Мажор на спор с переводчицей

Глава 6

Я повернула папку приказом к Воропаеву. Соколовский ждал моей просьбы об освобождении; я улыбнулась ему той вежливой улыбкой, с которой делегациям предъявляют встречные условия.

— Приказ я прочитала, господин атташе, — произнесла я, указав на подпись под приказом. — И я принимаю это назначение. Защита интересов государства и сохранение национального культурного достояния для меня всегда стояли неизмеримо выше личных антипатий и капризов случайных попутчиков.

Уверенная ухмылка на лице Романа слегка остыла. В его взгляде мелькнуло мимолетное удивление.

Я повернулась к Воропаеву, открыла свою рабочую папку и вынула два чистых листа. После вчерашней угрозы я всю дорогу перебирала условия, при которых соглашусь иметь с Соколовским дело. Теперь оставалось записать их.

— Однако, Павел Сергеевич, ввиду чрезвычайной сложности проекта, я требую утвердить встречный протокольный регламент взаимодействия внутри рабочей группы.

Воропаев с любопытством поднял бровь. Роман напрягся, его плечи под графитовым сукном пиджака окаменели.

— Изложите ваши пункты, Надежда Николаевна, — попросил директор.

Я сделала полшага назад, четко очерчивая границу, и начала чеканить свои условия, глядя исключительно на Соколовского —

— Пункт первый. Физическая дистанция. Протокольная дистанция вытянутой руки соблюдается господином руководителем группы неукоснительно и в любых обстоятельствах. Никаких случайных прикосновений, никаких попыток сокращения пространства в коридорах и переговорных залах.

Желваки на скулах Романа нервно дернулись.

— Пункт второй, — продолжала я, повысив голос на полтона. — Временной и пространственный регламент. Общение между нами происходит строго с девяти ноль-ноль до восемнадцати ноль-ноль исключительно в официальных переговорных комнатах Дома приемов в присутствии членов французской делегации либо протокольной группы. Любые рабочие контакты за пределами этих стен, включая неформальные ужины, кофе-паузы тет-а-тет, вечерние звонки или визиты, приравниваются к нарушению служебной этики и влекут мой немедленный рапорт на имя министра с фиксацией домогательств на рабочем месте.

Соколовский шумно втянул носом воздух. Его пальцы, сжимавшие кожаную папку, побелели.

— Ты с ума сошла? — глухо, с угрозой процедил он сквозь зубы. — Какие домогательства? Ты в своем уме, Лебедева?

— Надежда Николаевна, господин атташе, — невозмутимо поправила я, даже не моргнув. — Это пункт третий нашего регламента. Обращение между нами ведется исключительно по имени и отчеству, на «вы» и в строгом соответствии с дипломатическим рангом. Никаких фамильярностей, никакого дворового жаргона и никаких попыток лингвистической самодеятельности. Все реплики нашей стороны на французском языке предварительно визируются мной в письменном виде. Без моей подписи ни одно ваше слово не выходит за рамки служебных записок.

В кабинете повисла звенящая тишина.

Я записала три пункта и переписала их на второй лист. Пока Соколовский читал, Воропаев дополнил условия строкой: сверхурочная работа — по отдельному согласованию и с моего согласия. Старый дипломат с трудом сдержал усмешку в седых усах.

— Пункты разумные, обоснованные и полностью соответствуют духу строгой государственной дисциплины, — веско произнес Воропаев, решительно беря массивную перьевую ручку.

Директор размашисто расписался на обоих экземплярах и с глухим стуком припечатал бумагу круглой гербовой печатью департамента.

Один экземпляр он оставил у себя, а второй протянул мне.

— Регламент утвержден и вступает в силу немедленно. Приступайте к исполнению обязанностей, коллеги. Французская делегация прибывает на Спиридоновку завтра ровно в десять утра.

Я приняла заверенный документ, аккуратно убрала его в кожаную папку и защелкнула стальной замок.

Затем повернулась к застывшему атташе.

Роман смотрел на меня взглядом раненого тигра. Его темные глаза пылали неистовой смесью ярости, уязвленной гордости и внезапного, незнакомого ему доселе азарта. Он понял, что простая девчонка из стеклянной будки вовсе не испугалась его капкана. Она намертво связала его по рукам и ногам его же собственными должностными цепями. Вся его самоуверенная стратегия легкого соблазнения разбилась о гранитный монолит официального регламента.

Тридцать дней. Часики его фамильной антикварной коллекции уже начали свой неумолимый ход, отсчитывая секунды до момента, когда раритетный золотой хронометр прадеда может навсегда уйти в чужие руки.

— До завтра, господин атташе, — с ледяной вежливостью произнесла я, слегка наклонив голову. — Ровно в девять ноль-ноль на крыльце Дома приемов. И не опаздывайте. Я крайне не люблю непунктуальных начальников.

Я дошла до двери, уже прикидывая, кому из секретариата отправить копию. Подпись директора следовало превратить в рабочий порядок до первой же попытки Соколовского его обойти.

За моей спиной тишину старинного особняка разорвал глухой, тяжелый стук кулака Романа Соколовского, в бессильном бешенстве обрушившегося на край дубового стола.

Первый раунд остался за мной. Но впереди нас ждали тридцать дней жестокой, изнурительной войны нервов под готическими сводами особняка на Спиридоновке. И я была готова драться до победного конца.

Смоленская-Сенная площадь встретила меня колючим, пронизывающим до самых костей осенним ветром. Низкие свинцовые тучи цеплялись за граненый шпиль высотки Министерства иностранных дел, словно клочья промокшей серой парусины. Вокруг огромного гранитного портала кружили в плотном утреннем водовороте дипломаты в темных пальто, референты с туго набитыми кожаными портфелями и молчаливые офицеры комендантской охраны. Мелкая водяная пыль оседала на полированном граните ступеней, превращая спешащих людей в размытые темные силуэты.

Я поглубже спрятала подбородок в шерстяной шарф и крепче перехватила ремень рабочей сумки. Внутри лежали мои главные инструменты, без которых я не мыслила своей профессиональной жизни. Профессиональные наушники синхрониста с тонким упругим оголовьем и мягкими амбушюрами, узкий блокнот со скорописью, где на плотных белых листах теснились причудливые значки стенографических сокращений, стрелки смысловых связей и фигурные скобки оговорок, а также любимая перьевая ручка с тяжелым стальным пером, заправленная темно-фиолетовыми чернилами.

За два дня на Спиридоновке я успела оценить пользу собственного регламента. Роман подавал тексты заранее, обращался ко мне по отчеству и всякий раз произносил его с таким нажимом, словно собирался обвинить мои родителей в чрезмерной любви к длинным именам. Я визировала формулировки и возвращала листы. Вчера он впервые спросил, почему я исправила именно этот оборот. Пришлось задержаться над объяснением — уже по моей воле.

Наутро французская делегация собиралась предъявить последнее возражение к соглашению об архивных фондах. Обычные консультации на Спиридоновке пришлось прервать: историки обнаружили разночтение в старой описи, на которую ссылались обе стороны. До вечера требовалось сверить ее с подлинной перепиской.

Накануне начальник Историко-документального департамента передал мне служебную папку. В переписке русских послов после Парижского конгресса 1856 года упоминалась передача усадебного собрания на хранение французским попечителям. В цифровой копии временное хранение превратилось в бессрочное владение. Нам предстояло поднять из спецхрана подлинные депеши Орлова, Киселева и Горчакова: выцветший посольский курсив, орешковые чернила, поправки на полях.

А самое сокрушительное известие ждало меня в третьем пункте служебного предписания.

В качестве временного технического помощника для разбора архивных фондов ко мне прикомандировали атташе Департамента государственного протокола Романа Соколовского.

Того самого Соколовского, которого я три дня назад отчитала в мраморной галерее Колонного зала. Руководить группой он продолжал, но порядок обращения с архивом определяла я. Воропаев вписал это в дополнительное поручение и отправил нам обоим. Роман ответил одним словом: «Ознакомлен». Даже в письме оно прозвучало сквозь зубы.

Я спустилась по широкой гранитной лестнице в цокольный этаж, приложила электронный пропуск к считывателю турникета и толкнула тяжелую дубовую дверь архивного спецхрана.

Пожилой дежурный архивариус Семен Ильич поднял седую голову от учетного журнала, поправил роговые очки на переносье и сочувственно покачал головой —

— Проходи, Надежда Николаевна. Распоряжение по твоему фонду поступило еще на рассвете. Шестой сектор, фонд тридцать восемь. Но учти, там вековая пыль, дела не поднимали с советских времен. И береги исторические автографы.

— Спасибо, Семен Ильич, за фонды не беспокойтесь, — тепло улыбнулась я, расписываясь в журнале доступа. — Мы вернем все в идеальном порядке.

В огромном хранилище царило вековое, гулкое безмолвие.

Помещение с высокими сводчатыми потолками тонуло в полумраке. Вдоль стен уходили под самый потолок пятиметровые резные стеллажи из темного мореного дуба, заставленные бесконечными рядами серых архивных коробок, толстых переплетенных реестров и связок пожелтевших дел. В прохладном, сухом воздухе книгохранилища стоял ни с чем не сравнимый аромат минувших эпох. Терпкий запах ветошной тряпичной бумаги, нотки натурального вишневого сургуча, сухого столярного клея и застывшей книжной пыли. На массивных дубовых столах для исследователей дремали старинные лампы с темно-зелеными стеклянными плафонами, отбрасывавшими ровные изумрудные пятна на полированное сукно.

Я сняла пальто, повесила его на плечики в узкий металлический шкаф и взглянула на круглые бронзовые часы над арочным входом.

Стрелки показывали ровно девять утра.

Тяжелая дубовая створка с глухим скрипом отворилась, и в благоговейную тишину зала ворвался шум чужих шагов.

В архив вошел Роман Соколовский.

Он двигался той самой вальяжной, скользящей походкой избалованного светского хищника, которая с первой секунды нашего знакомства вызывала во мне непреодолимое желание опустить перед его носом шлагбаум. На нем было расстегнутое кашемировое пальто верблюжьего оттенка, безупречно сшитый темно-синий шерстяной костюм тончайшей итальянской шерсти и белоснежная сорочка индивидуального пошива с расстегнутым у горла воротником. На загорелом запястье холодным золотым блеском переливался массивный швейцарский хронограф на тяжелом металлическом браслете. В воздухе вокруг него поплыла густая, теплая волна шлейфового мужского парфюма с нотами кедра, мускатного ореха и сухого табака.

На холеном породистом лице застыло выражение ленивой светской скуки. В длинных ухоженных пальцах он лениво покручивал тонкий золотистый смартфон последней модели.

— Доброе утро, Надежда Николаевна, — протянул он бархатным, глубоким баритоном, в котором звенела неприкрытая светская насмешка. — Надеюсь, вы не слишком истосковались в этом готическом подземелье без общества живых людей? Мне передали, что министерское начальство решило подвергнуть меня суровому воспитанию и приставить к вам в качестве личного пажа. Я готов проявить истинно христианское милосердие и забыть нашу прошлую перепалку. Предлагаю разумный компромисс. Мы прямо сейчас заказываем сюда горячий завтрак и нормальный кофе из кондитерской на Арбате, а эту вековую труху сгружаем на плечи штатных архивных практикантов. За мой счет, разумеется.

Глава 7

Я медленно оторвала взгляд от журнала учета фондов, положила перьевую ручку на хрустальную подставку и скрестила руки на груди. Мой взгляд скользнул по его безупречным стрелкам на брюках, по шелковому платку в нагрудном кармане и остановился на его самодовольных темных глазах.

— Доброе утро, Роман Александрович. Начнем с базовых дипломатических реалий. Во-первых, документы, хранящиеся в этом зале, обладают статусом государственной тайны особой важности, а вовсе не трухи. Во-вторых, штатные архивисты не обязаны владеть французской скорописью девятнадцатого века и расшифровывать почерк послов императора Наполеона Третьего. В-третьих, вы прибыли сюда вовсе не в качестве почетного гостя или щедрого мецената, но в статусе младшего технического помощника.

Роман насмешливо прищурился, сделал шаг вперед и небрежно оперся ладонью о край моего дубового стола. Он наклонился так близко, что я отчетливо увидела крошечную золотистую крапинку в радужке его правого глаза и почувствовала тепло его дыхания на своей щеке.

— Бросьте, Надежда, — тихо произнес он, понизив голос до вкрадчивого шепота, от которого обычно теряли рассудок дебютантки на светских раутах в Метрополе. — Вы ведь взрослая, практичная девушка. Неужели вы всерьез думаете заставить меня таскать пыльные коробки? Одно мое слово первому заместителю министра, и нас обоих отпустят по домам с министерской благодарностью за примерное выполнение задания. Зачем разыгрывать эту дешевую педагогическую драму?

Внутри меня всколыхнулась холодная, прозрачная злость. Вся эта порода золотых мальчиков искренне полагала, что любые правила в этом мире созданы исключительно для низших чинов, а их родословная дает право презирать честный профессиональный труд.

— Во-первых, господин атташе, уберите руки с архивного стола, полировка тысяча восемьсот восьмидесятого года не переносит следов дорогого лосьона после бритья, — отчеканила я ледяным голосом. — Во-вторых, если ваш благородный гнев так силен, можете звонить прямо сейчас хоть министру, хоть председателю правительства. Однако служебную аттестацию по итогам сегодняшней смены подписываю лично я. Если в бланке появится формулировка о полной профнепригодности атташе Соколовского к полевой протокольной работе с первоисточниками, ваша обещанная осенью долгосрочная командировка в Женеву накроется медным тазом. Вместо Швейцарии вас распределят третьим секретарем в консульский пункт за полярным кругом. Будете заверять визы для оленеводов при температуре минус сорок пять градусов.

Улыбка мгновенно сползла с его лица.

Роман выпрямился во весь свой немалый рост. Его темные глаза полыхнули искренним возмущением, челюсти сжались так, что на скулах проступили твердые узлы мышц. Он явно не ожидал, что хрупкая девушка в строгой шерстяной юбке и сером джемпере станет говорить с ним на языке жестких ультиматумов.

— Вы невероятно мстительны, Надежда Николаевна, — сквозь зубы процедил он.

— Я просто добросовестно выполняю служебную инструкцию, Роман Александрович. А теперь перейдем к технике безопасности и правилам внутреннего распорядка. Правило первое. Полная цифровая изоляция. Положите ваш телефон в ячейку номер семь.

Я выдвинула ящик стола и положила перед ним тяжелый латунный ключ с номерком.

Роман посмотрел на блестящий золотистый корпус своего аппарата, затем на меня. В его взгляде читалась ярость загнанного в угол светского волка. Для человека его круга расстаться со смартфоном означало лишиться связи с внешним миром, биржевыми котировками, закрытыми клубными чатами и постоянным потоком светских сплетен. Но перспектива полярной тундры вместо европейских дипломатических приемов подействовала безотказно.

С глухим металлическим щелчком телефон исчез в сейфовой ячейке. Ключ со звоном упал на полированную столешницу.

— Телефон сдан, строгий комендант, — бросил он с саркастической усмешкой. — Что дальше по вашей программе перевоспитания?

— Правило второе, — я развернула перед ним торчащие из свертка завязки и достала из вещевого шкафа объемистый сверток из плотного темно-синего хлопчатобумажного полотна и опустила его на край стола. — Рабочая форма одежды и сохранение исторического фонда.

Роман брезгливо подцепил край ткани двумя пальцами и развернул сверток.

Его лицо вытянулось в неподдельном ужасе.

Перед ним покачивался длинный казенный халат на грубых завязках с двумя огромными накладными карманами на животе, сшитый из плотного темно-синего сатина. К халату прилагалась пачка тонких белых перчаток из хлопчатобумажного трикотажа.

— Вы надо мной издеваетесь? — глухо спросил он, оглядывая синее полотнище так, словно ему предложили надеть мешок из-под картошки. — Я не надену этот балахон портового грузчика. У меня костюм индивидуального пошива из шерсти викуньи. Сорочка сшита в старейшем ателье на заказ.

— Ваш индивидуальный пошив покроется черной жирной архивной копотью через пять минут пребывания на верхнем ярусе стеллажей, — невозмутимо ответила я, надевая свои собственные белые перчатки. — На коробках фонда Крымской войны лежит вековая пыль московских отопительных сезонов. Выбирайте сами. Либо вы надеваете спецодежду, либо стираете сорочку за тысячу евро в раковине туалетной комнаты. Выбирайте. Через десять минут дежурный архивариус начнет выдачу дел.

Роман тяжело выдохнул, зажмурился на секунду, словно собираясь с духом перед прыжком в ледяную воду, и сдернул с плеч кашемировое пальто.

Его широкие плечи с явным скрипом швов протиснулись в узкие проймы казенного халата. Плотная сатиновая ткань натянулась на его мускулистой груди, тесемки завязались нелепым кривым узлом на боку, а белоснежные манжеты с золотыми запонками сиротливо выглядывали из коротковатых рукавов. Завершили этот блистательный наряд белые нитяные перчатки, которые с трудом налезли на его длинные пальцы, обнажая широкие запястья с тяжелым золотым хронографом.

Я прикусила изнутри нижнюю губу, чтобы не расхохотаться во весь голос. Первый красавец столичного дипломатического бомонда, гроза светских львиц и завсегдатай закрытых лож выглядел сейчас как неуклюжий санитар из районной поликлиники.

— Ну как, Надежда? Достаточно смиренно для младшего научного сотрудника? — с горькой усмешкой спросил он, картинно разведя руки в стороны.

— Вполне сносно для первого дня исправительных работ, — мило улыбнулась я, беря в руки учетную ведомость. — А теперь за мной. Шестой сектор, фонд номер тридцать восемь. Начнем с подъема коробок с депешами графов Орлова и Киселева. И держите спину прямо, Роман. Вам сегодня предстоит множество неожиданных физических открытий.

Шестой сектор архива напоминал грандиозное ущелье между циклопическими утесами из темного мореного дуба. Стеллажи взмывали вверх на добрых пять метров, теряясь в густой тени сводчатого потолка. Вдоль полок тянулись начищенные стальные рельсы, по которым с глухим чугунным урчанием перекатывалась тяжелая передвижная стремянка с поручнями и площадкой наверху.

Я сверилась с пожелтевшей учетной карточкой и указала рукой на самый верхний ярус дальнего пролета.

— Фонд номер тридцать восемь, опись два, связки с сороковой по сорок четвертую. Личная переписка чрезвычайного посла графа Орлова из Парижа за весну тысяча восемьсот пятьдесят шестого года. Каждый архивный короб весит около восьми килограммов. Снимайте предельно аккуратно, двумя руками, не допуская перекоса крышек. Тряпичная бумага очень хрупкая, а сургучные печати на конвертах крошатся от малейшего неосторожного движения.

Роман задрал голову, оглядывая высокую полку, и тяжело вздохнул. Его холеное лицо выражало смесь глубокого экзистенциального отчаяния и уязвленного мужского гонора.

— Вы сознательно выбрали полки под самым потолком, Надежда Николаевна? Признайтесь честно, вы просто жаждете увидеть, как атташе Соколовский с позором свернет себе шею на глазах у изумленной архивной общественности.

— Не приписывайте мне собственных кровожадных фантазий, Роман Александрович. — Я указала на номер нужной полки. — Вон ваша цель. Просто дипломатическая история нашей великой державы творилась на очень высоком уровне. Поднимайтесь наверх и не жалуйтесь. Если силы покинут вас на полпути, я могу вызвать дежурного электрика со страховочным поясом, но тогда слава о вашей физической немощи облетит весь МИД задолго до обеденного перерыва.

Слово «немощь» подействовало словно удар рапиры.

Роман взялся за поручни. На третьей ступени пола халата зацепилась за колено; он поддернул ее и оглянулся, проверяя, видела ли я. Я смотрела в ведомость — слишком старательно. Он хмыкнул и продолжил подъем. Под тонкой тканью двигались мышцы спины, и цифры в моей ведомости на мгновение потеряли смысл.

Добравшись до верхней площадки, он уперся ногами в перекладины, дотянулся до пыльного картонного короба и с усилием потянул его на себя.

— Первый пошел, — глухо бросил он сверху, осторожно спускаясь на три ступени вниз и передавая мне массивный серый ящик, перевязанный выцветшей льняной тесьмой.

От короба пахнуло сухой, въедливой волной вековой пыли, от которой в горле мгновенно запершило. Я приняла груз, аккуратно опустила его на сервировочную тележку и приготовилась принимать следующий.

Работа закипела. Один за другим Роман спускал с высоты тяжелые архивные массивы. Через сорок минут непрерывных подъемов и спусков его лоск начал стремительно растворяться в суровой реальности физического труда.

С его лба градом катился пот, смывая остатки утреннего парфюма. Идеальная челка промокла, растрепалась и налипла на виски. Белоснежные манжеты сорочки, неосмотрительно выбившиеся из рукавов халата, покрылись широкими серыми маслянистыми разводами вековой угольной гари. Дыхание его стало тяжелым, прерывистым, но он упорно продолжал карабкаться по лестнице, не позволяя себе ни секунды передышки.

На пятом коробе раздался сухой металлический скрежет и тихий, яростный вскрик.

Роман замер на средней ступеньке стремянки, прижимая правую руку к груди и сдавленно ругаясь сквозь зубы на чистейшем французском языке.

— Что случилось? — встревоженно спросила я, подходя к подножию лестницы.

— Черт бы побрал эти средневековые кандалы! — прохрипел он, соскакивая на паркет и судорожно стягивая с правой руки белую нитяную перчатку.

Я подошла ближе, заглядывая через его широкое плечо.

На старинной картонной папке с золотым тиснением намертво заело тугую стальную скобу скоросшивателя, покрытую толстым налетом рыжей ржавчины. Роман попытался отжать металл большим пальцем, ржавая скоба сорвалась и с хрустом содрала край ногтя прямо под корень. На подушечке пальца медленно набухала темная, густая капля крови, пачкая край белоснежной сорочки.

— Мой салонный маникюр за бешеные деньги, — процедил он с неподдельной тоской во взгляде, разглядывая изувеченный палец. — Еще полчаса в этом прекрасном заведении, и я превращусь в однорукого инвалида без права выезда за границу.

Глава 8

Я не смогла сдержать короткой улыбки, но тут же придала лицу максимально строгое выражение.

— Не драматизируйте, господин атташе. Царапина на пальце еще ни разу в истории не приводила к ампутации. Стойте смирно и не капайте кровью на опись фонда особой важности.

Я быстро подошла к настенной аптечке первой помощи, достала флакон с перекисью водорода, ватные диски и рулончик бактерицидного пластыря. Вернувшись к столу, я взяла его пострадавшую ладонь в свои руки.

Его пальцы оказались горячими, твердыми и сильными. На подушечках явственно прощупывались плотные мозоли от фехтовальной рапиры и тяжелого руля автомобиля. Когда я прижала смоченный шипящей перекисью ватный диск к содранной коже, Роман едва заметно вздрогнул, но не отдернул руку.

Мы стояли в полуметре друг от друга под ровным изумрудным светом настольной лампы. В тишине хранилища было слышно лишь мерное гудение вентиляционных труб и тяжелый стук бронзового маятника настенных часов. Я чувствовала на своих опущенных ресницах его пристальный, обжигающий взгляд.

— У вас удивительно легкие и теплые руки, Надежда Николаевна, — тихо произнес он, и в его голосе впервые за все время нашего знакомства не прозвучало ни капли сарказма или насмешки. — Они совершенно не вяжутся с вашим суровым характером беспощадного инквизитора.

— Профессиональный синхронный перевод требует предельной аккуратности, выдержки и абсолютного самообладания. — Я заклеила ранку телесным пластырем. Роман попробовал согнуть палец; я придержала край полоски, чтобы он приклеился. — Если психовать и дергаться при каждом неожиданном повороте чужой речи, в эфире начнется хаос. Готово. Можете надевать свежую перчатку и продолжать трудовые подвиги.

Роман посмотрел на свой заклеенный палец, затем медленно поднял глаза на меня. Уголок его губ дрогнул в кривой, но на сей раз удивительно открытой и теплой улыбке.

— Спасибо, сестра милосердия. Долг зафиксирован в моем личном протоколе.

Он натянул чистую перчатку и снова повернулся к высокой стремянке.

Оставался последний, самый массивный короб под номером сорок четыре. В нем хранилась секретная черновая переписка чрезвычайного посла графа Киселева с министром иностранных дел Франции графом Валевским. Ящик стоял на самом краю верхней полки, зажатый между двумя тяжелыми томами дипломатического ежегодника.