит насквозь и презирает всеми фибрами души. Ты для нее пустое место с папиной карточкой. Ты боишься ее. Боишься, что при следующей попытке закрутить роман она снова выставит тебя посмешищем.
— Я никого не боюсь, — прорычал Соколовский, подавшись навстречу сопернику. — И меньше всего на свете я боюсь девчонки со словарем.
— А давай проверим на деле, — негромко, вкрадчиво произнес Богдан, и в его голосе прорезался металл. — Хватит сотрясать воздух пьяными угрозами. Давай сыграем по-взрослому. Ставка против ставки.
В приватной комнате повисла напряженная тишина. Лишь поленья в камине глухо потрескивали, рассыпая алые искры.
— Какие условия? — глухо спросил Роман, буравя взглядом приятеля.
— Условия простые и жесткие, — Богдан вальяжно скрестил пальцы на колене. — Срок ровно тридцать календарных дней. Ты находишь способ подобраться к этой неприступной Надежде Лебедевой. Ломаешь ее ледяную оборону, заставляешь ее влюбиться в тебя без памяти и приводишь к безоговорочной капитуляции. Финальное доказательство победы должно быть неоспоримым. До истечения тридцатого дня она должна либо публично признаться тебе в любви перед всем нашим кругом на заключительном дипломатическом приеме на Спиридоновке, либо ты предоставишь мне аудиозапись с ее собственным искренним признанием. Никаких денег, никаких прямых подкупов, никакого физического давления. Только чистая победа твоего мужского обаяния над ее неприступной гордостью.
Роман подвинул пустой бокал к Богдану, словно предлагая наполнить его за будущую победу.
— А что на кону, Богдан? На какую безделушку ты готов раскошелиться?
Богдан медленно полез в карман брюк и выложил на черный мрамор столика тяжелую пластиковую карточку с золотым тиснением и гербом.
— Моя новая приватная вилла на Черноморском побережье в Сочи, — четко, раздельно произнес Воронов. — Три гектара реликтового парка, собственный закрытый галечный пляж, причал для яхт, вертолетная площадка и дом из белого камня по индивидуальному проекту итальянского бюро. Рыночная цена объекта двенадцать миллионов евро. Ты пускал на нее слюни все прошлое лето. Она твоя, если через тридцать дней эта строптивая переводчица капитулирует.
Роман замер, глядя на золотую карточку владения. Ставка была колоссальной даже для их избалованного круга.
— А с моей стороны? — тихо спросил атташе.
Богдан посмотрел на левое запястье Соколовского, где тускло светился циферблат старинного хронометра.
— Твоя фамильная антикварная коллекция часов, — безжалостно отчеканил Богдан. — Все шестнадцать раритетов восемнадцатого и девятнадцатого веков, которые твой прадед-посланник собирал по европейским аукционам. И главное, тот самый золотой карманный хронометр мастера Бреге с минутным репетиром и турбийоном, подаренный Александром Первым твоему предку за Венский конгресс. Ты трясешься над этой шкатулкой как над святыней. Ставь ее на кон, если действительно уверен в себе. Или прямо сейчас признай перед всем клубом, что ты испугался строгой переводчицы и готов навсегда остаться в статусе мальчика для битья.
В висках Романа бешено застучала кровь.
Поставить на карту родовую реликвию, память нескольких поколений дипломатической династии Соколовских было чистейшим безумием. Потеря этих часов означала несмываемый позор перед отцом и всем семейным кланом.
Но мысль о том, чтобы отказаться от вызова, расписаться в собственной слабости и навеки стать объектом ядовитых насмешек светской Москвы, показалась атташе куда страшнее любой финансовой потери. Перед его внутренним взором снова вспыхнули насмешливые серые глаза Нади Лебедевой и ее ледяные губы, отчеканившие приговор его гордости.
Желание сломать эту неприступную крепость, заставить эту гордую женщину смотреть на него с трепетом и мольбой захлестнуло его разум горячей, неодолимой волной.
Роман резко выпрямился, протянул руку вперед и с глухим, костяным стуком обрушил ладонь на ладонь Воронова.
— По рукам, Богдан! Готовь дарственную на свою черноморскую виллу! Через тридцать дней эта святоша будет стоять на коленях и умолять о поцелуе!
Богдан довольно оскалился, крепко сжимая пальцы соперника.
— Время пошло, дипломат. Ровно тридцать дней. Обратный отсчет запущен прямо сейчас.
Глава 5
Роман не стал медлить ни секунды. Он выдернул ладонь, схватил со стола свой телефон и набрал номер начальника секретариата отца.
— Слушай меня внимательно, — отрывисто, с властной хрипотой бросил он в трубку. — Завтра к девяти утра на стол отца должно лечь распоряжение о создании совместной рабочей группы по закрытым французским архивным консультациям. База размещения Дом приемов на Спиридоновке. Руководителем группы назначаюсь я. И найди способ прикрепить ко мне личным старшим переводчиком-экспертом Надежду Лебедеву из лингвистического департамента. Приказ оформить высшей категорией служебной необходимости без права отказа. Выполняй.
Утро следующего дня встретило столицу плотным, холодным осенним туманом, окутавшим старинные переулки Пресни и Патриарших прудов сырой серебристой дымкой.
Ровно в восемь сорок пять утра я поднялась по широким гранитным ступеням знаменитого неоготического особняка на Спиридоновке.
Дом приемов министерства иностранных дел, возведенный в конце девятнадцатого столетия гением архитектора Федора Шехтеля для Саввы Морозова, всегда казался мне неприступной каменной крепостью. Стрельчатые витражные окна, остроконечные башенки, резные каменные химеры на водостоках и массивные дубовые двери с коваными железными накладками. Внутри этого дворца витал ни с чем не сравнимый дух вековой государственной тайны, дорогой полироли, старинного дуба и вечной аппаратной прохлады. Здесь десятилетиями решались судьбы послевоенного мира, велись секретные консультации ядерных держав и подписывались документы, менявшие очертания континентов.
Я стряхнула с воротника своего шерстяного пальто капли тумана, предъявила офицеру комендатуры служебное удостоверение с золоченым тиснением и прошла сквозь рамку металлодетектора.
Меня вызвали срочным звонком. Еще в половине восьмого утра на мой личный номер позвонил секретарь директора департамента лингвистического обеспечения и без объяснения причин приказал явиться в кабинет руководителя на Спиридоновке ровно к девяти ноль-ноль.
Поднявшись по широкой беломраморной лестнице под своды резного готического холла, я постучала в тяжелую дубовую дверь с медной табличкой.
— Войдите, Надежда Николаевна, — раздался из-за двери сухой, усталый голос.
Я толкнула массивное полотно и переступила порог просторного кабинета с высокими потолками, обшитыми темными дубовыми панелями.
За циклопических размеров письменным столом из карельской березы сидел Павел Сергеевич Воропаев. Директор нашего департамента, опытнейший аппаратчик старой советской школы, чье суровое, изборожденное глубокими морщинами лицо внушало трепет трем поколениям дипломатических переводчиков. Он снял очки для чтения в тонкой металлической оправе, положил их на толстую пачку документов и внимательно, с нескрываемой тревогой посмотрел на меня из-под насупленных бровей.
— Присаживайтесь, Надежда, — негромко произнес он, указав сухой ладонью на массивное кожаное кресло с гербовым тиснением. — Разговор предстоит непростой.
Я опустилась в кресло, положив руки на колени и сохраняя безупречно прямую осанку.
— Слушаю вас, Павел Сергеевич. Что-то случилось с согласованием вчерашнего протокола? Французская сторона выставила новые претензии?
Воропаев тяжело вздохнул, достал из кармана пиджака серебряную таблетницу, извлек капсулу и запил ее глотком остывшего чая.
— Если бы дело было только в претензиях, Надежда. Вчерашний твой маневр в Колонном зале уже дошел до самого верха. Граф де ла Рош лично выразил нашему министру восхищение высочайшим уровнем лингвистической подготовки советской, то есть российской школы. Старик был искренне очарован тем, как виртуозно была подана позиция ведомства. Но именно это твое блестящее выступление и затянуло на твоей шее железную петлю.
Директор пододвинул ко мне через полированную столешницу толстую синюю папку с красной полосой срочной служебной категории.
Я протянула руку, открыла папку и пробежала глазами по свежеотпечатанным строчкам министерского приказа.
С первых же слов сердце мое пропустило глухой, тяжелый удар, а к горлу подступил ледяной ком.
В документе черным по белому значилось следующее. В целях безусловной реализации достигнутых на саммите договоренностей и подготовки окончательного текста генерального соглашения о возвращении культурных ценностей сформировать специальную рабочую группу по закрытым консультациям с французской экспертной миссией. Местом проведения тридцатидневного переговорного марафона определить Дом приемов на Спиридоновке. Руководителем рабочей группы со стороны департамента государственного протокола назначить атташе Соколовского Романа Александровича. Персональным старшим переводчиком-экспертом и личным координатором рабочей группы на весь тридцатидневный срок командировать Лебедеву Надежду Николаевну.
Внизу листа синел гербовый штамп и стояла широкая, размашистая подпись заместителя министра. Отца Романа.
Пальцы мои на краю папки мелко дрогнули.
— Павел Сергеевич... — глухо произнесла я, поднимая взгляд на директора. — Вы же прекрасно знаете, что произошло вчера в галерее. Этот человек вчера едва не сорвал международные переговоры своей хамской выходкой и затем устроил скандал. Я не могу работать с ним в одном помещении. Это явная, неприкрытая провокация. Направьте на Спиридоновку Аркадия Семеновича или Катю Васильеву из второго отдела!
Воропаев покачал головой с горьким сочувствием.
— Аркадий Семенович вчера после заседания слег с сердечным приступом, Надежда. Скорая увезла его прямо из дома в кардиологию на Пироговке. Слава богу, инфаркта нет, но врачи категорически запретили ему любые нагрузки до конца месяца. А Васильева... Сама знаешь, Катя прекрасный референт, но на закрытых экспертных торгах по музейным раритетам французы сожрут ее за три минуты вместе с туфлями. Де ла Рош поставил жесткое условие. Переговоры состоятся только в том случае, если с нашей стороны за столом будет сидеть тот самый специалист, который вчера вел синхрон в Колонном зале. То есть ты.
Директор тяжело оперся локтями о стол и подался ко мне.
— Надя, милая, пойми масштаб катастрофы. Если ты прямо сейчас положишь на стол рапорт об отказе, это будет квалифицировано как срыв правительственного поручения особой государственной важности. Отец Соколовского только этого и ждет. Тебя снимут с дипломатического пула в двадцать четыре часа, лишат высшего ранга и закроют доступ во все международные организации. Ты всю жизнь положила на эту профессию. Ты лучший синхронист страны. Неужели ты позволишь избалованному мажору растоптать твое призвание одним росчерком пера?
В висках гудело от ярости. Ловушка захлопнулась с идеальной, безжалостной точностью. Соколовский использовал колоссальный административный ресурс своей семьи, чтобы загнать меня в угол. Тридцать дней. Тридцать дней в одном замкнутом пространстве старинного особняка под его непосредственным началом.
В этот самый момент тяжелая дубовая дверь кабинета бесшумно приоткрылась.
На пороге возник виновник надвигающегося кошмара.
Роман Соколовский выглядел так, словно вчерашнего публичного позора в Колонном зале никогда не существовало в природе. На нем был надет безупречный двубортный костюм графитового цвета от лучших итальянских мастеров, белоснежная сорочка с идеальной стойкой и темно-бордовый шелковый галстук. Он провел рукой по темным волосам, поправляя выбившуюся прядь, и только после этого посмотрел на меня. На левом запястье атташе победно поблескивал массивный золотой корпус фамильного «Бреге».
Его взгляд скользнул по моей напряженной спине, и на красивых, четко очерченных губах расцвела сытая, торжествующая ухмылка победителя, загнавшего дичь в расставленные силки.
— Доброе утро, Павел Сергеевич, — произнес Роман своим глубоким, бархатным баритоном, небрежно переступая порог и закрывая за собой дверь. — Прошу прощения за легкое опоздание. Утренние пробки на Садовом кольце сегодня просто чудовищные. Надеюсь, Надежда Николаевна уже ознакомилась с приказом руководства?
Он подошел к столу легкой, хозяйской походкой и встал рядом с моим креслом, намеренно нарушая личное пространство. От него снова пахнуло горьковатым шафраном, сухим деревом и дорогим табаком.
Я медленно поднялась на ноги.
Мы оказались лицом к лицу. Мой взгляд встретился с его насмешливыми карими глазами. В их глубине плясали темные, торжествующие чертики. Он буквально наслаждался моим бессилием, ожидая слез, мольбы о переводе или унизительной капитуляции.